aD MARGINEM

ЛОЗАННСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ И МИРОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Статья наркома иностранных дел СССР Г.В.Чичерина в журнале "Международная жизнь", № 2, 1923 г.

 

Мировая война обнаружила двойственную тенденцию по отношению к восточным народам и вообще к колониальным странам. С одной стороны, она повела к новым захватам мирового империализма, к новым наступательным действиям с его стороны, к созданию новых протекторатов, сфер влияния и мандатных территорий, к попыткам империалистических стран окончательно наложить руку на отстаивающие свою независимость восточные народы. Персия была фактически оккупирована Англией. Ближний Восток был поделен между западными державами, Турция была разгромлена и должна была быть превращена Севрским договором в жалкий обрывок самостоятельной страны.

 

Стоит обратить внимание на этот переходный момент. Есть все основания сказать, что не существовало никакой разгромленной «Турции», существовала и была разгромлена Османская империя, которую уже сами европейцы со своим способом видения называли «Турцией» еще с тех давних веков, когда слова "турки", "турецкий султан", стали обозначать исламскую угрозу Европе. Даже в текстах международных договоров наряду с термином "Блистательная Порта", "Оттоманская Порта", "Оттоманская империя" использовались и такие его аналоги как "Турция" и "Турецкая империя". Большевики в этом смысле ничего нового не изобрели, когда сразу же после революции, в конце 1917 года в Обращении Совета Народных Комиссаров «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» указывали на то, что «договор о разделе Турции» «порван и уничтожен».

 

В представлении самих турок, а также тех, кто управлял империей, все было далеко не так.

 

Обратимся к работе известного историка Бернарда Льюиса «The Emergence of Modern Turkey». (Его мнение тем более любопытно, что автор, один из самых известных отрицателей геноцида армян, является одновременно апологетом республиканской Турции и «Турецкой цивилизации»).

Предисловие к своей книге он начинает со следующей важной констатации:

 

«The name Turkey has been given to Turkish-speaking Anatolia almost since its first conquest by the Turks in the eleventh century  given, that is, by Europeans. But the Turks themselves did not adopt it as the official name of their country until 1923. (Именно к этому году относится комментируемая статья Чичерина. - Прим. К.А.) When they did so, they used a form Türkiye - that clearly revealed its European origin. The people had once called themselves 'Turks' , and the language they spoke was still called Turkish, but in the Imperial society of the Ottomans the ethnic term Turk was little used, and then chiefly in a rather derogatory sense, to designate the Turcoman nomads or, later, the ignorant and uncouth Turkish-speaking peasants of the Anatolian villages. (...)

Even the term Ottoman was understood not in a national but in a dynastic sense, like Umayyad, Abbasid, and Seljuk, and the Ottoman state was felt to be the heir and successor, in the direct line, of the great Islamic Empires of the past. The concepts of an Ottoman nation and an Ottoman fatherland, as foci of national and patriotic loyalty, were nineteenth-century innovations under European influence. They were of brief duration.

Until the nineteenth century the Turks thought of themselves primarily as Muslims; their loyalty belonged, on different levels,to Islam and to the Ottoman house and state. (Большинство исследований, в том числе работы самого Льюиса дают множество оснований утверждать, что серьезные изменения в этом вопросе начались только после младотурецкой революции 1908 года. - Прим. К.А.) The language a man spoke, the territory he inhabited, the race from which he claimed descent, might be of personal, sentimental, or social significance. They had no political relevance. So completely had the Turks identified themselves with Islam that the very concept of a Turkish nationality was submerged - and this despite the survival of the Turkish language and the existence of what was in fact though not in theory a Turkish state».

 

Напомним, что в Османской империи ближе всего к европейским смыслам «народ» и «нация» стояло слово «миллет», причем религиозный фактор главенствовал при разделении на «народы». При наличии к середине XIX века трех армянских миллетов - приверженцев Армянской Церкви, армян-католиков и армян-протестантов – турецкий миллет в империи отсутствовал. Существовал «правящий миллет», который объединял всех мусульман – турок, курдов, арабов и др. Османские модернизаторы, желавшие укрепления империи через европеизацию (от «новых османов» до младотурок) поначалу планировали объединить все миллеты в «османцев», одинаково лояльных граждан империи. И только после начала Балканской войны 1912 года и особенно после поражения в ней оказались широко востребованными уже существовавшие к тому времени идеи «турецкости» в варианте пантюркистских идей, аналогичных гораздо более ранним панславянским.

