aD MARGINEM

"АРМЯНСКИЙ ВОПРОС" В "МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЯХ" -1

Hamatext публикует серию статей главного редактора наиболее влиятельной в 60-ых гг. 19 века газеты «Московские ведомости» (которую современники называли «русской «Times») М.Н. Каткова от 1865 года,  с утверждениями об опасном для империи положении дел в российском Закавказье и признаках армянского и грузинского сепаратизма. Статус издания, исторический фон, полемический характер статей, так же как непосредственный отклик на них в армянской среде делают их чрезвычайно интересными.

С 1858 года редактор журнала «Русский Вестник» (где были впервые опубликованы романы «Война и мир», «Казаки», «Анна Каренина» Л. Толстого, «Преступление и наказание», «Идиот», «Братья Карамазовы» И. Достоевского и т.д.), с 1863 г.  редактор газеты «Московские ведомости», Катков стал одним из наиболее видных и влиятельных публицистов эпохи после энергичного освещения им Польского восстания 1863 года и национального вопроса в империи. Публицистика Каткова наметила и во многом идейно возглавляла фундаментальную трансформацию, которая началась в Российской империи - в целом как реакция на распространение идеологии революционно-национальных движений, подрывающих легитимность традиционных монархий в Европе,  и в частности как реакция на польское восстание. Российское государство сделало важный идейный и практический  шаг от династической в сторону квазинациональной империи, оценив значение и общественную поддержку риторики русского национализма, направленную против другого, польского национального элемента в империи, а также рассматривая данную риторику как новую основу легитимности правящей династии. В данном контексте, катковское издание обращается к «Армянскому вопросу»  наряду с другими национальными вопросами, которые воспринимались как искусственно провоцируемые, но чреватые опасностью для империи уже сейчас (польский) или в будущем (финский, «украинофильский» и т.д.).

Именно издание Каткова на высоком уровне влиятельнейшего в стране периодического издания впервые публично поставило проблему, которую можно назвать «Армянским вопросом» в Российской империи. На фоне статьи Каткова можно ознакомиться с характерной аргументацией и реакцией центра (центра как в политическом, так и интеллектуальном смысле), а с другой стороны – с ориентацией армянских деятелей этой эпохи и проследить глубокий конфликт, который вызвала европейская идеология национального движения между представителями традиционных элит и оспаривающими их авторитет новыми активистами.

 

№194

Москва, 4 сентября

Ниже, в Последней Почте, мы сообщает известия, что 15 августа был объявлен в Тифлисе Рескрипт Его Императорского Высочества Наместника на имя генерал-лейтенанта князя Орбелиани, напечатанный нами третьего дня. Таким образом можно считать поконченным то дело, не имевшее в сущности политического значения и принявшего серьезные размеры единственно потому, что буйная толпа в продолжении целого дня 27 июня имела возможность ходить из одного конца города в другой, производя бесчинство и не встречая препятствий. Благомыслящие люди Тифлиса будут довольны тем окончанием дела, которое ныне дано ему; их желания ограничатся теперь тем, чтобы причины и обстоятельства беспорядков были раскрыты вполне и правдиво доведены до сведения Августейшего Наместника. Были ли какие-либо существенные причины народного раздражения против городского головы и в особенности против тифлисского губернатора? С какой стороны были сделаны попытки воспользоваться тим раздражением для возбуждения беспорядков? Где были напечатаны, кем были распространяемы объявления о налогах с кур, на кушаки и т.п. В самом волнении не было, как можно заключить по многим признакам, ничего политического, но те лица, которыми были напечататны помянутые объявления, должны были руководствоваться какими-нибудь иными признаками кроме неудовольствия на дороговизну мостовых и вообще на городское хозяйство; они должны были руководствоваться политическим зложелательством.

        

Речь идет об «амкарском бунте» или «амкарском восстании» в Тифлисе в конце июня 1865 года,  поводом к которому стало установление дополнительных налогов. Организованные преимущественно амкарами, т.е. представителями городских ремесленных и торговых гильдий, они охватили более пятой части населения города и привели к серьезным столкновениям. В ходе двухдневных беспорядков были разгромлены дом городского главы Тифлиса Г. Шермазанова, убит собиратель налого Бажбеук- Меликов, а в столкновениях с жандармами и конными казаками были убитые и раненые. Только отстранение городского главы Шермазанова и отказ от налогов привели к восстановлению спокойствия.

