aD MARGINEM

"АРМЯНСКИЙ ВОПРОС" В "МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЯХ" -2

И между тем, что же мы замечаем? Между туземною молодежью образовались кружки, в которых в сильном ходу мысль о самостоятельном существовании грузинского, армянского и даже мусульманского царства; император Наполеон, покровитель идеи национальности, пользуется между ними большой популярностью и многие из них в последнее время стали давать его имя своим детям; многие вспоминают, как что-то серьезное нелепый заговор двадцатых годов, вызванный тогдашней политикой покровительства окраинам. Недавно воспитанники Кутаисской гимназии заявляли желание, чтобы преподавание в ней производилось на грузинском языке, и чтобы директор, инспектор и учителя были не иначе как туземцами. Армяне из-под руки интригуют, чтобы в Тифлисской гимназии то же преимущество было оказано армянскому языку; в Самурзаканском округе на западном Кавказе Общество Распространения Христианства, располагающее весьма значительными и притом чисто русским средствами, почти во всех учрежденных им школах ввело преподавание не только не на русском языке, знать который, как уже сказано, очень желают туземцы из простонародья, но даже не на местном наречии, а на грузинском языке, который не может принести никакой пользы Абхазам Самурзаканского округа и которого право в этом случае не может основываться даже на том, что тифлисский губернский предводитель дворянства считает себя вправе титуловаться предводителем грузинского дворянства.

                                                              

Чешский историк и политолог Мирослав Хрох (Hroch) на основе сравнительного изучения национальных движений подчиненных народов Европы (чешского, литовского, эстонского, финского, норвежского, венгерского и т.д.)  делит их на следующие временные фазы. На первой стадии в достаточно узком кругу возникает интерес к истории, культуре и языку группы. Вторая стадия - появление новых активистов и период патриотической агитации, развития современной литературы на национальном языке. Третья стадия - стадия массового национального движения и создания национального государства.

Отмеченный Катковым интерес к языку и стремление к образованию на родном языке среди армянской и грузинской молодежи является одним из наиболее характерных признаков формирования национальных движений в классификации Хроха. В случае большинства национальных движений Восточной Европы существовал раскол между культурой и этническим составом населения городов и административных центров и окружающей их сельской округи. Города Прибалтики с доминированием немецкого населения и немецкой культуры, эстонским и латышским сельским окружением и русским политическим подданством. Города центральной Европы с преимущественно немецким населением и славянским, венгерским и румынским окружением. Немалая часть городов бывшей Речи Посполитой с еврейским населением, города Восточной Грузии и, отчасти,  восточного Закавказья с преимущественным или значительным армянским населением  (в то время как в самой Армении городское население в значительной степени было мусульманским). Ситуация изменилась с развитием капитализма и перетоком существенной части окружавшего город сельского населения в города с неизбежными кризисами адаптации и культурной и языковой дискриминации (либо же с установками на языковую унификацию - ассимиляцию) со стороны культурно, экономически или политически доминирующих групп или власти. Приобщившись к современному образованию, отдельные представители дискриминируемой группы уже воспринимали свое сообщество как отсталое – они либо разрывали с ним связь, либо стремились модернизировать его через создание высокой культуры и современного образования на понятном ему языке. Просветительская установка обуславливала инструментальное понимание языка как средства модернизации сообщества, именно отсюда, при наличии многовековой письменной традиции предпочтение отдавалось упорядочению наличных разговорных форм, пусть даже далеко отошедших от языка традиционной высокой культуры. 

При этом национальное движение, как феномен исключительно Нового времени, может начинаться на фоне различных социальных, экономических и политических трансформаций. В период сословных монархий как движение за устранение сословных барьеров. Синхронно с началом индустриальной революции, связанной с новой социальной мобильностью и развитием коммуникаций, разрывающих замкнутость традиционных общин и формирующих нации как гомогенные культурно-языковые сообщества. В уже сформировавшемся капиталистическом обществе, где национальные движения конкурируют с классовыми. От этого во многом зависит траектория развития национальных движений (которые могут остановиться на первой или второй стадии) и их взаимоотношение с конкурирующими социальными движениями.

 При таком подходе армянское национальное движение не поддается линейной периодизации. Наличие крупных и гораздо более развитых общин за пределами Армении способствовало тому, что в этих общинах национальные чувства  могли развиться до первой и даже второй стадии, оставаясь абсолютно локализованным и не имея, как правило, обратной связи с основной массой армянского населения. Движением, напоминающим национальные движения первой волны и не вышедшим из этой стадии, можно считать феномен мхитаристов с их просветительской программой. Армянский патриотический кружок Мадраса второй половины 18 века эволюционировал до стадии патриотической агитации и политической программы обустройства независимой Армении, также будучи социально ограниченным и географически локализованным далеко за пределами обитания абсолютного большинства армян. От классификации Хроха программу мадрасского кружка отличает отсутствие интереса к вопросам реформирования языка и этнической культуры. При сохранении преимущественного восприятия армян как конфессионального сообщества, постулируется его право на политический суверенитет, что приближает эту программу к либеральным (восходящим к идеям Дж. Локка и Монтескье) трактовкам национального сообщества, легшим в основу Американской, и отчасти - Великой Французской революции.

