aD MARGINEM

О ТУРЦИИ ВО ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ ЛАВИССА И РАМБО -1

Последняя часть «Всеобщей истории с IV столетия до нашего времени» (1893-1901) под редакцией французских историков Лависса и Рамбо была впервые опубликована на русском языке в виде восьмитомника «История XIX века» в 1906-1907 гг. издательством «А. и И. Гранат и К», затем выпущена в советское время издательством ОГИЗ под ред. академика Е.В. Тарле в 1937-1938 и 1938-1939 гг. В восьмом томе мы найдем материал об Османской империи в последние три десятилетия XIX века, написанный французским публицистом, писателем, путешественником, ориенталистом Леоном Каэном (Leon Cahun).

Его книга «Introduction à l'histoire de l'Asie: Turcs et Mongols des origines à 1405» (1896) стала по общему мнению важным источником для формирования турецкого национализма и турецкой националистической историографии в последние два десятилетия существования империи и при кемализме. Зия Гёкальп признавался, что именно эта книга пробудила его интерес к древней турецкой истории, введение в эту книгу с большим интересом читал Мустафа Кемаль (Ататюрк).

 

“A breakthrough study which influenced the Turkists of the Hamidian era extensively and is thus constitutive of the historical imagination of the Turkists” – так характеризует ее D. Gürpinar  в исследовании “Ottoman/Turkish Visions of the Nation, 1860-1950”.

 

Еще один отзыв турецкого ученого:

“Cahun’s portrayal of the Turks as noble savages seems to have been overlooked by adherents of Pan-Turkism in favour of his attempt to demonstrate through a comparison of Kutadgu Bilig and the Great Seljuq Sultan Malik-Shah’s vizier Nizam al-Mulk’s Siyasat-Nama, that the origins of the Turks’ national character lay in Central Asia not Islamdom. There is also his view of the Turks as a martial elite born to rule. Particularly as, at the time, the Ottoman intellectuals’ overriding concern remained the salvation of their imperial polity, this may have encouraged them to pick out suitable ideas” (Aziz Başan “The Great Seljuqs: A History”).

 

Говоря о влиянии европейских тюркологических исследований на формирование турецкого национального самосознания и национализма на начальном этапе, Бернард Льюис выделяет в первую очередь две книги, не имевшие, по его мнению, большого научного значения:

“One was the Grammar of the Turkish Language, with a long historical introduction on the Turkish peoples, published in London in 1832 by Arthur Lumley Davids. (…) Another author who influenced the growth of Turkish consciousness among the Turks was Leon Cahun, a French teacher and writer who became friendly with the Young Ottomans during their stay in France in the 1860's, and wrote extensively on Turkish subjects. His best-known book was the Introduction à l'histoire de l'Asie, published in 1896, containing a semi-scientific, semi-romantic account of the history of Asia in which great stress is laid on the role of the Turkish nomads of the Central Asian steppe. Cahun's book was published in a Turkish translation in 1899, and many Turkish writers testified to its formative influence”.

 

Alexander Lyon Macfie в книге “The End of the Ottoman Empire, 1908-1923” также упоминает Каэна в перечне нескольких важнейших европейских авторов:

«…Leon Cahun, a French historian intimately acquainted with the Young Ottomans, published an Introduction to the History of Asia, in which he identified the Ottoman Turks not only with the Turks of Central Asia, but also with the followers of such noted figures as Gengiz Khan and Tamerlane”.

 

В своем вступлении, вдохновившем турецких национальных идеологов Каэн в частности писал (воспользуемся переводом на английский):

"Until science and method supplanted faith and brute force, the Turks and Mongols dominated Asia and eastern Europe; religious enthusiasm played hardly any part in their wonderful fortune. At the time of their greatest power, their typical empire, that of the Mongols, had no well-defined religion. But all that could be done with the sword the Turks and Mongols accomplished. In them is incarnated the military spirit; their virtues are those of true warriors, courage, obedience, straightforwardness, good sense; they have been careful governors, firm administrators; far from scorning art and science, they have done homage to intellectual processes; they have endeavored to adopt them, to make them natural to themselves. But the mould of their original thought was too narrow and misshapen to contain and transform the civilization of Persia or China; confined to such a mould, it burst it asunder and lost every trace of the form which the natural correctness and clearness of view that characterized the Turk had sought to impart. (…)

The Turkish peoples are agents, elements of action, whose material role is preponderating, decisive, but whose moral role is limited. They have availed themselves of Arab thought, Chinese thought, Iranian thought. Without them, throughout the broad expanse of Asia, neither Iranian nor Chinese nor Arabic thought would ever have passed their own political

frontiers, beyond which the brutal genius of action, the warlike impetuosity of the Turks, have carried and combined them..."