С начала 50-х годов политика центра по отношению к региону претерпевает существенные изменения.  При административном упорядочении и централизации управления Кавказом падает роль местных социальных и экономических институтов. В течение десяти лет, предшествовавших беспорядкам, российская администрация активно обсуждает вопрос ликвидации амкарств. При этом аргументация имеет ярко выраженный ориенталистский окрас со ссылками на отсталость подобных институтов. Так, характерна оценка попечителя Кавказского учебного округа от 1856 г. барона Николаи, который требует ликвидации амкарств, характеризуя их как преступные организации, подлежащие самому строгому преследованию, а их руководителей как «глав тайных обществ», всячески избегающих исполнения законов. Намерение ликвидировать амкарства встречает серьезное сопротивление со стороны армянских элит.
С одной стороны, торговые элиты были тесно связаны с амкарами экономически, осуществляя скупку и продажу производимых ими товаров, в то время как ликвидация амкарств преследовала цель привязки региона к товарам, производимым в центральной России (один из наиболее болезненных вопросов этого периода - запрет беспошлинной транзитной торговли из Европы через Закавказье для привязки местной торговли к Нижегородской ярмарке, что вызывало многочисленные протесты наместнику со стороны армянского купечества). С другой стороны, интеллектуальные элиты считали важной социальную и культурную функции амкарств.

Наиболее активным борцом за сохранение амкарств был видный этнограф Ю.Ф. Ахвердов (член Кавказского отдела Русского географического общества, первый издатель песен Саят Новы). Кавказская администрация обращалась к нему  за консультацией по вопросу амкарств. В многочисленных записках директору канцелярии Кавказского наместничества А. Крузенштерну (изданных в 1883 г. в сборнике «Тифлисские амкары») Ахвердов доказывал, что амкарства выполняют широкий набор социальных функции (взаимопомощь, попечение о семьях покойных членов амкарств, организация городских праздников), их ликвидация приведет к обнищанию большей части горожан: «Из ста человек только пять или десять смогут продолжить свое беспечное существование: остальные будут вынуждены стать наемными рабочими у последних (если, конечно, будут приняты на работу), обреченные на лишения и вытекающие из них растление и преступность».

Вопрос сохранения амкарств в армянской среде этого периода получает также иное значение. Относительно крупные представители армянских торгово-промышленных кругов Тифлиса видели в амкарствах низовую основу своего преобладания в городской жизни, зарождающаяся армянская интеллигенция – важное условие, как материального благополучия городского армянского населения, так и поддержания особенной культуры тифлисского армянства в свете угроз ассимиляции. Именно по этой причине среди арестованных по амкарскому делу, помимо лидеров амкарских цехов, были также известные купцы  братья Измиряны,  А. Энфиаджянц.  Последний, будучи крупным торговцем и основателем табачного производства в регионе, был также владельцем крупной типографии, в которой издавались газеты «Журавль страны Армянской» и «Пчела Армении». Издания содержали на своих страницах материалы в защиту амкарств.

 

Нам уже приходилось говорить о некоторых печальных симптомах в делах Закавказья. Существование этих симптомов отрицать невозможно, хотя невозможно и видеть в них что-нибудь уже теперь опасное. В местных условиях нет никаких элементов для политического брожения, и если по временам оказываются его признаки, то в них обнаруживается лишь наше общее болезненное состояние, и притом болезненное состояние не только последних лет, но и эпохи гораздо более продолжительной. Там так же, как и во всех частях России настоящему поколению приходится расплачиваться за ошибки отцов своих. Было время – пока еще весьма недалекое – когда между Русскими и инородцами Закавказья не было недоразумений. Русская национальность занимала неоспоримо первенствующее положение в крае, и все находили это естественным, потому что русской силой извлечен этот край из внутренней анархии и полудикого быта; ею водворена в нем безопасность; русской кровью возрожден он к новой жизни, и только в единении с Россией открываются для него пути цивилизации и благосостояния. Русские приносили с собою в тот край свое природное добродушие и плотно сближались с туземцами. Простолюдин из Армян, Грузин и даже из Мусульман восточного Закавказья любит русского солдата и несравненно больше доверяет русскому начальнику, чем всякому другому; русский язык быстро водворяется в закавказских населениях и в Тифлисе, в простом народе, почти каждый ребенок говорит по-русски, чего еще 15 лет тому назад не было. Таков естественный ход дел, определяемый силой вещей, и он господствовал бы безраздельно, если бы не собственные наши ошибки…

 

В комментарии Каткова находит выражение широко распространенная для имперского мышления логика отрицания субъектности подчиненных групп. Суть ее состоит в отрицании способности подчиненных групп к самостоятельным действиям и прогрессу. В этой логике нарушение установленного порядка на имперской периферии может быть только результатом ошибок самой империи либо же наущением со стороны других, равнозначных ей акторов - великих держав. Эта логика довольно распространена и в современном российском политическом и социальном дискурсе, которая объясняет политические трансформации в  таких странах как Украина, Грузия, Сирия и т.д. вмешательством внешних могущественных сил, в первую очередь США.