С другой стороны, к армянскому национально-освободительному движению армянская историография традиционно приписывает также ходатайства об «освобождении» Армении той или иной христианской монархией – исходящие преимущественно от церкви, частично - от носителей армянских наследственных владений - сюникских и арцахских меликов и охватывавшие  период с 15 по 18 вв. Эти движения, мотивированные в большей степени этно-конфессиональными мотивами, при сравнении с классическими определениями национальных движений выпадают из типологизации. С другой стороны, наряду с аналогичными проектами восточных христиан, в позднем средневековье оказавшихся под властью мусульманских монархий,  они имеют явственный этнический окрас, тем более в тех случаях, когда этнические и конфессиональные границы совпадали и дополнительно подтверждались, очерчиваемые дискриминацией.   
Но важное отличие состоит в характере адресата этих обращений. В отличие от национальных движений, адресатом и объектом высшей лояльности которых  выступает нуждающееся в просвещении эгалитарное сообщество (т.е. нация), обращения церкви или меликов основаны на сохранении или установлении их институциональных привилегий, и лояльность интересам института здесь доминирует над этнической лояльностью, то есть  лояльностью к абстрактной родине и образующему ее сообществу. О второстепенности этнической солидарности свидетельствует тот факт, что в период обращений к христианским монархам и отправления церковных делегаций в Европу, в ходе борьбы с распространением среди армян католичества или борьбы с уже принявшими католицизм армянами (например, армянами нахиджеванских сел Ернджака и Гохтана) церковь вступала в союз с мусульманскими владетелями, и даже инициировала преследования и жестокие репрессии, используя аппарат насилия мусульманского государства (что привело, например, к полному исчезновению - эмиграции и исламизации - около 15 крупных сел армян-католиков в Нахиджеване). Преобладание институциональных мотивов над мотивами этнической солидарности стало ясным также в период, когда и церковь, и наследственные владетели оказались перед лицом национальных движений со второй половины 18 века. Враждебное отношение католикоса Симеона Ереванци к Иосифу Эмину или представителям мадрасского кружка, либо же безразличие меликов к общенациональным целям и идеям, выходящим за пределы их наследственных владений - ярко иллюстрируют данный тезис. Там, где появлялся интерес к идее освобождения Армении со стороны меликов, причина была прежде всего в перспективах заполучения царского титула, т.е. повышения статуса в привычных институциональных рамках. При этом, безусловно, на стадии сформировавшегося национального движения и церковь, и наследственные владетели могли играть важную роль в его развитии и принимать его сторону, и здесь уже национальные мотивы были доминирующими.

Национальное движение в классическом смысле возникло среди армян Османской и Российской империй как реакция на национальные революции в Европе 1848 года, социальную модернизацию и проникновение просветительских идей через доступ представителей армян к современному европейскому образованию. Несмотря на отдельные предпосылки в 30-40-е годы (прежде всего - феномен Х. Абовяна), началом развития национального движения можно считать вторую половину 50-х гг., т.е. начало реформ Александра II (и одновременно - либерализации в Османской империи  в силу обязательств перед союзниками по Крымской войне), когда общая атмосфера общественного подъема по всей Российской империи отразились также на некоторой части армянского населения. В 60-е годы армянское национальное самосознание в Российской империи имело еще слишком небольшой социальный охват, территориально ограничиваясь некоторыми городскими центрами, прежде всего Тифлисом, городами на юге империи - Нор Нахиджеван, Астрахань, также Москвой и Петербургом. Наибольшие тиражи армянских изданий этого периода достигают 500-700 штук (для сравнения,  российские общеимперские – нескольких тысяч, лишь в случае отдельных изданий, в том числе и катковских «Московских Ведомостей» больше 10-ти тысяч,).  

При этом специфика 60-х заключается в том, что именно в этот короткий период некоторые деятели армянского национального движения выказывают критическое отношение к политике России и предъявляют империи более широкие культурные, а в некоторых случаях и политические требования. С конца 60-х, во многом после ужесточения политики властей, с другой стороны – после успехов модернизационной политики России в регионе, армянские общественные круги снова демонстрируют полную лояльность империи, в частности, связывают с ней перспективы армянского национального движения и освобождения армян в Османской империи. Наиболее ярко эту тенденцию и закрепление пророссийской ориентации можно проследить по позиции доминирующей армянской газеты 70-90-х гг. 19 века - “Мшака” и его главного редактора Г. Арцруни.

Успех национальных движений был во многом связан с конкуренцией, в которую вступали национальные движения и империя за модернизацию сообщества и часто успехи национального движения зависели во многом от неэффективной модернизационной или даже контрмодернизационной политики империи.