 

Следующий модернизационный политический проект строительства турецкой нации по европейским образцам, Турции как национального государства, турецкой родины в Анатолии, чьи географические пределы были расширены на восток, возник только у кемалистов, во многом продиктованный обстоятельствами краха империи. Однако даже у кемалистов речь в первое время шла о мусульманском населении вообще.

 

Льюис пишет:

It was this new idea of a territorial nation-state based on the Turkish nation in Turkey that makes its first appearance in the early days of the Kemalist Revolution. The National Pact of 1919-20, containing the basic demands of the nationalists in Anatolia, speaks of areas 'inhabited by an Ottoman Muslim majority, united in religion, in race and in aim', in which full and undivided sovereignty is required.

The Pact still speaks of 'Ottoman Muslims' and not of Turks, and the word 'Turk' appears nowhere in the document. But Mustafa Kemal soon made it clear that he was fighting for the people of Turkey, and not for any vaguer, larger entity beyond the national frontiers, whether defined by religion or by race.

Здесь, конечно, надо справедливости ради уточнить, что под демократичными фразами о «народе Турции» имелся в виду проживавший в этих границах «правящий миллет» - население, в большинстве своем причастное в той или иной форме к геноциду и изгнанию своих христианских соседей – армян, греков, ассирийцев.

 

Вернемся к фразе из фрагмента предисловия Льюиса – что он имеет в виду, говоря «the existence of what was in fact though not in theory a Turkish state»? По контексту - Османскую империю, которую он, тем не менее, не считает и при всем желании не мог бы считать турецким национальным государством. Однако в параллельном наименовании Османской империи Турцией и описании ее как в определенном смысле турецкого государства есть зерно политической истины. Это имело отношение не к привилегированному положению и самосознанию, но характеризовало ту людскую силу, с первоочередной опорой на которую была создана и поддерживалась империя. Что касается преимуществ, извлекаемых самим «государствообразующим» элементом, парадоксальным образом они проявляются в момент кризиса империи на почве национальных противоречий. Именно тогда государствообразующий элемент в отличие от других наций заявляет свои  претензии на большую часть имперского достояния, и, в конечном счете, при распаде империи его материальный, организационный, демографический потенциалы помогают ему (в лице его элит, но в определенной степени и в целом) получить бóльшую долю за счет некоторых народов, неспособных отстоять свои притязания по причине несравнимо меньшего потенциала, гораздо менее выгодной стартовой позиции для борьбы. Новое национальное государство, учреждаемое от имени бывшего «государствообразующего народа» империи, наследует военно-политическую машину империи, пусть даже полуразрушенную, а также наследует способность восстановить ее и управлять ею. Это имело место на наших глазах при распаде наднационального СССР, военно-политическая машина которого была, несмотря на ряд договоров о разделе вооружений, унаследована только РФ.

 

Упомянув о «разгроме Турции» в Первой мировой войне, Чичерин далее, в полном соответствии с общим курсом советской политики, уже не отождествляет Турцию с Османской империей, но понимает ее так и в тех границах, в которых ее понимали кемалисты на 1923 год. Конечно, и Антанта после разгрома Османской империи предполагала, что туркоязычное население, безусловно, тоже должно иметь свое государство. Представление о границах этого государства менялось, но в итоге отлилось в Севрский договор и арбитраж Вильсона. Единственными двумя силами, с самого начала резко выступившими против Севрского договора в пользу другой Турции с гораздо более широкими границами, были кемалисты и большевики в Советской России.