Несостоятельна ссылка Каткова на спокойствие в недавнем прошлом. Если опустить сюжет Кавказской войны, ставшей наиболее продолжительной военной компанией Российской империи, в течение первой половины 19-го века в  регионе не раз вспыхивали серьезные волнения и восстания против российского управления. Из этой серии можно перечислить восстание 1812 года в Кахетии, восстание в Гурии и Имеретии 1819, беспорядки в Лори и Памбаке в начале 30-ых, беспорядки севанских крстьян в 1838 г, заговор грузинского дворянства 1832 года, целью которого была реставрация грузинской монархии, восстание в Гурии в 1841 году. Сразу после русско-турецкой войны вспыхнуло серьезное восстание в Мегрелии, подавленное силой лишь в 1857 году.  В 50-60-е выступления происходили в Мегрелии, Гурии, Имеретии и Картли. Конечно, происходившее в Закавказье не шло ни в какое сравнение по масштабу с польскими восстаниями 1830 и 1863 годов,  но утверждения Каткова об изменении ситуации в крае к худшему, как тенденции последних лет и необходимости принятия общегосударственных срочных и универсальных мер не выдерживает критики.

 

Если вникнуть в корень этих ошибок,то их нельзя не возвести к одной главной причине, - к слабости национального духа в нашей внутренней политике. Чем более всматриваться в дело, тем более будет обнаруживаться все пагубное, все отравляющее действие этой причины на наш государственный организм. Под ее влиянием возникла мысль, что надобно искусственными средствами привлекать туземцев на службу, и не только награждать за действительные заслуги, но и оказывать им любезности единственно потому, что они не Русские, а туземцы. Отсюда же возникла мысль, что надобно усиливать не русское коренное дворянство внутренних губерний, а инородческое дворянство окраин, что надобно даже создавать местное дворянство в тех окраинах, где его мало, и членам этого ново созданного дворянства оказывать предпочтение перед Русскими, вперяя в него взгляд, что оно само должно у себя считаться хозяином. Меры эти вовсе не вызывались требованиями или желаниями большинства местного народонаселения. Напротив, большинство народонаселения везде страдало от тих мер, а в Закавказье само дворянство роптало, видя, что вровень с ним ставят людей новых; населения, покорившиеся России и охотно повиновавшиеся русским долго не могли свыкнуться с обязанностью признавать иноплеменных им туземцев за своих начальников. Для чего же нужны были эти непопулярные и неуместные меры? Ни для чего иного, как для осуществления входивших тогда в моду теорий. Князь Воронцов был государственный человек, просвещенный и благонамеренный, смотревший далеко, как показывают его заботы о проведении южной железной дороги, но в его уме не было места для того, что называется национальной политикой. Он сам не чувствовал себя Русским, либерализм мог сказываться в нем пренебрежением к русскому имени. Где ни управлял он, везде оставлял он за собой семена неурядицы. Своими мерами вроде сооружения великолепной мечети близ своего дома в Алупке (маленькая православная церковь приютилась поодаль) он довел даже крымских татар для того, что они с гордостью говорили: «Я не Русский, я Татарин». Эту же самую правительственную систему приложил он к новому краю ему вверенному и одной из первых его мер было учреждение (на казенные деньги, конечно) армянского журнала.

 

Любопытно, что царская политика на Кавказе исходила из обратных предпосылок. Привлечение к  управлению и наделение общероссийским статусом грузинского дворянства и набор в администрацию служащих из «туземцев» российская администрация рассматривала как способ укрепления собственного авторитета и основ легитимности власти. Именно благодаря этой политике удалось заполучить лояльность групп, ранее выступавших против российской власти.