Появление новых групп, выступающих от имени нации, вызвало определенный кризис в имперской системе поддержания лояльности армян. Легитимация российского господства в регионе осуществлялась через поддержку «туземных элит» и повышение их статуса в рамках имперской иерархий, взамен которой этим элитам делегировалась неформальная роль обеспечения лояльности подопечной группы. Если в случае с грузинами речь шла о поддержке светской аристократии (в то время как позиция Грузинской церкви была значительно ослаблена), а в случае с мусульманским населением - носителей как светской (ханские династии, беки и т.д.), так и духовной власти (шейхи), то в случае с армянским населением ситуация была более сложной. Армянское аристократия как социальная группа и самостоятельное сословие не существовала, и к моменту установления российской власти в регионе за исключением меликств, княжеское достоинство которых не было признано при российской власти, не представляла собой единой и самостоятельной группы.  Княжеские роды армянского происхождения были  инкорпорированы в имперскую систему как часть грузинской аристократии (Ахвердовы, Туманяны-Туманишвили, Лорис-Меликовы (любопытно, при этом, что родственным им дизакским Мелик-Еганянам в этом праве было отказано), Аргутинские-Долгорукие, Бегтабековы, Бебутовы и т.д.), либо же по отдельности в более ранние периоды (Лазаревы, Деляновы и т.д.). Институтом, объединяющим подавляющую часть армянского населения была армянская церковь. Именно поэтому основные привилегии были дарованы армянской церкви, которая с установлением «Положения» 1836 года получила наиболее устойчивый статус с момента распада киликийского царства. Через институт католикоса царская власть пыталась осуществить свое влияние также на проживавших за пределами империи османских армян, изначально недовольных «Положением». С другой стороны, именно стремление удержать реальное влияние над османскими армянами требовало назначения действительно влиятельной и сильной фигуры, пользовавшейся реальной поддержкой. Именно по этой причине 5 из 6 католикосов, назначенных со второй половины 19 века до распада РИ были уроженцами Османской империи  (в том числе - прежде константинопольскими патриархами), а фактическая власть католикосов оказалась более весомой, нежели это было предписано «Положением». Начиная с Нерсеса Аштаракеци, армянские католикосы, понимая значение своего статуса,  часто не подчинялись Синоду, проводили политику пассивного игнорирования тех или иных предписаний власти, что служило причиной многочисленных жалоб имперских чиновников этого периода и недовольства таких ведомств, как министерство внутренних дел, департамент духовных дел иностранных исповеданий в его составе, министерство просвещения, а также кавказская администрация. Еще более устойчивой стала позиция армянского священничества как сословия, именно по этой причине оно оказалось полностью лояльным властям (по крайней мере, до запрета на распоряжение церковными имуществами 1903 года). Светскими репрезентантами армянского населения и посредниками в различных вопросах продолжительное время неформально выступала династия Лазаревых, которая также демонстрировала полную лояльность.

Ситуация изменилась с развитием городов и появлением социально мобильной группы – людей, получивших университетское образование или ознакомившихся с идеями европейского просвещения, в том числе и священников (М. Агабекян, К. Шахназарян), которые декларировали лояльность не надэтнической монархии и традиционным этническим церковным институтам, а нации, просвещение которой с этих пор становится одной из важных задач. Перенос фокусной точки лояльности в нацию предполагал «отток» лояльности,  как от главного «национального» института - церкви, так и от имперской власти, к которой теперь предъявлялись новые требования. Но в первую очередь, этот перенос лояльности был процессом внутренним. Именно поэтому наиболее ярым противником нового движения выступают традиционные элиты, прежде всего в лице церкви. Реагируя на острый конфликт, возникший между церковными деятелями и новыми просветителями (которые объединились вокруг журнала «Северное сияние» («Հիւսիսափայլ»)) и, пытаясь снять конфликт, инспектор Нерсесяновской школы П. Шаншян в одним из писем католикосу в 1861 г. пишет: «Споры, открывшиеся в наших журналах, о том, кому принадлежит право просвещения народа - лицам духовным или светским, думаю, чуждые споры и не армянские. Это не наши споры, они родились на Западе, в силу исторических событий, которые разделили пользу религиозную от пользы светской. Подобное противопоставление духовных и социальных интересов, к чести нашей нации, никогда не встречалось в нашей истории». Но «не встречавшийся в истории спор» уже пустил широкие корни в армянскую действительность 60-х гг.