В итоге именно Антанте пришлось уступить по многим важным вопросам – впрочем, цена спорных вопросов для кемалистов была на порядок выше. Наряду со многими другими факторами отказу Антанты от Севрского договора способствовало осознание стратегической перспективы. Турецкие элиты с опорой на турецкое население оказались в состоянии быстро воссоздать важные элементы разгромленной османской военной машины и противостояние им в Малой Азии и Армении потребовало бы длительного времени и огромных ресурсов – по разным причинам в этом противостоянии османские армяне, греки, курды и ассирийцы могли бы играть только  вспомогательную роль. Их самостоятельный военно-политический потенциал оказался крайне малым. На начальном этапе кемалисты привлекли первых на свою сторону за счет религиозного фактора, по остальным в годы мировой войны был нанесен слишком разрушительный превентивный удар.

 

Важно и то, что "политический класс" и высшая государственная бюрократия крупных европейских держав сохраняли во многом линию преемственности, во всяком случае по отношению к прошедшему XIX столетию. В глазах этих людей от "Турции", как привычной им державы, и так уже оставалась малая часть, и это осознание тоже облегчало политический компромисс.  Франция и Великобритания с их обширными колониями давно уже были «национальными империями», где в силу существенных элементов демократии и гражданских прав в метрополии «государствообразующая нация» действительно могла считать имперское достояние своим. Понимая все отличие империй Романовых, Габсбургов и Османов, политики ключевых держав Антанты в какой-то мере все же переносили на них привычное для себя восприятие имперской державы. Поэтому претензии кемалистов, подкрепленные готовностью воевать, в целом не выглядели для них столь уж агрессивно-реваншистскими, но, наоборот, отчасти объяснимыми. Так же, как, например, претензии «белого» движения в случае успеха восстановить власть Центра на окраинах бывшей Российской империи – к примеру, тот же Деникин не признавал независимость новых государств «Закавказья».

 

Одновременно в результате той же мировой войны происходил, однако, противоположный процесс. Ослабление империалистической Европы способствовало успешности борьбы колониальных народов за освобождение.

 

Агрессивные действия мирового империализма одновременно с его фактическим ослаблением и внутренним разложением и распадом одинаково толкали восточные народы к борьбе против империалистического гнета. Освободительная борьба восточных народов нашла себе историческую базу в лице Советских республик, сделавшихся идейным и фактическим выразителем принципа самоопределения народов. Существование Советских республик повело к полному перераспределению мировых сил и дало возможность народам Азии вести шаг за шагом свою победоносную войну за освобождение.

 

На судьбе турецкого народа этот процесс отразился ярче, чем в какой-либо другой стране. Ни один из азиатских народов не вел своей освободительной борьбы с таким героизмом и такой энергией, как турецкий народ. Ни один из восточных народов не подвергся такому ужасающему разгрому, как Турция, в момент распада центрально-европейской коалиции, и ни один восточный народ с такой быстротой не воссоздал своего могущества, не повел такой победоносной борьбы, как та, которая привела в Лозанне к капитуляции всех мировых держав перед маленькой, ослабленной двенадцатилетними войнами Турцией.

 

Для большевиков поддержка кемалистов была важнейшей частью практической реализации их курса на мировую революцию, вопроса «быть или не быть». Тогда господствовало убеждение, что в одиночку Советская Россия выжить не сможет, идеология построения социализма в одной стране была взята на вооружение позднее, со второй половины 1920-х годов - впрочем, это не привело к сворачиванию поддержки любой, направленных против стран Запада борьбы на Востоке.

В начале 1920-х большевистская власть руководствовалась идеями «Тезисов по национальному и колониальному вопросам», составленных Лениным для второго съезда Коммунистического интернационала.

 

В частности:

«Мировая политическая обстановка поставила теперь на очередь дня диктатуру пролетариата, и все события мировой политики сосредоточиваются неизбежно вокруг одного центрального пункта, именно: борьбы всемирной буржуазии против Советской Российской республики, которая группирует вокруг себя неминуемо, с одной стороны, советские движения передовых рабочих всех стран, с другой стороны, все национально-освободительные движения колоний и угнетённых народностей, убеждающихся на горьком опыте, что им нет спасения, кроме как в победе Советской власти над всемирным империализмом».  