Еще в 1832 году грузинские дворяне-заговорщики намеревались  жестко расправиться со всеми  русскими чиновниками, а уже  в 1848 году в связи со «смутами» в Европе и угрозой их распространения в России в специальном Акте грузинского дворянства от 24 апреля 1848 года изъявляли полную покорность и готовность сражаться за интересы короны как в России, так и за ее пределами: «Представить ЕИВ наше общее, единодушное желание, чтобы, во изъявление таковых наших чувств, потребована была от нас служба и вне нашего края, в каких бы то ни было пределах, или за пределами государства, как бывало, цари наши призывали нас на службу даже поголовно в случае общей опасности, если бы беспорядки, волнующие Запад Европы, могли дойти до покушения против благосостояния государства, которому Грузия наша имеет честь принадлежать по завету наших Богопомазанников и по чувствам каждого ея обитателя».

Именно по этой причине с 40-ых гг. (т.е период кодификации грузинского дворянства и закрепления его широких привилегий) происходит коренная трансформация в характере восстаний в Грузии, которые теперь, все без исключения, носят крестьянский характер, а само грузинское дворянство всегда выступает на стороне российской администрации в их подавлении. Собственно, во многом сами восстания уже обусловлены сломом традиционных отношений между дворянами и их крестьянами в сторону укрепления власти первых.

Аналогичная политика привела к успеху на Северном Кавказе. Иерархические, управляемые знатью общества Северного Кавказа, представлявшие до российского покорения наиболее серьезную политическую и военную силу в регионе (Кабарда, Тарковское шамхальство) были покорены гораздо быстрее и эффективнее, нежели горские общины, традиционно управлявшиеся народным собранием, поскольку знать, взамен на высокий статус в имперской иерархии, пожизненную ренту и т.д. готова была выступить надежным гарантом сохранения и трансляции власти на «туземное общество».

Требование решительных мер было конкретизировано Катковым на примере польского случая. Катков был одним из немногих общественных мыслителей России, не только поддержавшим, но и подстрекавшим жесткую политику Виленского генерал губернатора Муравьева, прозванного в народе «Муравьев-палач»,с которым в переписке находился сам Катков. Рассматривая польскую угрозу как угрозу существованию самого российского государства, и считая политику «умиротворения» недопустимой в подобных условиях, Катков отрицательно относился и к политике Воронцова, наместника на Кавказе в 1844-1854 гг., которая казалась ему слишком мягкой по отношению к потенциальным угрозам империи. Убеждение Каткова в чрезвычайной реальности этой угрозы заставляло принимать на веру факты, достоверность которых была сомнительна. Так, упоминание армянской газеты, якобы издающейся на средства казны, касается полуофициального органа наместничества-  газеты «Кавказ».  Созданная в 1846 году по инициативе Воронцова для информирования местного населения и именно по этой причине газета на протяжении года помимо русского, публиковалась также на армянском языке. С 1847 года (т.е. за 18 лет до статьи Каткова) издание на армянском языке было прекращено, в то время как сама газета издавалась до 1918 года. Ирония судьбы состоит в том, что именно «Кавказ» стал в 1890-ых, при Василии Величко, рупором крайней армянофобии и руссого национализма. Об идейной эволюции ее главного редактора Величко русский публицист и литературный критик П.П. Перцов писал: «из космополита школы Стасюлевича он стал… националистом школы Каткова».

 

Последствия этой системы у нас перед глазами. Она широко разлилась по всему пространству Русского государства и отразилась во всех частях управления. Везде, где только отыскивался какой-нибудь инородческий элемент, в нем возбуждали стремления к отдельной жизни, в нем вызывали фальшивое и пагубное для него и для государства чувство превосходства над русским народом. Русское становилось симптомом всего дурного, униженного, обиженного.

Кому неизвестно, что до утверждения Русских за Кавказом, там не только не существовало цивилизации, но и простой безопасности, не только высших, в сравнении с русской, форм правления, но и чего-нибудь похожего на правильную администрацию? Кому неизвестно, что первая школа, устроенная за Кавказом, устроена русским правительством, что до прибытия Русских там не было ни дороги, ни торговли, что с небольшим полстолетия тому назад тамошнее сельское народонаселение находилось почти в положении кочевников и при первом известии о вторжении Лезгин, Персиян или Турок бросало свои жилища и уходило в леса и горы?...

 

  Известный историк советского периода Ашот Иоаннисян классифицировал армянские общественно-политические течения этого периода на четыре направления: клерикально-феодальное (клерикально-«агайское»(աղայական)), национально-охранительное, национал-либеральное и революционное. Критическое отношение к политике России в этот период характерно для национально-охранительного и революционного течений, в то время   как клерикально-феодальное течение, представленное  старой армянской аристократией России (Лазаревы) и церковью, разделяло оценки Каткова. Так, один из представителей этого направления, А. Араратян, писал: «Собственные цари наши не делали бы нам того, если были бы нашими правителями, что делает нам всемилостивое и все заботливое государство русское сегодня…прежде учением, пищей и образованием, и затем щедростью в награждении дарами, орденами и разными пышными должностями».