Одним из наиболее видных защитников старого порядка был С. Джалалянц. Утверждая лояльность армян внешней власти и воспринимая армян исключительно как конфессиональное сообщество, он пишет: «Армяне готовы служить царям и князьям беспримерной верностью все до единого и всеми своими силами, не жалея даже и последней капли своей крови, лишь бы имели возможность свободно исповедовать свою религию и поклоняться Богу». Он также  сетует на появление  «ребячески мыслящих патриотов» и «заблудшую молодежь», которая, прикрываясь идеей нации, сеет смуту и дух неподчинения. Другой видный представить консервативного лагеря - Х. Лазарев, понимая, что истоки нового движения кроются в светском университетском образовании, пишет: «Только одно религиозно-моральное образование способствует тому, что без смут, без смущения мыслей и без свободомыслия, без неудачных, ошибочных и вредных идей нигилизма, устанавливает мораль, смирение, трудолюбие и дисциплину». Аргументация Джалалянца и Лазарева почти дословно повторяет господствующую еще с николаевского периода острую реакцию российской охранительной мысли на панъевропейскую революцию 1848 года. Другой автор, чиновник из Тифлиса А. Таиров в письме к редактору консервативного армянского журнала «Еревак» («Երևակ») Чамурчяну пишет, что  причиной смут являются «новые студенты»  («նոր ուսումնականաք») и советует последнему издать в газете переведенную на армянский статью из русского издания в защиту религии.

Российским происхождением охранительной риторики отчасти объясняется схожесть аргументов Каткова и представителей данного лагеря. Другой источник совпадения оценок - наличие у Каткова армянских информаторов, о которых он сообщает далее.

                                          

О положении дел в Закавказье имеем мы сведения из местных источников, подозревать которые в пристрастии или умышленном искажении фактов мы не имеем права. Считаем долгом засвидетельствовать, что все эти сведения исполнены выражений сочувствия и преданности Августейшему Наместнику, призванному бороться с печальными происходящими там явлениями. Идеи и стремления, рассадником которых служат в продолжение многих уже лет наши казенные школы, дали в Закавказском крае ростки, тем более уродливые, что они вышли из полудикой почвы. К прискорбию, это несомненно, так же как несомненно, что польская революционная анархия эксплуатирует их там, как и везде, в свою пользу. Нам сообщают за верное, что именно закавказские Поляки руководительствуют теми кружками, в которых подрастают молодая Грузия и молодая Армения, и что в особенности в последнюю направлено внимание польских крамольников. В этих кружках уже в 1863 г. явно высказывалось сочувствие польскому восстанию, а некоторые из московских Армян подверглись в бытность свою в Тифлисе сильным нападкам за выраженное ими русское патриотическое чувство: их уверяли, что порицать Поляков значит изменять Армянам, что Поляки – народ Армянам родственный по происхождению, что Закавказье земля более польская, чем русская, что потому-то в России календарь выдается только русский, а в Тифлисе на двух языках, русском и польском, и наконец, что в тифлисском военном училище будто бы от самого начальства воспитанникам запрещено читать Московские ведомости, на которые московские Армяне наивно ссылались в свою защиту. Как все то похоже на проделки, коротко знакомые! Не к этим ли проделкам следует отнести и то, что при беспорядках, бывших в Тифлисе 27-го и 28-го июля обнаружились некоторые обстоятельства, свойственные революционной практике западной Европы, что за несколько дней перед тем разбрасываемы были печатные листки на армянском языке, представлявшие вводимую систему налогов в искаженном и преувеличенном виде, что в первый день беспорядков, как нам пишут, оружие мятежников было спрятано у них под платьем, вопреки местному обыкновению, потому что, говорили их руководители, в безоружных стрелять не станут?...

Нет ничего ошибочнее того мнения, будто политика, лишенная национального духа, ведет к сближению инородцев с господствующим народом. Она ведет к результатам, совершенно противоположным сближению. Она не закрепляет, а раскрепляет связь государственную. Привилегии, даваемые инородцам, предпочтения, им оказываемые, прямо противодействуют сближению их с русскими. На что нам нередко указывают как на условие всеобщего единодушия, согласия и мира, в том заключается лучшее средство возбудить антагонизм, произвести рознь, породить нескончаемые смуты. Напротив, национальная политика есть средство упрочить и единство, и спокойствие, и благосостояние государства.

 

Идейная борьба в армянской среде конца 50-х начала 60-х годов 19-го века богата доносами в Министерство внутренних дел, Министерство народного просвещения (ведавшее также вопросом цензуры), Департамент духовных дел иностранных исповеданий и т.д.. Наиболее ярым было противостояние консервативной партии с издателями и авторами журнала «Северное сияние». Один из доносов в Департамент духовных дел иностранных исповеданий на М. Налбандяна, подписанный  братом известного мариниста и редактором охранительной газеты «Голубь Масиса» («Մասեաց Աղավնի») Г. Айвазовским, попал в руки самого Налбандяна и с комментариями был опубликован в полисской «Пчеле» («Մեղու»).