 

И далее, во второй части:

"The Mussulman revolution decided the fate of Asia, without, however, the will of the people who ruled Asia through their geographical position and by the force of their arms having counted for anything in this result. The Turks became the Mohammedan representative of Asia against Christian Europe without even noticing it. These men, proud of their race, pre-eminently brave and stubborn, wasted their energy and their liberty at haphazard, recklessly, in the service of foreigners. When the great Mongols of the thirteenth century wanted them for themselves, it was too late; their destiny was fixed".

 

Такие оценки по сегодняшним меркам не выглядят особенно апологетическими. Но в отсутствие каких-либо внятных формулировок исторического образа турок, они действительно должны были показаться прекрасной стартовой позицией тем, кто желал в начале XX века как можно быстрее создать турецкую нацию по образцу европейских, нацию, которая могла бы массово мобилизовываться не на основе лояльности султану или религиозной мотивации, а на основе таких же идей, как французы или немцы – среди прочего на основе собственной неповторимой идентичности, на основе видения себя как действующего лица, агента мировой истории.

Оценки турок как создателей выдающейся мировой цивилизации тогда еще не были нужны, они понадобились позднее, уже при кемализме. В конце XIX века идеологам турецкого национализма важно было внешними авторитетами заверить историческую роль турок/тюрок не просто как ресурса Османской империи, но как милитаризированного народа, создателя великих военных держав на Востоке. Нациестроительство часто начинается именно обращения к истории - с прославления воинского духа народа и способности элиты властвовать. Это важно не только для подчиненных народов, стремящихся к политической самостоятельности, но и для «господствующих», если держава терпит болезненные поражения. Остальное кажется не столь важным – кажется, что технологии можно заимствовать, организационным принципам научиться, образование внедрить, где это нужно и насколько нужно, а вот воинские доблести и способность господствовать относятся к врожденным коллективным чертам и это тот фундамент, на котором нужно возводить нацию.

 

Знакомясь с текстом Каэна в энциклопедическом издании под редакцией Лависса и Рамбо, мы лишний раз убеждаемся, что нужно отличать идеи от их препарирования и использования. Находить связь между европейскими авторами, использованными турецким национализмом и преступлениями, совершенными под началом иттихадистов и кемалистов, это даже большая натяжка, чем делать Маркса ответственным за сталинизм и маоизм; Фихте, Гегеля и Ницше – за германский нацизм.     

 

 

В оригинальном французском издании материал Каэна об Османской империи печатался в разделе «Исламский мир с 1870 до наших дней» и назывался весьма характерно для европейского и российского словоупотребления – «Турция». Своего рода Турция до Турции.

 

 

Население. В период между 1840 и 1870 годами османы составляли меньшинство всего населения империи; с 1870 года они постепенно приближаются к тому, чтобы стать большинством.

 

 

Такой термин не так часто используется при описании населения империи в конце XIX века. О турках-османах пишут применительно к более раннему времени, а просто об османах - обычно в контексте неудавшегося проекта османизации через уравнение в правах всех подданных империи и деполитизацию как религиозности, так и этничности. Между тем, термин демографический термин «османы» очень уместен и важен именно для анализа событий второй половины девятнадцатого и начала XX века.

В большинстве языков, в том числе в самом турецком, нет характерного для русского языка различения «турок» - «тюрок». Но в любом случае и единым термином «Turk», и  терминами «турок/тюрок» трудно охватить ту общность, которая именно в то время активно расширялась прежде всего в Анатолии и западной Армении. Именно формирование этой общности, не просто враждебной соседям-христианам, как прежнее турецкое население, но агрессивно-враждебной и было одним из важных условий эффективности Геноцида.