Эта оценка, которая в 30-е - первую половину 50-х не вызывала возражений среди армянских деятелей (представленных Лазаревыми и церковью), в начале 60-ых гг. уже находит оппозицию. У тех, кто получал современное светское или даже духовное образование, существенно трансформировались представления как о роли личности в жизни общества, так и о функциях церкви и государства, новые представления вступали в конфликт с существующей реальностью. Права, которые ранее казались проявлением милости государства, уже воспринимались как недостаточные. Важное значение имел также конфликт, между просветительскими установками новых социальных групп и старых армянских элит, которые вовлекались в рьяную борьбу с этими группами и их реформистскими амбициями, активно используя моральную и административную поддержку российских властей.

Лояльность армян  была вызвана тем сравнительным преимуществом,которое принесла российская администрация по сравнению с прежними персидским или османским режимами. Однако сравнение с Европой, уже выявляло многочисленные недостатки российской системы администрирования и те ограничения, которая она устанавливала перед просветительскими установками новых групп.

Недовольство политикой России возникало и на другом, национально-культурном полюсе. Европейское образование (например, немецкое образование российского Дерпта) знакомило армянских студентов с гердеровскими идеями национальной культуры и традиции. Если в глазах прогрессистски настроенных лиц традиции представали  варварскими и азиатскими, то некоторые новые деятели воспринимали культуру народа, как аутентичную ценность, постепенно исчезающую в результате внутренней политики империи. Не случайно они интересовались этнографией и историей: активный защитник амкаров Г. Ахвердов, будучи одним из первых действительных членов Кавказского отделения императорского географического общества, занимался армянской этнографией и впервые опубликовал песни Саят Новы, А. Ерицов интересовался обрядами древней Армении, Энфиаджянц - собиранием старинных книг, А. Александрян - тифлисским диалектом и т.д.  Не случайно, как отмечает А. Иоаннисян, и то, что тифлисские представители именно этого типа общественных деятелей проявили высокую активность в период амкарского восстания.

Другим важным событием, повлиявшим на ориентацию армянских групп, стало введение под давлением европейских держав сводов законов для религиозных «меньшинств» Османской империи, в том числе «Национальной Конституции» («Ազգային սահմանադրություն») в 1860 г., для османских армян, что породило надежды на модернизацию, как самой империи, так и жизни немусульманских сообществ. Часть армянских идеологов этого периода (М. Агабекян, Г. Патканян и др.) теперь воспринимает именно Полис в качестве центра армянской культуры, или, как писал Г. Патканян: «Афины нашей национальности, опора нашего патриаршего престола, центр наших будущих самых вожделенных ожиданий».

Именно в этом контексте отмеченное выше недовольство и неоправдавшиеся ожидания делали эти социальные группы восприимчивыми к европейской или внутрироссийской критике недостатков империи, применению такого же подхода к армянским реалиям. Так,  бывший издатель тифлисской газеты «Журавль страны армянской», прекратившей существование в 1863 г. из-за конфликтов, связанных с критикой «Положения» 1836 г., Маркос Агабекян, уже перебравшись в Полис (Стамбул) и как бы возражая аргументам Каткова, в том же 1865 г. пишет:

«Можно ли встретить год, когда на дороге из Тбилиси в Ереван, Шемаху, Карабах или Александрополь не встречались бы группы разбойников, и можно ли вспомнить такое лето, когда не было бы убитых на этих дорогах и даже в самом Ереване или Тбилиси? Что это за мир такой, который воцарился в кавказских уездах? Неужели не находят больше у женщин из кварталов украденные кольца? Неужели уездные судьи, с годовым окладом в 300 рублей больше не становятся хозяевами достояния в тысячи рублей? Неужели приставы с небольшим жалованьем больше не строят громадных усадеб?». Далее они пишет: «С сожалением говорим, что есть много истин, о которых в России нельзя ни написать, ни сказать, и в страхе сибирских морозов, большинство людей уносят эти инстины с собою в могилу». Сравнивая положение армян в Османской империи и Российской, Агабекян пишет: «В России народ армянский имеет только отдельную духовную жизнь и составляет отдельное сообщество, политическое же и национальное по местному и государственному законам есть русское. В Турции вместе с духовным он имеет и национальное, политическое же рождается или родится вместе с аналогичным у других народов…В России армянское сообщество только духовное, и это духовное содружество в свою очередь, со всех сторон находится под давлением русского национального, духовного и политического элементов. Как в Турции какой-нибудь армянин или другой христианин меняет свою духовную принадлежность на ислам, тем самым разрывая свою связь со своим сообществом и в национальном, и в духовном смысле, точно так же в России, если какой-нибудь армянин или турок (речь об азербайджанцах, - прим. Hamatext), меняет свою духовную принадлежность на русскую, он тем самым прекращает быть членом своего национального или духовного сообщества».