 

В рамках «борьбы против буржуазной демократии» Ленин проводил важную аналогию. Подобно тому, как необходимо «отчётливое выделение интересов угнетённых классов, трудящихся, эксплуатируемых, из общего понятия народных интересов вообще, означающего интересы господствующего класса», необходимо «такое же отчётливое разделение наций угнетённых, зависимых, неравноправных от наций угнетающих, эксплуататорских, полноправных, в противовес буржуазно-демократической лжи».

Исходя именно из этой логики, большевики считали главным и первоочередным врагом «великорусский шовинизм» и до поры до времени относились более терпимо к национализму других народов бывшей Российской империи. В отношении бывшей Османской империи, казалось бы, следовало применить точно такой же подход: считать опасным национализм «государствообразующего народа» бывшей империи (уже проявивший себя «во всей красе» в годы Первой мировой войны) и более терпимо относиться к национализму армян, греков, курдов, арабов, ассирийцев и др. - особенно в случае народов, которые, как уже было достоверно известно, только что подверглись конфискации имущества, депортации, истреблению на своей родине. На деле, однако, использовался более прагматичный подход, идеология в этом, как и в ряде других вопросов, отступала перед требованиями Realpolitik. Греки и армяне после войны поддерживались Антантой (характер и степень этой поддержки – предмет отдельного разговора), поэтому считались ее «орудием», их национализм, их национальные устремления квалифицировались большевиками как «империалистические». Кемалисты воевали с Антантой, соответственно турецкий национализм при любых, самых мрачных и диких его эксцессах квалифицировался как народно-освободительная борьба.  

 

Характерный фрагмент из книги воспоминаний полномочного представителя РСФСР при правительстве кемалистов в 1922-1923 годах С.И. Аралова, изданной в 1960 году. (Торжественно открытое 7 ноября 1920 г. советское посольство было единственным в то время иностранным дипломатическим представительством в столице кемалистов.)

 

 По приезде Аралов встретился в Самсуне с одним из ведущих большевистских военачальников, в скором будущем заместителем наркома по военным и морским делам, начальником штаба Красной Армии М.В. Фрунзе, который прибыл к кемалистам месяцем раньше.

 

«Ведя на поводу лошадь, Фрунзе отошел в сторону от сопровождавших его аскеров (турецких солдат) и с большим возмущением рассказал, что видел множество валявшихся у дорог трупов зверски убитых греков - стариков, детей, женщин.

- Я насчитал 54 убитых ребенка,— взволнованно говорил он.— Греков гонят из мест восстаний, войны и дорогой убивают, а то они и сами падают от усталости, голода, и их так и бросают. Ужасная картина!»

 

Кто же Фрунзе винил в этих зверствах? Об этом несложно догадаться. Продолжим цитирование:

 

«(…) Кемаль ни при чем. Наоборот, я знаю, он категорически требовал гуманного отношения к переселяемым, пленным. Эти убийства, насилия, равнодушие к измученным, невинным людям недопустимы в стране, освобождающейся от империалистического гнета (…) Конечно, главные виновники — империалисты Англии, Франции, султанское правительство. Это они заварили здесь кашу, выдвинули глупую затею — создать «Понтийское государство» и провокаторски толкнули на восстание греческое население. Только нужно говорить об этом осторожно, опасаясь задеть, потревожить национальное чувство. Вспомните ленинские предостережения о страшной болезненности оскорбленного национального чувства».

(Речь, естественно о возможности неосторожно задеть критикой национальные чувства турок. - Прим. К.А.)

 

Победа Турции есть результат героической борьбы турецкого народа, тех турецких крестьян и ремесленников, которые взялись за оружие в момент иностранного захвата Турции. Но в то же время победа Турции есть наша победа. В то время, когда остатки турецкой государственности, бежавшие из Константинополя парламентарии, демократическое офицерство и т. д. сошлись в городах Восточной Турции и воссоздавали национальное правительство и когда широкое всенародное движение вынесло на своем гребне Мустафу Кемаля-пашу как национального вождя в борьбе против иностранного нашествия, политической и моральной базой для этой отчаянной борьбы не на жизнь, а на смерть послужили Советские республики.

Когда затем греческое нашествие проникло в глубь Анатолии и самое существование независимой Турции находилось под величайшей опасностью, та же политическая и моральная база, Советские республики, дали возможность турецкому народу с величайшим напряжением всех сил отстоять свое существование.