 

В шестом томе «Истории XIX века» в главе об Османской империи в более ранний период 1840-1870 гг. тот же Каэн вводит термин «османы» или «османлы» следующим образом:

 

«Турки сами называют себя османлы – народом Османа, это имя не лишено претенциозности; оно означало первоначально «люди меча, сипахи», в противоположность земледельцам, райя. Таким образом, турки-османы всегда считали себя привилегированной кастой, которая одна имела право занимать все военные и гражданские должности; немусульмане могли вступать в нее через обращение в ислам и допущение на должность. Понятно, что османы никогда не обнаруживали особенно большой охоты вводить в свою касту и допускать к участию в своих привилегиях райю – как мусульман, так и немусульман».

 

Здесь мы видим два очень важных момента. Первый момент – в силу архаичности внутреннего уклада в Османской империи в разделении на сообщества, которые внешне нам сейчас кажутся похожими на этнические, первоочередную роль играют на самом деле религиозные (деление на миллеты) и кастовые (сословные) различия. Второй момент – важно видеть разницу между первым и вторым типом различий. Часто встречается неправильное представление о том, что именно христианское население составляло в империи «райю». Но на самом деле, и Каэн здесь совершенно прав, часть мусульманского оседлого населения тоже имела статус «райи».

Что касается сипахов, в традиционной османской армии вплоть до масштабной воинской реформы, начатой во второй половине 1820-х годов, они были многочисленным военно-помещичьим сословием, получавшим от государства в пользование земельную собственность в обмен на обязательство мобилизации при первой необходимости в армию в качестве всадников, оснащенных всем необходимым за свой счет. Если янычары составлялись в основном насильственным набором детей из балканских народов, то в сипахи шли исключительно этнические турки. Эта военная каста была не единственной составной частью правящего слоя османов, к нему относились также султанский двор, гражданская бюрократия и улемы с их религиозно-судебной функцией. 

 

«Не следует смешивать с османами народы тюркского племени, живущие в Турции, — туркменов, юруков, татар, - пишет далее Каэн в статье об Османской империи в 1840-1870 гг. - Хотя они и мусульмане, но на них смотрели как на райю: большая часть их считается теперь аширет, т. е. «кочевое племя, сохранившее свою организацию». После группы, говорящей на турецком языке, наиболее многочисленной мусульманской группой является арабская. В эту группу входят настоящие арабы, которые в огромном большинстве (а между 1840 и 1870 годами почти поголовно) принадлежат к аширет, и говорящее по-арабски население разнородного происхождения — преимущественно арамейского, — как живущее в городах, так и возделывающее поля Сирии и Месопотамии.  (…)

За арабами идет группа курдов, принадлежащая по языку к иранцам и стоящая рядом с армянами. Главная масса курдов в Эрзерумском и Диарбекирском вилайетах состоит из аширет, как кочевников, так и осевших на землю, но сохранивших древнюю племенную и родовую организации. Они делятся на три касты: торунов («благородных»), райя («вассалов-земледельцев») и заза («плебейской массы»). Курды занимаются скотоводством с его мелкими подсобными промыслами (войлочным, ковровым) и земледелием и охотно эмигрируют как целыми родами, так и поодиночке. Роды, эмигрировавшие в 1840—1870 годах, порвали связь с племенем и с этого времени перестали быть аширет; при соприкосновении с туркменами, если тем и другим случается одновременно осесть на землю, они быстро сливаются. Курды-одиночки, поселившиеся в горах или поступившие на государственную службу, отуречиваются и забывают свой язык».

 

Таким образом, наряду с делением на миллеты, мы видим деление на касты – правящие османы, райя, аширеты. Далее Каэн указывает на еще одно важное обстоятельство:

 

«Лазы, грузины и черкесы — последние с 1864 года — значительно изменили состав османского населения. Правда, лазы и грузины не принадлежат к мусульманскому населению, но они держат себя так, как если бы принадлежали к нему. Черкесы — все мусульмане и быстро отуречиваются».

 

После военной реформы сипахи потеряли свое прежнее значение, гражданские реформы Танзимата привели и к другим важным переменам. В результате постепенной трансформация понятия «османы», османская самоидентификация расширилась и ближе к концу XIX века османами считала себя уже не только элита, но вся масса «государствообразующего» населения – с одной стороны мусульманского, с другой тюркоязычного (в том числе перешедшего на турецкий язык), отличного от кочевых племен - арабских и курдских аширетов. Этническая неопределенность понятия «османы» с одной стороны и его престижность с другой способствовали тому, что у разноплеменных переселенцев-мухаджиров из Балкан и Кавказа, а также у наличного в Малой Азии и западной Армении оседлого нетурецкого мусульманского, в том числе исламизированного населения быстро формировалось именно османская самоидентификация.  Турецкий национализм имел целью сплавить именно эту массу идеями общности «крови» и «почвы» и создать таким образом сплоченное большинство.