Другой известный издатель 60-ых гг., перебравшийся из Измира вначале в Тифлис, и затем в  Париж и Манчестер,  К. Шанхазарян в 1863 г., отмечает: «Если бы притеснения и взятки русских чиновников каждую минуту не разграбляли бы их, армяне были бы сравнительно счастливы и наслаждались бы спокойствием и безопасностью… Поскольку этот порок русских чиновников продолжит существовать, положение крестьян никогда не станет лучше нынешнего. Общественное воспитание в России в целом очень ограниченно и доступно только части народа, раб же или крестьянин обречены на вечное пребывание в невежестве».

 

Все, что есть похожего на цивилизацию в том крае, есть следовательно результат и творение русского господства; всем, начиная от неприкосновенности религии и безопасности имущественной и личной, с существования на Риони пароходства и до работ на строящейся железной дороге, закавказский край обязан исключительно русскому владычеству, русской цивилизации.

 

Здесь Катков использует чрезвычайно характерную для колониальной риторики аргументацию о цивилизаторской миссии империи. Британская, французская, российская и др. империи широко использовали этот миф в обосновании легитимности управления колониями. С другой стороны, этот же миф использовался местными коллаборационистами - противниками национальных движений. Была ли доля истины в этих мифах? Безусловно, именно через российское посредничество Южный Кавказ  был европеизирован. Железная дорога, образование, театры, города с прямолинейной планировкой, европейская ахритектура, современная медицина и ликвидация перманентных эпидемий др. были связаны с включением региона в состав Российской империи. Чем дальше, тем более контрастировал облик присоединенных к России регионов Южного Кавказа при сравнении с соседними регионами Османской и Персидской имеприй. Российская власть, несомненно, также внесла порядок и мир после довольно продолжительного периода хаоса, связанного с децентрализацией Персидской империи и продолжительными войнами региональных политий (грузинских царств, мусульманских ханств, различных кочевых тюркских и курдских групп), сопровождавшихся опустошительными походами дагестанских горцев, приведших в совокупности к беспрецедентно резкой деопопуляции всего региона. При этом, беспорядок,предшествовавший российскому завоеванию региона, не был имманентным. С завершением длительной череды персидско-турецких войн в 1639 году до 20-ых гг. 18 века Закавказье также пользовалось периодом спокойствия и стабильности, о котором можно судить, например, по первому, после 14 века,  всплеску строительной деятельности в персидской части Армении. Именно в этот период были построены или капитально перестроены значительное количество известных монументов - Эчмиадзинский собор (капитально перестроен), Хор Вирап, Сурб Карапет в Нахиджеване, Сурб Степанос Нахавка (Дарашамб), церковь святого Фаддея в Артазе, Астапатский монастырь в Нахиджеване, десятки церквей в Гохатне (Агулис, Цхна, Шорот и т.д.), Чарекаванк, Большая Татевская пустынь, церковь Ерек Манкунк в Арцахе и большое количества сельских церквей по всей северо-восточной Армении (Сюник, Арцах, Гардманк, Лори, частично- Айрарат и Вайоц Дзор). Перемирие этого периода также создало предпосылки для укрепления демографической базы усилившисхя к началу 18 века армянских меликств Арцаха и Сюника. Именно поэтому функция установления мира и спокойствия, приписываемая Катковым  исключительно России, была свойственна и политике персидских властей в периоды сильной централизованной власти.

Возвращаясь к теме модернизации окраин еще более важен следующий вопрос: были ли реальные альтернативы этой политике, т.е. могла ли империя достаточно долго по своему усмотрению не развивать колонии и окраины? Это чрезвычайно важный вопрос.