В другом доносе министру народного просвещения, подписавшийся «Преданный царю и Отечеству» армянский автор сообщает, что поэма Смбата Шаhaзиза «Скорбь Левона»: «… содержит отрывки, направленные против правительства. Поэма призывает армян по примеру итальянцев Гарибальди и поляков искать пути для полного освобождения из рабства. Она направлена против церкви, веры и священников и их ритуалов, а относительно Христа распространяет идеи, напоминающие учение Ренана». Министерство народного просвещения после данного письма обращается к своему сотруднику цензору Г. Эзову (К. Езян, автор известной работы «Сношения Петра Первого с армянским народом») для установления достоверности сообщаемой информации. В ответ Г. Эзов пишет, что поэма действительно содержит антиправительственные положения, автор много говорит о Гарибальди и т.д. При этом он дает общую характеристику состояния армянского национального движения, которая очень интересна: «Армяне, действительно, разделились на две партии. Отставной титуляр-советник Будагов и другие ультра-либералы не желают сближаться с русскими и объединены вокруг Налбандова. Другая партия считает армянскую нацию гниющим трупом, лишенным всякой жизнеспособности, которая сольется с теми элементами, в среде которых находятся проживающие ее части». Эзов пишет, что сообщение главы Кавказского учебного округа Я. Неверова от 1863 г. «О существовании «Молодой Армении и Молодой Грузии» относится именно к кружку, объединенному вокруг М. Налбандяна. После ареста последнего в 1862 году специальная сенатская комиссия также пришла к выводу, что обнаруженные у него письма на армянском языке указывают на существование у зарубежных и российских армян стремления к независимости.

Именно на этом фоне царская администрация приступает к активным действиям на Кавказе. Наместник и брат императора Михаил Николаевич уже в 1863 году сообщает, что в Тифлисе обнаружена группа студентов, образующих «Молодую Армению и Молодую Грузию». Ажиотаж, вызванный этим сообщением, связан с радикальной прокламацией «Молодая Россия», напечатанной в 1862 г.  народником П.Заичневским и  предвещавшим уничтожение императорской фамилии и демонтаж сословной монархии. Вслед за этой радикальной прокламацией в Петербурге вспыхнули пожары, несмотря на отсутствие доказательств, они приписывались в обществе «нигилистам» и «Молодая Россия» приобрела ужасающую репутацию.  В свою очередь, название «Молодой России» восходит к панъевропейской волне движений, возникших на основе и по образцу движения Мадзини «Молодая Италия» с 1830-ых гг.: «Молодая Польша», «Молодая Германия» и т.д. Образовав союз «Молодая Европа», эти движения провозгласили своей целью создание союза равных и свободных национальных государств на европейском континенте. В этом же ряду можно упомянуть возникшее как раз в 1865 году (год написания статьи Каткова) тайное общество «Новых османов» («Молодых османов») и Младотурецкое движение (с конца 1870-х гг.), причем оба названия были изначально даны европейцами.  

Вспыхнувшее уже в 1863 году восстание в Польше стало главным поворотным событием в интеллектуальной биографии либерала-англофила Каткова. Главный идеолог конспирологической теории о связи русских революционеров с поляками, он всячески продвигал эту идею у себя в журнале (ни один другой вопрос на страницах катковской газеты в середине 60-х годов не был так популярен, как польский).
Польский вопрос в восприятии Каткова не ограничивался границами Царства Польского или западных губерний, а затрагивал сами основы существования государства. Успех поляков Катков считал одновременно концом России: «Борьба наша есть… борьба двух народностей, и уступить польскому патриотизму в его притязаниях значит подписать смертный приговор русскому народу». Именно поэтому он так остро регаирует на новость об обнаружении «Молодой Армении и Молодой Грузии». Происходящее он оценивал как часть польских подстрекательств с одной стороны, с другой – как аналогичные польскому сценарии развития национальных движений. Другой известный современник Каткова, Н. Данилевский также оценивает появление «Молодой Армении и Молодой Грузии» как часть опасных тенденций в империи, воспринимая их как признак распространения европейских идей (т.е. «Молодой Италии» и т.д.) в Азии и с некоторым сарказмом отмечая, что если не изменится политика «европейничанья» в России, вскоре могут появиться «Молодые Якутии» или «Молодые Башкирии». В известном труде «Россия и Европа» он также выражает крайне отрицательное отношение к польскому движению, но с иных, чем у Каткова, славянофильских позиций.

Несмотря на явные преувеличения и нелепицы о подстрекательстве и особой связи между армянами и поляками (ставшие, однако, весьма популярными в конце 19- нач. 20 века, когда охранительная публицистика и чиновничество стабильно изображали армян, поляков и евреев в троице наиболее опасных внутренних врагов империи), российская администрация уловила тенденции, которые были новыми в армянской среде.

Польское восстание действительно стало одним из ключевых в формировании новой тенденции и ориентации части деятелей армянского национального движения. Особенно примечательна эта трансформация по сравнению с армянской реакцией на восстание 1831 г. Тогда с армянской стороны выступила преимущественно церковь, которая, в лице католикоса и епископов возносила хвалу победе русского оружия и отслужила специальную литургию в честь взятия Варшавы. Католикос Ованес Карпеци в 1831 году поздравлял Паскевича - главнокомандующего русскими войсками при жестоком подавлении восстания - за «славную победу» над мятежниками и за новый титул Паскевич-Варшавский. Аналогичным образом поступило и высшее армянское духовенство, которое поздравляло как Паскевича, так и его жену.  