 

Теперь вернемся к нашему основному материалу о Турции из восьмого тома:

 

 

Все мусульмане, приходившие из иных мест и селившиеся в Европейской Турции или Анато­лии (за исключением Сирии и стран, где господствует арабский язык), обыкновенно уже в первом поколении совершенно рас­творялись в османском населении. С 1829 года, со времени освобождения Греции, османы таким образом поглотили и асси­милировали многочисленных мусульманских переселенцев, греков, сербо-хорватов, болгар, черкесов, вышедших либо из областей, которые последовательно были утрачены турками, либо из стран, завоеванных русскими.

 

 

В Европе (и не только там), даже говоря об империях, часто ставили на место действующего субъекта народ, говоря «французы», «турки», «русские». Такие стандартные обороты использовались повсеместно и сейчас еще нередко встречаются и в обиходе, и в СМИ. Это обнажало важную сторону событий, но одновременно вносило путаницу, которая могла привести к ошибочным выводам. Конечно, области были утрачены не турками (но, с другой стороны, и не султаном), а Османской империей, страны были завоеваны не русскими (не царем), а Российской империей. Это очень важная разница – ни русских, ни турок не существовало в XIX веке ни как политического субъекта, ни даже как сообщества с политическими амбициями.

 

 

Этот приток новых элементов, который заметно усилился с 1870 года, а с другой стороны утрата областей, населенных по преимуществу неосманами, опрокинули все пропорции между различ­ными «расами» в империи. Движение в сторону превраще­ния всех неосманов империи в турецкую нацию с одной стороны поддерживалось политикой султана Абдул-Гамида, а с другой стороны встречало сопротивление в пробудив­шемся партикуляризме как полумусульманских народов — албанцев и городских арабов (арамеев), так и чисто му­сульманских, т. е. арабов, организованных в племена, и курдов.

 

 

Тут у автора двусмысленность, к которой часто приводит разное понимание термина «нация». Если под нацией понимать, как это принято, сообщество, связанное не только общими элементами идентичности, но и коллективными политическими амбициями, то всякая нация, в том числе турецкая, представляла собой угрозу существованию империи с неограниченной властью султана. Поэтому упомянутое автором «движение» ограничивалось идеями оппозиционных султану модернизаторов. Реальные попытки претворения в жизнь идей османской «гражданской нации» были сделаны иттихадистами после прихода к власти. Но практика первых же лет показала, что с одной стороны вековое предубеждение против христиан ничуть не уменьшилось, а, скорее, возросло, а с другой «патриотическое единение» в перспективе приведет нетурецкие народы к полной ассимиляции.  Через считанные годы жирный крест на попытках османизации поставила Балканская война 1912 года. Эта будущая война, о которой не могли еще знать автор и французские редакторы издания, по сути выдворила Порту из Европы и окончательно «опрокинула все пропорции между различными «расами» в империи»: с одной стороны на Балканах у империи больше не было христианских подданных, с другой – Малая Азия и западная Армения пополнились огромной массой новых, расселяемых властью мусульманских мухаджиров.

Они пополняли численно и дополнительно накачивали агрессивностью ту общность, которую действительно удобно определять как «османов», но уже в новом широком смысле – в смысле разноэтничного и разноплеменного множества, превратившегося позднее, при кемалистах в  турецкую нацию. Без его активной поддержки, как и без курдского населения, Геноцид был бы трудноосуществим.

 

 

Резня армян в 1894-1895 годах не была единич­ным фактом, подобно сирийским избиениям 1860 года, но составляла часть целого плана, политической системы, стремившейся истребить ту часть населения империи, на ассимиляцию которой уже мало надежды, и заменить ее такой, которая поддается османизации.