Развитие коммуникации в регионе, о которых пишет Катков,  всегда обосновывалось либо военными задачми (строительство Военно-Грузинской или Военно-Сухумских дорог), либо же экономическими (например, план Воронцова о проведении южной железной дороги, с целью облегчить перевозки местного сырья в центральные регионы России. Просвещение местного населения преследовало цель улучшения управляемости – поскольку причиной буйств и неспокойствия туземцев считались их отсталость и дикость. Сохранение больших социальных и культурных дистанций между управляемыми и управляющими группами потребовало бы от империи слишком больших затрат ресурсов, либо уничтожения или изгнания местного населения (именно данный аргумент был принят во внимание после долгих обусждений с 20-ых по 40-ые гг. 19 века по вопросу модели управления регионом, схожей с европейским колониальным управлением). Прикубанские ногайцы, татары Приазовья, черкесы Северо-Западного Кавказа были уничтожены либо изгнаны в ходе расширения Российской империи на юг. Сам Катков писал об этом с нескрываемым удовольствием, отмечая, что благодатный край был очищен от диких и непокорных жителей, мешавших установлению твердой российской власти в регионе: «И вот теперь эти величавые долы Кавказа очищены от полудиких и разбойничьих орд, которые там гнезидились; вся правая сторона ее, склонившаяся к Черному морю, во всех отношениях особенно важная, теперь вполне открыта для гражданственности и ждет мирных населений, которые могли бы воспользоваться ее богатствами и дарами ее климата».

У всех империй 19-20 веков в этом плане были две альтернативы- либо модернизация управляемых окраин и создание модели социальных отношений, характерных для метрополии (что также позволяло готовить универсальную и мобильную бюрократию как для центра, так и для окраин), либо же установление жестких социальных и цивилизационных границ между управляющей и управляемыми группами.  Там, где метрополия была отделена от колонии большими географическими преградами (например, морем), вторая модель могла быть временно стабильной. Однако при отсутствии географических преград социальная изоляция завоеванных групп была чрезвычайо трудной. Яркий пример - США, экспансия которых на запад сопровождалась попыткой социальной и географической изоляции групп индейцев. Неудачи политики эффективной сегрегации приводили к уничтожению и изгнанию подчиненной, но не модернизируемой группы. В случае с Российской империей и Кавказом подобная политика, которая также проводилась в конце 18- первой половине 19 веков ( и привела к самой затяжной в истории империи Кавказской войне), стала невозможной по причине значительной плотности и многочисленности окраинных групп, которые имели также внешнюю политическую и военную поддержку.

Установление и закрепление сильных культурных и политических дистанций также ограничивало степень контроля империи над регионом и возможности экономической эксплуатации ее ресурсов.  Представление о цивилизаторской миссии, которое служило легитимации расширения империи, на самом деле являлось следствием экономических и политических интересов.


 С другой стороны, продвижение России на нестабильную в политическом смысле окраину двух традиционных империй (Османской и Персидской) сталкивало ее с множеством групп или политий (грузинские княжества и царства, мусульманские ханства, армянские меликства и рассеянное армянское население) с разными статусами и амбициями. Манипуляция статусами конфликтующих групп, поддержка групп, ранее имевших более низкий социальный или политический статус в конфликте с другой, более сильной группой, обеспечивала их лояльность. Так, российская власть повысила статус христианских групп, ранее подчиненных Османской или же Персидской империи.  Именно поэтому армяне или грузины, в выборе между мусульманскими империями предпочитали Россию.

Помимо этого, в данном случае пророссийская ориентация опиралась также на богатую армянскую и грузинскую традицию обращений к христианским монархиям с призывом освобождения от власти «иноверцев-агарян», которая возникла в эпоху походов крестоносцев и продолжалась до 19 века. Эта же традиция сформировала гораздо более широкое распространение мессианских ожиданий спасения могущественным христианским правителем среди христианского населения региона, которые зафиксирована в широком наборе средневековых армянских текстов (в том числе и в приложении к труду Агатангелоса, получившем название «Դաշանց թուղթ») и устных преданий.

В период активизации политики на южном направлении  Россия сама активно формировала у местных групп подобную ориентацию, пытаясь свести к минимиму какие-либо иные ориентации. Этот факт имел в виду К. Шахназарян, когда в середине 60-х отмечал: «Самолюбивая и самодержавная Россия, бессомненно, ради собственного богатства, купечества, ловкости и ради будущего владычества в Азии, в 16, 17, 18 вв. была другом и защитницей армян. Россия дала большие обещания, связала обильными пенсиями, одарила привилегиями, раздала дворянские и рыцарские звания, дабы привлечь симпатии на свою сторону». Иллюстрацией к словам Шахназаряна может служить секретная инструкция, данная посольской миссии в Исфахан русского дипломата Волынского в 1715 г.: «…Склонять шаха, чтоб повелено было армянам весь свой торг шелком-сырцом обратить проездом в Российское государство, предъявляя удобство водяного пути до самого С -Петербурга, вместо того что они принуждены возить свои товары в турецкие области на верблюдах, и буде невозможно то словами и домогательством сделать, то нельзя ли дачею шаховым ближним людем (т.е. предлагается подкупать персидских вельмож. - Прим. Hamatext); буде и сим нельзя будет учинить, не мочно ль препятствия какова учинить Смирнскому и Алепскому торгам, где и как? Разведывать об армянском народе, много ли его и в которых местах живет, и есть ли из них какие знатные люди из шляхетства или из купцов, и каковы они к стороне царского величества, обходиться с ними ласково и склонять к приязни; также осведомиться, нет ли каких иных в тех странах христианских или иноверных с персами народов и, ежели есть, каковы оные состоянием?»