В 1863 году основная реакция исходит от прессы и деятелей национального движения. Два других важнейших события того времени - дарование армянам Османской империи «Национальной Конституции» и восстание армянских крестьян в Зейтуне в 1862, которое разбудило надежды на возрождение национальной независимости.  Редактор журнала «Париж» и автор петиции к императору Луи Наполеону с призывом к защите зейтунских армян К. Шахназарян (в прошлом преподававший в Нерсисяновской школе Тифлиса), обращаясь ко вступлению союзников на стороне Османской империи в прошедшую войну с Россией, пишет, что именно благодаря победе союзников под стенами Севастополя «турецкие армяне живут в новой эпохе,  состояние их медленно улучшается и они восстанавливаются из жалкого интеллектуального и социально положения, в котором находились…».

Тифлисские газеты «Пчела Армении» («Մեղու Հայաստանի») и «Журавль страны Армянской» («Կռունկ հայոց աշխարհի»), также активно и с нескрываемой симпатией обращаются к Зейтунскому и Польскому восстаниям. При этом от их внимания не ускользает тот факт, что именно Франция выступала в обоих случаях защитницей восставших.

Даже негативная реакция на польское восстание могла быть вызвана иными, нежели простая демонстрация лояльности империи, мотивами. Охранительный «Голубь Масиса» отмечает, что поляки не заслуживают свободу, поскольку, будучи когда-то свободными, притесняли другие народы, приводя в качестве примера католизацию армян Подолии в 17 веке. 

Издатель «Северного сияния» Ст. Назарянц, несмотря на просветительские установки, в свою очередь, считал, что армяне в данном случае должны демонстрировать полную лояльность государству проживания. Обращаясь к оценке Каткова, будто «образовались кружки, в которых в сильном ходу мысль о самостоятельном существовании грузинского, армянского и даже мусульманского царств» Назарянц пишет: «Убогий (Катков) не знает, что если даже подарить этим невежественным и слабым народам царство, они должны были сразу же отказаться от него, а если по глупости взяли бы себе - они сами пожирали бы друг друга, сами же своими дикими орудиями уничтожая самих себя». К равнодушию по отношению к восставшим призывает также Р. Патканян (Гамар Катипа), которого во второй своей статье Катков называет одним из пропагандистов якобы имеющей связи с поляками «Молодой Армении».

 

Национальная политика есть дело государств цивилизованных, правительств разумных и просвещенных. Национальная политика состоит не в том, чтобы унижать чужое, а в том, чтобы возвышать свое. С точки зрения либеральной или гуманной можно желать, чтобы люди иных вероисповеданий, иного происхождения, иного обычая не были предметом отчуждения или нетерпимости, чтоб они пользовались равными правами с детьми господствующего племени, чтоб чужестранное или иноплеменное происхождение человека не было для него помехой или затруднением. Но это же самое желательно и в смысле национальной политики. Исключительность и нетерпимость ведут к ослаблению и оскудению народа, сеют недовольство, препятствуют плодотворному развитию жизни и государственного благоустройства. Справедливость требует равенства между подданными одного и того же государства; этого же требует и хорошо понятая национальная политика. Люди какого бы ни было происхождения, будучи членами одного государства, составляют одну нацию и ни в чем не разнятся между собою по отношению к общему для них политическому целому, которого интересы должны быть равно им дороги. Было бы столько же не великодушно, сколько и противно здравой политике заставлять инородцев или иноверцев чувствовать себя людьми чужими в государстве и составлять в нем особую униженную нацию. Но если не должно унижать и умалять чужих перед своими, то как назвать ту политику, которая стада бы унижать своих перед чужими? А между тем именно такой политике почти постоянно следовали наши дела. Не делать различия между приемышами и собственными детьми - это прекрасно, это признак великодушия и благородства чувствований. Но не делать различия не значит делать различие в пользу чужих и во вред своим, не значит делать своих рабами, а чужих господами. Если невеликодушно унижать чужих перед своими, то какая бездна неразумия и нечестия в систематическом унижении своих перед чужими! А между тем дела наши бессознательно в течение долгого времени шли именно таким путем и дошли наконец до того, что мы стали терять веру в собственное существование.

 

В данном отрывке Катков декларирует принципы, характерные для гражданского национализма, но практическое приложение им собственных идей позволяет сделать вывод, что под «равенством» он понимал универсальное правило - в пределах «русского государства» в любой точке империи все должно делаться прежде всего в интересах большинства, то есть «русского» народа (включая белорусов и украинцев, которых он считал русскими). Катков, который до польского восстания 1863 года пользовался авторитетом англофила и либерала, и после отстаивал общие принципы, которые выделяют его на фоне главных идеологических направлений России  второй половины 19 века - западников, славянофилов, социалистов, либералов, монархистов и консерваторов.