 

Здесь приписывание субъектности «советским республикам» нужно для того, чтобы представить помощь кемалистам не только как солидарность по партийной линии, но еще и как проявление солидарности народов, ведущих «антиимпериалистическую борьбу».

 

После этого освободительное движение турецкого народа вступило в новый фазис. Полный разгром греков повел к очищению Малой Азии от врагов, за исключением местностей, прилегающих к проливам. Настала пора новой борьбы в новой форме у зеленого стола, сначала в Мудании, затем в Лозанне.

 

Перемирие в Мудании 11 октября 1922 г. между кемалистами с одной стороны, и Англией, Францией, Италией и Грецией с другой фактически констатировало поражение греческой армии в ситуации отказа Антанты от существенной военной помощи и растущей помощи кемалистам от Советской России.

 

Лозаннская конференция продолжалась с ноября 1922-го по июль 1923 года и была посвящена пересмотру условий Севрского мирного договора между странами Антанты и султанским правительством Османской империи, заменой его новым договором между Антантой и кемалистами, только что упразднившими империю и власть султана, но еще не провозгласившими республику. Державы Антанты официально ограничили участие советской делегации обсуждением вопроса о режиме проливов.

 

В ноте правительства РСФСР правительствам Великобритании, Франции и Италии говорилось в частности:

« …упорное нежелание приглашающих держав допустить участие России в конференции в полном объеме создают на ней обстановку, подвергающую риску возможность полного удовлетворения жизненных интересов турецкого народа и проведения принципа его суверенных прав. В то время, когда все государства Антанты были объединены в борьбе против территориальной неприкосновенности Турции и, в конечном счете, против самого ее существования как независимого государства, одна Советская Россия вступила на путь дружбы и братства с героически боровшимся турецким народом и заключила с правительством Великого Национального Собрания Турции договор, окончательно установивший дружественные отношения между ними. Устранение именно России из числа участников общего договора с Турцией указывает на то, что великие державы Антанты решили лишить за столом конференции турецкий народ плодов его побед и его героических усилий.(…) Российское Правительство (…) для того и считает нужным принять участие в конференции, чтобы добиться признания всей полноты суверенных прав турецкого народа, что единственно и может обеспечить на Ближнем Востоке прочный порядок, в существовании которого непосредственно заинтересована и Россия. Имея целью интересы всеобщего мира и осуществление права всех народов на самоопределение, и выполняя свою обязанность оберегать законные права, достоинство и жизненные интересы Советской Республики, Российское Правительство видит себя вынужденным решительно настаивать на своем полном участии, а также на полном участии Украины и Грузии в ближневосточной конференции в ее целом, без всяких ограничений, на равных правах с другими участниками».

 

Обратим внимание, что нет ни слова о желательности участия представителей даже полностью подконтрольного Москве правительства советской Армении. А ведь большевики требовали полноценного участия на конференции, которая по их мнению должна была определить будущее всего обширного региона, так или иначе должна была коснуться «армянского вопроса». Большевики до последнего отвергали предлагаемое им ограниченное участие по вопросу черноморских проливов (именно в этом случае заявку на участие кроме РСФСР только Украинской и Грузинской советских республик еще можно как-то объяснить).  

 

Нота не возымела действия, однако делегация во главе как раз с Г. В. Чичериным, тогдашним наркомом иностранных дел, присутствовала в Лозанне длительное время и кроме участия в переговорах о режиме проливов вела в меру своих сил активную закулисную деятельность для подрыва единой позиции стран Антанты, провоцирования между ними внутренних разногласий, поддержки позиции кемалистов по всем вопросам, включая Армянский и консультирования турецких представителей.

Мало того, большевики пытались побудить турок занять гораздо более радикальную позицию в отношении требований Антанты. И в тех случаях, когда ожидались уступки с турецкой стороны, советская сторона готова была пойти «в интересах турецкого народа» и против кемалистского правительства.