 

 

Далее идет большое примечание редактора советского издания 1938-1939  гг.:

 

«События 1894—1895 годов были началом того обширнейшего систематического и продуманного до конца плана, который в несравненно больших размерах и гораздо более обдуманно и планомерно осуществлен был уже младотурками (с Талаат-пашой и Энвер-пашой во главе) в 1915 году, когда из полутора миллионов турецких армян, считая и женщин с детьми, было вырезано около 950 000 человек. Приятной для Абдул-Гамида неожиданностью при этом в 1895 году было определенно враждебное отношение к армянам со стороны   князя   Лобанова-Ростовского,   русского   министра иностранных дел. Русские армяне подозревались в сепаратизме, и самодержавие чувствовало себя в тот момент солидарным с Абдул-Гамидом».

 

Это примечание нетривиально для того времени. Конечно, о трагедии армян в годы правления Абдул-Гамида II и во время Первой мировой войны вкратце упоминалось. Но почти всегда в связке с темой «воинствующего национализма» Дашнакцутюн, использования «Армянского вопроса» империалистическими державами и в конечном итоге с прославлением подвигов турецкого трудового народа в борьбе против Антанты под руководством кемалистов. Связано ли было именно такое примечание Тарле с охлаждением «проверенной испытаниями» советской-турецкой дружбы, явственно обозначившемся в 1937-1938 годах? Восьмитомник издавался в 1938-1939 годах, соответственно текст должен был быть готов и отредактирован раньше. В принципе можно предположить такую оперативность, если бы мы имели, по крайней мере, ограниченную кампанию по упоминанию трагедии армян в  советской прессе, в других книжных изданиях. Но ничего подобного не произошло.

 

Скорее всего, некоторое охлаждение отношений с Турцией дало Тарле возможность высказать собственное мнение без опасения быть одернутым и, возможно, наказанным за такую инициативу. Впрочем, он еще в 1927 году, в «золотую эпоху» дружбы и братства между СССР и Турцией в своей, раскритикованной в советской печати за «антантофильство»  книге «Европа в эпоху империализма» неожиданно подробно и резко для советского автора описал трагедию армянского населения в годы первой мировой войны.

 

Вот как начинается этот фрагмент:

 

«Нужно заметить, что турецкое правительство именно в эти годы, одновременно с внешней войной, затеяло в грандиозном масштабе дело истребления армянского народа, чтобы окончательно и навеки оградить себя от опасности со стороны Кавказа и от русских притязаний. То, что произошло в Турции в этом отношении, является чем-то совершенно исключительным (по размерам) во всемирной истории со времен Чингисхана.

Беспощадно и придирчиво проведенная во всех армянских вилайетах мобилизация в сентябре 1914 г. обессилила армянское население: остались женщины, дети и очень пожилые люди. После сарикамышского поражения турок в первые дни января 1915 г. русские, отбросив турецкую армию, заняли Тебриз. Предвиделась война в турецких границах. И тогда-то великий визирь Талаат-паша и военный министр Энвер-паша решили привести в исполнение обширный план физического истребления армянского народа. Предприятие было теоретически смелое, но практически во время войны — весьма осуществимое. (…)

Армян признано было желательным вырезать по возможности до последнего человека».

 

И далее о результате:

«По единодушным отзывам (которым ничуть не противоречили и турецкие власти, пока им казалось, что военные дела идут хорошо и что победителей не судят), результатом всех этих усилий было, действительно, небывалое в новые времена всемирной истории планомерно и успешно выполненное, сознательное истребление двух третей народа».

 

Тарле не завершил написание книги, возможно в связи с арестом в январе 1930 года. Кемалистскую «освободительную борьбу», начатую бывшими членами Иттихада, он описать не успел, но успел описать Севрский договор в полном соответствии с советскими установками как безусловный диктат империалистов в отношении турецкого народа. При этом он упоминает истребление армян как то, что, якобы, ослабило турецкий народ перед лицом внешней угрозы, хотя вряд ли ему было неизвестно отношение кемалистов к греческому и армянскому населению, вряд ли он не знал о том, на чей стороне воевали после окончания мировой войны греки Малой Азии и Понта, армяне Киликии:

«Что касается самих турок, укрывшихся в Анатолии, то они в тот момент не могли и думать о сопротивлении. Те области, которые еще могли у них остаться, были либо бедны от природы, либо испытали непоправимый удар от варварского, совсем небывалого в новые времена планомерного истребления армянского народа в 1915 и отчасти 1916 г. по приказу Талаат-паши и Энвер-паши, пожелавших таким путем «разрешить» армянский вопрос. (…) Теперь в 1919—1920 гг., злодеяние Талаат-паши и Энвер-паши давало свои плоды и оказывалось, конечно, вреднейшим и нелепейшим из всех возможных преступлений, прежде всего с точки зрения интересов турецкого народа. Нищие, обессилевшие турки в это время (в 1919—1920 гг.) должны были беспрекословно подчиниться своей участи».