В отличие от славянофилов он считал, что объединение славянских государств только ослабит Россию, помимо этого, русский народ сложился не только из славянских элементов. Способность ассимилировать разнородные элементы Катков считал одним из потрясающих особенностей и оснований силы русского государства. Идеи об особой роли православия в истории славянских народов и противоположности православной и западной цивилизации он напрочь отрицал, считая подобную постановку надуманной, при этом также указывал, что изначальная область охвата православия не имеет отношения к славянам и оно было заимствовано у греков. «По учению… мыслителей существуют какие-то два мира, из которых один называется Европой, или Западом, а другой — Россией, и эти два мира не имеют между собою ничего общего и взаимно исключают друг друга… В действительности, Россия есть одна из самых коренных сил Европы; в числе пяти великих держав она составляет Европу, в теснейшем и собственном смысле».

Катков рассматривал самодержавную монархию как главную реформирующую и наиболее разумную силу русской истории, которая должна обуздать радикалов и проекты коренного переустройства общества. Катков полностью отвергал права этнических групп на политическое существование, считая, что культурно-языковые границы не могут служить легитимным основанием для политических притязаний: «Что такое польская земля и что такое русская земля? Неужели государственная область определяется этнографическими признаками? Неужели судьба государственной области может колебаться вследствие этнографических или лингвистических споров? Все, что раз вошло в государственную область, становится такою же существенною частью ее, как и все остальное… Честь и достоинство государства, его сила и право, одинаково связаны со всеми частями его территории, а не с теми только, которые заселены людьми того или иного племени». С точки зрения Каткова на всем пространстве империи только русских можно называть нацией и народом, остальные не более чем «инородцы»  - к таковым он относит даже поляков в Царстве Польском и финнов в Великом княжестве Финляндском. К «инородцам» Катков обычно применяет выражение «элементы», например, он пишет, что в России «только за элементами немецким, польским и еврейским можно признать некоторое значение». Признание этнических групп империи национальностями Катков приравнивает к признанию нескольких государств внутри государства. При этом Катков не избежал использования этнографических аргументов там, где нужно было ослабить притязания польского движения (например, активно использовал сомнительную статистику, показывающую демографическое доминирование малороссов и белорусов (причисляемых к русским) в Западных губерниях, а также применял эту методику по отношению к армянам, желая продемонстрировать бесперспективность их политических требований, как будет видно во второй статье.

Пример Каткова интересен как иллюстрация к распространенному делению национализмов на «хорошие» и «плохие», под которыми понимаются гражданские и этнические национализмы. Преследуя цель сохранения территориального единства  существующего внутренне-конфликтного многосоставного государства, гражданский национализм, что крайне важно учитывать, этнически не нейтрален (так, наиболее яркий пример - строительство французской гражданской нации сопровождалось языковой и культурной ассимиляцией провансальцев, гасконцев, бретонцев) и может оказаться крайне репрессивным.

При этом, стоит отметить, что традиционные империи, представляют нечто отличное от модели гражданского национализма, основывая, преимущественно этнически (но не религиозно) нейтральные типы лояльности. При сохранении и фиксации культурных, религиозных и иных ограничений и статусов, империи, одновременно, создают тип лояльности, который может быть очень устойчивым при отсутствии репрессий. Зарождающиеся национальные движения также могут поначалу принять риторику верховной лояльности империи при сохранении языковой и культурной автономии, которая особенно важна для национальных деятелей первой и второй фаз в классификации М. Хроха.

Здесь важно отличать сообщества с отсутствием субполитических институтов, милитаризованных групп и форм ограниченной территориально-административной автономии. Так, в случае венгров Австрийской империи наличие крупных наследственных землевладельцев, высоких чинов армии и обширного офицерского корпуса, местной администрации венгерского происхождения сыграло важную роль в организации вооруженного восстания и политическом весе национального движения, то же самое можно сказать о польском национальном движении. Между тем, в случае групп без субполитических и милитаризованных институтов, как чехи и словенцы в Австрийской империи или армяне, эстонцы, латыши -  в Российской, национальное движение (за исключением отдельных деятелей) могло довольно долго оставаться политически лояльным империи, предъявляя исключительно культурно-просветительские требования.

Так, один из главных идеологов просвещенного культурного национализма армян 50-60-х гг. 19 века. С. Назарянц разделяет идеи Каткова о совпадении политической и национальной принадлежности, отмечая: «Мы - армяне, в политическом смысле есть русские, подданные русского императора и составляем часть его владений, имеем те же выгоды и ущерб, который имеет правительство внешне и внутренне». Подобная установка была основана на ожидании, что империя сохранит свой надэтничный характер, не  смешивая политику модернизации с политикой русификации и таким образом будет и дальше служить мостом в просвещении и европеизации армян, о чем Назарянц писал в одном из своих писем.