 

Вот что в частности писал Чичерин Сталину еще до отъезда советской делегации:

«По-моему, наше положение ясно: мы выступаем как действительные защитники интересов турецкого народа. Через головы турецких пашей мы должны громче, чем турецкие паши, говорить о независимости и суверенных правах Турции. Турецкие паши соглашаются не укреплять проливы. Мы лучше, чем они, защищающие турецкий народ, через их головы требуем полноты суверенных прав для турецкого народа, т.е. права укреплять проливы. Оспаривая формулировку Исмета-паши, который усматривает в нашем требовании участвовать во всей конференции то же вмешательство в дела Турции, которое совершало царское правительство, мы должны указать, что царское правительство вмешивалось для нарушения суверенитета Турции, а мы требуем участия для защиты суверенитета Турции. Наш главный принцип, который мы должны всячески выдвигать и всеми способами рекламировать и политически, и агитационно, и через информационные органы, есть принцип полного суверенитета турецкого народа».

 

Идеальной для Москвы была бы абсолютная радикальность и бескомпромиссность турецкой позиции, которая оставила бы нежелающей воевать Антанте два варианта – капитуляцию перед кемалистами или срыв переговоров. В этом смысле советская позиция выходила за рамки простой поддержки турок.

Как писал Сталину Чичерин:

«Терять нам нечего, ибо мы уже приглашены на обсуждение вопроса о проливах, и этого приглашения взять назад не могут, а большего мы не получим. Итак, нам терять нечего. Мы можем самым бесцеремонным образом разоблачать и ругаться».

 

В итоге, все же возобладали не шумные разоблачения, а «теневая дипломатия». Уже из Лозанны Чичерин писал своему заместителю Литвинову: «Мы сами встречаемся каждый день или с одним Риза Нуром, или с ним и с Исметом. Теперь весь вопрос в том, чтобы удержать турок от слишком далеко идущих уступок. (...) Турки с нами в постоянном контакте, и мы подсказываем им уточнения их компромиссных предложений».

 

Позднее он пишет представителю СССР в Анкаре С. И. Аралову:

«Вообще, моя роль заключалась в том, чтобы знакомить наивных и плохо знающих Европу турок со сложной обстановкой и махинациями европейской дипломатии. Я предостерегал их против всяких опасностей и подвохов, и, в то же время, я постоянно указывал им на слабые места Антанты и на возможность разъединения Англии и Франции».

 

Большевики требовали от турок занимать более жесткую позицию, в первую очередь по вопросу проливов, даже по сравнению с положениями, зафиксированными в кемалистском «национальном обете».

 

Призрак Советской России витал над этим зеленым столом. Победа Турции в этой новой обстановке есть снова наша победа. Почему мировые державы шли на величайшие уступки маленькой Турции? Потому что они боялись Советской России. Почему в моменты величайшего напряжения отношений между Турцией и Западом, в особенности в момент перерыва Лозаннской конференции, не была возобновлена война и громадные силы Англии не были брошены на маленькую Турцию? Из-за Советской России.

 

Далее Чичерин излагает те проблемы между союзниками по Антанте, которые большевистское правительство стремилось использовать в своей кулуарной работе в связи с Лозаннской конференцией.

 

Внутреннее разложение империалистической Европы способствовало тому же результату. Англо-французский конфликт проявлялся с величайшей остротой за все время Лозаннской конференции. Но при этом силы этих двух колоссов были неравны. Франция, увязшая на Руре, была бессильна против Англии. Франция предварительно себя связала и выдала себя на милость своего соперника - Англии. Еще на Парижском совещании до начала конференции Пуанкарэ в сущности капитулировал перед Англией и продал последней франко-турецкую дружбу. (Конечно, соглашение Франклен-Буйона (Анкарское) даже при большом желании трудно оценить как установление «дружбы», но именно его имел в виду Чичерин. О самом соглашении ниже. – Прим. К.А.) Связав себя заранее, Пуанкарэ обрек себя на бессилие. Тактика Англии была сложна в своем исполнении и проста в своем существе. Англия постаралась прежде всего выторговать у Турции, что было нужно ей. После этого она предоставила Франции барахтаться в дальнейших переговорах, то искусно обостряя положение, то разыгрывая между Францией и Турцией роль миротворца.