Вообще этот мгновенный переход от образа государства, где были истреблено или изгнано многочисленное христианское население, к государству, где народ вынужден вести освободительную борьбу за "свою землю", против иностранных интервентоа имел место не только в России после большевистского переворота. Не так одномоментно и не так радикально, но отношение менялось и в самих странах Антанты. Конечно под влиянием неудач в противостоянии кемалистам, понимания невозможности обойтись в этом вопросе малыми усилиями и потерями. Но не в последнюю очередь еще и потому, что, в отличие от германских войск, османские в Первую мировую не добрались до территории стран Антанты (большевистскую Россию из этого числа следует, естественно, исключить) в роли завоевателей. 

 

Интересна также разница в отношении к царизму между примечанием Тарле в 1939 году и выступлением Алексея Дживелегова в 1946 году, когда ему в связи с территориальными претензиями СССР к Турции было позволено прочесть в Москве публичную лекцию под названием «Армения и Турция». В 1939 году академик Тарле даже в кратком комментарии находит место, чтобы указать на солидарность царской власти с политикой Абдул-Гамида II в отношении армянского населения. Согласно лекции Дживелегова политика царской России всегда была направлена только на защиту армян, эта политика характеризуется только положительно. Зная, что в дореволюционные годы, Дживелегов, будучи членом кадетской партии, без колебаний, критиковал российские власти в том числе и за политику в Армянском вопросе, несложно сделать вывод, что дело в изменении атмосферы стране в результате войны. В 1946 году, критиковать Россию, пусть даже царскую, в вопросах внешней политики уже не позволялось.

 

 Вернемся к тексту Каэна:

 

Еще задолго до этого кровавого маневра имперского османского национализма корреспондент Британского обозрения в Константинополе указывал на его предумышленность: «Если бы династия Магомета II в свое время последовала примеру Филиппа II и выгнала или истребила христиан, как это сделал сын Карла V с испанскими маврами, весь Балканский полуостров был бы ныне занят добрыми мусульманами, которые не поддавались бы влиянию Европы и энергично поддерживали бы стамбульский халифат... Этим объясняется та новая политика систематического истребления христиан, которая с такой грубой беззастенчивостью изложена в официозном Иттихаде». Иттихад (Союз) был основан в Париже в 1868 году младотурками. Но когда одна часть их повернула в сторону непримиримого национализма, то их либерально-оппозиционная газета примкнула к правительству, которое разделяло их доктрину.

 

 

Прекрасная для своего времени характеристика - "имперский национализм", такую четкость и сегодня редко встретишь. На первый взгляд нация и империя, национализм и имперскость противоречат друг другу, но то и другое может принимать разные обличья вступать друг с другом иногда в эффективное соединение. Нация может строить империю - Британскую, Французскую. Нация может формироваться внутри империи (Российская, Османская империи) и в лице своих новых элит и контрэлит претендовать на приватизацию всего имперского достояния.

 

Далее у Каэна идет небольшой фрагмент, выпущенный в советском издании:

 

 

«В 1881 году партия «Турция для турок» нацелилась на армян, чтобы приступить к осуществлению своего плана османизации Азиатской Турции за невозможностью сделать это в Турции Европейской. «Абдул-Гамид пользуется передышкой, представленной могущественными соседями, пытаясь ликвидировать христианский элемент в горных массивах Тавра и сделать эту местность исключительно мусульманской» (Revue britannique, Correspondance d’Orient, décembre 1881)»

 

 

Почему здесь фигурирует именно 1881 год? В 1881 году британское правительство резко активизировало давление на Порту с целью добиться предусмотренных Берлинским договором 1878 года реформ в армянонаселенных вилайетах и безуспешно пыталось добиться совместного выступления держав по этому поводу.