Для Назарянца, уроженца Тифлиса, который студенческие годы провел в Дерпте, а почти всю оставшуюся жизнь -  в Москве, причиной имперской лояльности было также глубокое неприятие социально-бытовых отношений Закавказья, которые он воспринимал как азиатские и дикие. Национальные обычаи, традиции и институты, угроза потери которых у ряда деятелей этого периода служила основанием для недовольства политикой России, были чужды Назарянцу, любые альтернативы империи он считал возвращением в варварство и отсталое азиатское прошлое. Сформировавшееся еще в юные годы под влиянием Абовяна (именно по следам последнего, хотя Абовян не был действительным студентом университета, Назарянц направился в Дерптский университет, став, первым армянским студентом заведения) отношение к России, как к мосту в вопросе европеизации и просвещения армян, у Назарянца остается неизменным, а основным объектом критики выступают сами армяне:

«Если азиаты столь отстали на поприще просвещения, то среди главных причин этому азиатское лицемерие, лживость, восхваление всяких высокочтимых преступников. «Северное сияние» использует ту степень свободы слова, которая дозволена по закону в вопросах как национальных, так и общенаучных, и эта степень весьма и весьма достаточна для наших армян, лишь бы они с усердием приняли и усвоили бы то, что создал в России дух свободного исследования. Но, как мы видим, армяне еще не способны понять, что армянская жизнь также имеет внутренние задачи, и что над ними нужно всегда непредвзято рассуждать, говорить и, в конце концов, осуществлять на деле (...) Внешними новостями, разными историями и путевыми записками многие заполняют страницы газет, но как улучшить состояние нашей жизни в России и сделать ее соответствующей нынешним представлениям, дать армянам воспитание, образование и, в конце концов, знание, чтобы они мало-помалу могли умственно приобщиться к Европе, участвовать в научной жизни, свободном движении и жизни наций нового времени, обо всем этом весьма мало разговоров среди армян, еще меньше - попечения.  Сыны нации день ото дня усваивают иностранное просвещение и будут усваивать, не спасаясь этим. Но армяне думают, будто делают большое дело, если слово «национальность», которое только слышали, без понимания его подлинного смысла, произносят каждую минуту и гордятся им, не имея ни одного из условий национальности и до сегодняшнего дня так и не выполнив ни одного».

 

В Русском государстве, к счастью, нет разных цельных народов, из каких, например, состоит искусственная и лишенная внутренней силы организация Австрии. В России есть только одна нация при инородческих элементах, до бесконечности дробных и до бесконечности разнообразных. Повинуясь слепому инстинкту, превращавшемуся в страсть самоуничтожения, мы были готовы возводить эти до бесконечности дробные элементы в особые национальности, искусственно усиливать и объединять их столько же в пагубу им самим, сколько и во вред целому государству, - точно так же как мы распространяли магометанскую веру правительственными средствами в пределах христианской России, точно так же как мы старались теми же средствами организовать и возвысить ламайскую веру для состязания с христианством, точно так же, наконец, как пытались мы создать в канцеляриях для некоторых подвластных нашему правительству народонаселений особую неслыханную религию. В этом слепом инстинкте, образовавшемся вследствие некоторых обстоятельств нашей истории, заключаются все наши опасности; он так овладел нами, что мы даже не замечаем его действия и не видим бездны, в которую он может увлечь нас, если мы раз навсегда не взглянем ему в глаза. Повинуясь этому инстинкту, мы бессознательно подавляем наши лучшие силы и лишаем свой народ возможности правильного развития и плодотворной жизни. Ту почву, на которой покоится вся твердыня нашего государства, мы оставляем невозделанною; мы отнимаем у нашего народа всякую честь и отдаем ее первому встречному; вместо того чтобы сеять на данной нам Богом ниве семена всего лучшего, мы бросаем их на ветер...

 

Литература:

Hroch M., Social Preconditions of National Revival in Europe: A Comparative Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups Among the Smaller European Nations, 1985

Русский консерватизм XIX столетия: Идеология и практика (под ред. Гросула В.Я.), 2000

Մովսիսյան Ֆ., Հայոց եկեղեցին և 1830-1831 թթ. լեհական ապստամբությունը// Բանբեր Հայաստանի արխիվների 2004, №1

Հովհաննիսյան ,Ա. Նալբանդյանը  ևնրաժամանակը, հ. I, 1995

R.G. Suny The Making of the Georgian Nation, 1994

Кипиани, Д. И. Записки, «Русская старина», 1886 г.

«Колокол», 1865, № 207

Собрание передовых статей Московских ведомостей  за 1865 и 1867 гг.

Данилевский, И. М. «Россия и Европа», 1869 г.

Левинсон К. М.Н. Катков и польское восстание 1863 года, журнал «Гефтер», - http://gefter.ru/archive/12465

Твардовская В.А. Идеология пореформенного самодержавия (М.Н. Катков и его издания), 1978

 

Продолжение следует

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...