 

Англия прежде всего добилась своей главной цели, договорного зафиксирования открытия проливов для посторонних военных судов. Эта крупнейшая победа английского империализма была санкционирована конференцией. Турция стремилась только добиться некоторого смягчения режима открытия проливов. По существу вопроса Мустафа Кемаль-паша связал себя уже ранее, во время предшествующих конференции переговоров с западными державами, и еще в начале сентября мы находим в этом смысле в газетном интервью Мустафы Кемаля-паши категорические заявления. Турецкое правительство, очевидно, хотело во что бы то ни стало избавиться от присутствия Англии в Константинополе и проливах.

 

Нужно помнить, что в течение всей конференции Константинополь/Стамбул оставался под контролем Антанты, это позволяло, в частности, поддерживать в городе довольно активную армянскую общественную жизнь. И только по результатам Лозаннской конференции в начале октября 1923 года войска Антанты были выведены, открыв дорогу для занятия бывшей столицы империи кемалистами.

 

Недолговечность соглашения об открытии проливов настолько очевидна, что даже наиболее англофильская часть французской прессы признает, что конвенция о проливах может просуществовать лишь весьма недолго. (Она просуществовала до заключения конвенции Монтрё, которая установила полный суверенитет Турции над проливами при соблюдении определенных договором условий и была более выгодна также и для причерноморских стран, в том числе СССР, чем условия лозаннского соглашения о проливах. – Прим. К.А.)

 

В самом ходе Лозаннской конференции можно различать несколько периодов.

 

Первое время, с середины ноября до середины декабря, было занято отчасти подготовительным рассмотрением целой массы разнообразных вопросов, отчасти разрешением основных принципов вопроса о проливах. От середины декабря до середины января конференция занималась детальным рассмотрением экономических и финансовых вопросов, причем над всеми ее работами витал призрак Мосульского вопроса. Англию интересовали главным образом два вопроса: проливы и Мосул. Когда в середине декабря в процессе предварительного рассмотрения всех вопросов конференция дошла до месопотамской границы Турции, последний вопрос был снят с обсуждения. Франция и Италия отошли в сторону и предоставили Англии одной торговаться с Турцией о Мосуле. Переговоры английских и турецких экспертов были совершенно безрезультатны. Передача всего вопроса на разрешение Лиги наций, принятая Антантой без согласия на то Турции, облегчила бы разрешение вопроса согласно воле Англии.

 

Исход этого спора, отсрочка всего вопроса на девять месяцев есть, в сущности, серьезная уступка со стороны Англии, ибо Турция после заключения мира будет несравненно сильнее на Мосульском фронте, чем в период Лозаннской конференции.

 

Эта уступчивость Англии проявилась еще ярче в совокупности рассмотренных конференцией экономических и финансовых вопросов. Английский капитал рассчитывает, очевидно, путем искусного проникновения в Турцию компенсировать себя за то, что утрачено в области международных постановлений и систем. Пионер английского капиталистического влияния, Уркарт, с замечательной энергией и ловкостью старается связать английские интересы с турецкими интересами в рамках смешанного торгового общества.

 

Политика привлечения на свою сторону верхушек буржуазного общества Турции является в настоящее время главным орудием Англии в этой области, и ее уступчивость на Лозаннской конференции послужила подготовительной ступенью к проведению этой политики. Французский капитал не мог на этом пути конкурировать с английским. Французские ростовщики и мелкие коммерсанты лишаются своей базы в рамках освобожденного турецкого народа. Они являются более ожесточенным врагом свободной Турции, чем гибкий крупный английский капитал. Что касается активного французского капитала, стремление которого нашли себе наиболее яркое выражение в дружественной Турции политике Франклена-Буйона и в линии некоторой части французской прессы, то его восточную политику все время затирает политика обиженных мелких коммерсантов и дрожащих за свои гроши ростовщиков. Эта глубокая двойственность турецкой политики Франции нанесла последней величайший вред, придавая всем ее действиям характер вечных колебаний и метаний из стороны в сторону и подрывая доверие к французской дипломатии.