Почему этот фрагмент был выпущен в советском издании? Вся политика Советской власти в отношении "новой Турции", Турецкой республики строилась на всесторонней поддержке "народно-освободительного движения" турок против британских, французских и греческих интервентов. Информация об "османизации Азиатской Турции" путем этнических чисток могла вызвать у советских читателей резонный вопрос о природе "турецкой родины", которую приходилось так основательно зачищать от христианских народов задолго до первой мировой войны.

 

По вопросу младотурок и Иттихада. Существует некоторая путаница в названиях, поскольку термины «молодые османы», «младотурки» использовались в основном европейцами и второе из них было затем перенесено на «иттихадистов», членов организации «İttihat ve Terakki Cemiyeti» («Общество единения и прогресса», Committee of Union and Progress, сокращенно CUP). Забегая вперед, можно уточнить, что  «Комитет» вначале сформировался в Стамбуле в 1889 году как тайное общество İttihad-ı Osmanî Cemiyeti (“Committee of Ottoman Union”), затем принял имя CUP и просуществовал до первого конгресса оппозиционных сил в Париже в 1902 году, где большинство создало Ottoman Freedom-lovers Society. В 1905 году  Бехаэддин Шакир реорганизовал сторонников Ахмеда Ризы, которые не вошли в это новое общество, а  в 1907 году обе организации объединились снова как İttihat – именно тот, которому суждено было войти в историю.  

 

В книге «The Young Turks In opposition» известный современный турецкий историк Шюкрю Ханиоглу пишет собственно о младотурках, о более раннем периоде:

 

«…all bureaucratic advocates of the reform and westernization movements perceived themselves as members of a distinct group, even though they had no significant organizational framework such as that of a political party. This was true for the reforming pashas of Selim III, the leading statesmen of the Tanzimat, and Midhat Pasha with his reforming compatriots, all of whom were depicted as members of the Young Turkey party by foreign diplomats and the press, even though no such party existed. The Young Turks also claimed to be the successors of the Parti de la Jeune Turquie of the Ottoman bureaucracy and heirs to the struggle against the Parti Conservateur. They stated that their ideology galvanized all pro-modernists, regardless of political affiliation. On many occasions CUP leaders represented themselves as directors not only of a distinct political organization but also of a much larger ideological movement. The official organs of the CUP claimed to be both «the central organ of the CUP» and «the organ of the Jeune Turquie». In response, Abdülhamid II issued an imperial decree: «Some scoundrels going by the name of Young Turks have attempted to differentiate themselves from other [classes of the nation] as a distinct group, and hereby [he] will curse anyone who uses the term «Young Turk» instead of «agitator». (…)

In short, the Young Turk movement was unquestionably a link in the chain of the Ottoman modernization movement as well as representing the modernist wing of the Ottoman bureaucracy. In their periodicals, the Young Turks praised Mahmud II reforms, the Tanzimat movement, Mustafa Reşid Pasha, Mustafa Fazil Pasha, the Young Ottomans, and Midhat Pasha. Members of the Young Turk movement, most of whom were low-ranking bureaucrats and students at royal colleges, regarded themselves as the natural heirs of the reform movement».

 

По той же теме Бернард Льюис писал в своей книге «The Emergence of Modern Turkey»:

 

“The first attempt to organize a definite group seems to have come in 1865. In June of that year a small group of six, one of whom was Namik Kemal, held a meeting and established a secret society. (…)

It was at this time that the first revolutionary committee received its name. At the beginning of February 1867 the Belgian newspaper Le Nord had published a report that Prince Mustafa Fazil had founded a banking establishment in Turkey. In a letter correcting this misstatement, the prince referred to his supporters in Turkey as “jeune Turquie” a phrase that was no doubt inspired by the Young ltaly, Young France, Young Germany of earlier decades in Europe. This démenti was copied from the Belgian paper by the Courrier d'Orient of Pera, the editor of which was on friendly terms with the Ottoman liberals, and thence translated into Turkish in the Muhbir Of 21 February 1867.

The name appealed to Ali Suavi and Namik Kemal, who tried various Turkish equivalents for it, eventually deciding on Yeni Osmanlilar - New or Young Ottomans. This, together with the French “jeunes Turcs”, appeared as the heading of the publications of the group”.

 

продолжение следует

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...