В это же время, многие мусульманские ханства выбирали российскую ориентацию по той  причине, что полученные ими во второй половине 18 века политическая самостоятельность и привилегии  оказались под радикальной угрозой в контексте усиливающихся централизаторских устремлений иранского правительства (особенно в период активности принца Аббаса Мирзы, который пытался осуществить модернизацию иранских войск и администрирования по европейскому образцу), в то время как в первый период завоевания мусульманских ханств Закавказья Россия не ликвидировала, а гарантировала наследственные владения династий, во многих случаях пришедших к власти совсем недавно, во второй половине 18 века и ищущих гарантий закрепления наследственности своего правления. Даже в 30-е годы 19 века, после ликвидации большей части ханств обсуждался проект восстановления этих ханств для облегчения управления окраинами, в том числе, например, Карабахского ханства, что вызывало недовольство наследников армянских меликств, прежде всего наиболее долго боровшихся с прежними ханами гюлистанских Мелик-Бегларянов.

Отмеченная цивилизаторская политика, не означала, однако, ликвидации неравенства между «туземцами» и господствующей группой. Запрет на призыв в армию для мусульманского населения, долгий отказ в признании дворянских прав мусульманской знати, закрепление неправославных групп как иноверцев, по отношению к которым существовали ограничения, ликвидация Грузинского католикосата и т.д. все это было проявлениями дискриминации разных групп в империи.

Безусловно, катковский дискурс, как любая форма господствующего дискурса, чрезвычайно чувствителен и избирателен в выборе аргументов, обеспечивающих его легитимность. Небольшие уступки подчиненным группам воспринимались столь серьезно как «ущерб интересам русским» именно по той причине, что изначально первым приписывался более низкий статус. Один из авторов герценского «Колокола» - Н. Николадзе, написавший ответ на статью  Каткова и ловко перенимая его риторику аргументирования, пишет: «Туземцы не говорят, что монголы или персияне лучше русских, но они и не скрывают, что русские не лучше туземцев, и что поэтому не должно быть оказываемо русским на Кавказе какое-либо преимущество в ущерб туземцам. Но «Московские Ведомости» этим обижаются, находят в подобной претензии недостаток почтения - проявление какой-то ненависти к русским; а на деле оказывается наоборот, а именно,что многие русские, вероятно постоянные читатели «Московских Ведомостей», выказывают, даже самым детским образом, затаенную свою ненависть к туземцам. Вот новейший пример этому: председатель Кавказского комитета действительный статский советник Максимович, после усмирения в Тифлисе восстания, гуляя по Головинскому проспекту, бьет палкой встречающихся ему грузин (разумеется из простого звания), ругая их при этом по-грузински: ах ты мамадзагла, что по русски значит с…сын» (в грузинском языке довольно тяжелое оскорбление.- Прим. Hamatext).

 

Литература:

Հովհաննիսյան ,Ա. Նալբանդյանը  և նրա ժամանակը, հ. I, 1995
R.G. Suny The Making of the Georgian Nation, 1994
Акты, собранные Кавказской археографической комиссией, т. 10, 1885 г.
История Грузии, том. 2, 1968 г.
Кипиани, Д. И. Записки, «Русская старина», 1886 г.
Соловьев С. М. История России с древнейших времен, т. 18
«Колокол», 1865, № 207
Собрание передовых статей Московских ведомостей  за 1865 и 1867 гг.
Данилевский, И. М. «Россия и Европа», 1869 г.

Левинсон К. М.Н. Катков и польское восстание 1863 года, журнал «Гефтер», - http://gefter.ru/archive/12465
Твардовская В.А. Идеология пореформенного самодержавия (М.Н. Катков и его издания), 1978

 

Продолжение следует

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...