 

Франко-турецкое соглашение Франклен-Буйона (или Анкарский договор) от 20 октября 1921 года фактически было сепаратным миром Франции с кемалистами и сепаратным отказом ее руководства от отвергаемого кемалистами Севрского договора за спиной других союзников, прежде всего Великобритании. Согласно этому договору состояние войны между Францией и анкарским правительством прекращалось, французы эвакуировали свои войска из Киликии в обмен на ряд выгодных для Франции экономических концессий. Предшествовавшие подписанию договора дипломатические контакты продолжались около полутора лет, в течение которых положение кемалистов только укреплялось. Советский «Дипломатический словарь» 1948 года указывал на решающее значение для уступок французской стороны заключения и ратификации Московского российско-турецкого договора о дружбе и братстве 1921 года и поражения греческих войск в сражении на р. Сакарья. Соглашение Франклен-Буйона вызвало резкие протесты Великобритании и, несмотря на некоторое ужесточение позиции Франции, во многом предопределило отказ Антанты от Севрского договора и успех кемалистов на Лозаннской конференции.

 

Один из основных моментов турецкой политики есть предпочтение, оказываемое Турцией Америке и американскому капиталу, со стороны которого Турция не опасается таких агрессивных действий, как со стороны западноевропейских держав. Концессия Честера, дающая американскому капиталу преобладающее над Европой экономическое влияние в Турции, была одним из главных факторов Лозаннской конференции и также в значительной степени способствовала поразительной уступчивости западных держав.

 

10 апреля 1923 года Великое национальное собрание Турции утвердило так называемую Концессию Честера, на строительство железных дорог, предполагавшую право на нефтеразведку в двадцатикилометровой зоне по обе стороны проектируемых дорог, прокладку трубопроводов, строительство порта и терминалов на черноморском побережье и в Александреттском заливе. Концессия должна была стать крупнейшим прорывом американского капитала на Ближний Восток. Кемалисты в свою очередь нуждались в экономическом развитии так называемой «восточной Анатолии» и причерноморского региона, кроме того они рассчитывали что концессия обеспечит поддержку Соединенными Штатами Лозаннского договора. Французский МИД в своей ноте кемалистским властям выразил недовольство предоставлением такой концессии американскому синдикату. В декабре того же 1923 году концессия была отменена кемалистским Национальным собранием формально из-за того что американской стороной не были выполнены предполагаемые договором условия. Фактически причиной стал нератифицированный Сенатом Лозаннский договор.

 
 

В заключение своей статьи нарком Чичерин с поразительной откровенностью и прямотой перечисляет главные достижения, которых удалось добиться в Лозанне новым турецким властям при поддержке Советской России. Интересна также последовательность, в которой он их перечисляет:

:

Отказ от национального очага армян, приравнение турок в вопросе о меньшинствах к европейским государствам, обмен, то есть насильственное изгнание всего греческого населения из Турции, за исключением Константинополя, отказ от всех привилегий для иностранцев и отказ даже на будущее время от права иностранцев браться за либеральные профессии в Турции, полная ликвидация капитуляций, приравнение иностранных обществ к турецким, предоставление иностранным юридическим советникам одних лишь совещательных функций без всяких судебных или других прав - все это является не только громаднейшей дипломатической победой Турции, но и первым невиданным до сих пор примером отступления империалистических держав перед угнетенным народом Востока.

 

Как видим, ни армяне, ни греки Османской империи не удостаиваются права считаться ни «трудовыми народами», ни «угнетенными народами Востока». Причем речь в данном случае не о дашнаках или греческой «империалистической» армии и властях Греции. Речь об огромной массе обездоленных беженцев, в том числе и о тех, кому еще предстояло, как малоазийским и понтийским грекам, изгнание в соответствии с лозаннскими договоренностями.

 

Как ни далеко зашла уступчивость западного империализма перед Турцией, их интересы продолжают, однако, быть непримиримыми. Западный империалистический капитал должен по своей природе стремиться к тому, чтобы превращать Турцию в эксплуатируемую страну. Открытие проливов для чужих военных судов ставит важнейшие области Турции под вечную угрозу. Турецкий народ еще не достиг полного обеспечения своей независимости и своего права на самоопределение. В других формах его борьба будет продолжаться. Его единственным неизменным и последовательным другом остаются, как до сих пор, Советские республики.

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...