aD MARGINEM

О ТУРЦИИ ВО ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ ЛАВИССА И РАМБО -2

 

Вот что пишет сам Каэн о «Молодой Турции» в шестом томе издания на русском языке (период 1840-1870):

 

«Молодая Турция». Новая турецкая литература выросла из повременной печати, и именно — оппозиционной. Те молодые люди (почти все изгнанники или добровольные эмигранты, жившие в это время во Франции), которые преобразовали турецкую литературу около 1867—1868 годов, все писали в гонимых и запрещаемых или же подпольных газетах,   как   Объединение (Иттихад), Свобода (Хуррийет); последняя выходила на турецком языке в Париже и в арабском переводе — в Каире. (…)

Это умственное движение сосредоточивается в столице и в немногих провинциальных городах: Салониках, Смирне, Алеппо, Багдаде. В Турции в провинции не существует турецкой жизни. В Алеппо, в Багдаде провинциальная жизнь носит арабский, антитурецкий характер; в Албании, где она начинает зарождаться, в Эльбассане, в Берате, она албанская. Умственное движение в Турции было в действительности до 1870 года и позже делом провинциалов, но оно проявлялось в Константинополе, и это не могло быть иначе.

Этому светскому движению соответствовало параллельное ему, но вытекавшее из другого источника религиозное движение. Современный ислам далеко не похож на идеальный (не реальный) ислам, будто бы существовавший, по представлению богословов, во времена первых четырех халифов. Под влиянием персидского учения суфизма магометанство с давних пор не  переставало   эволюционировать  в  сторону  мистицизма. В теории, догматически, оно осталось неизменным; в действительности же оно превратилось как бы в покрывало, наброшенное на древние искаженные народные верования и на разнородные доктрины, сводящиеся к настоящему пантеизму. Два главных и наиболее влиятельных в Турции духовных ордена дервишей - Бекташи и Мевлеви - представляют собой сообщества свободомыслящих пантеистов, «вольнодумцев в том двойном смысле (политическом и нравственном), который это слово имело в XVIII веке», как сообщает один добросовестный наблюдатель.

Наши личные наблюдения позволяют добавить, что эти ордены одушевлены революционными стремлениями,  доходящими до мыслей о социалистической республике.

Расправляясь с янычарами, султан Махмуд подверг гонению и орден Бекташи, с которым они были тесно связаны; этим он приобрел расположение представителей официального богословия, или того, что можно называть церковью в мусульманстве, но оттолкнул от себя мистические и пантеистические секты, официально исповедующие правоверный ислам и действующие за последние пятьдесят лет как настоящие тайные общества. Бекташи исповедуют пантеистическую доктрину и догмат троицы, состоящей из Али, Магомета и  Бекташа (у азиатских  греков — Св.  Гараламбос), третьего воплощения мессии. Революционное течение, развившееся у младотурок благодаря общению с Европой, и то, которое возникло в недрах самого ислама (на почве ли мусульманского пуританства, носящего республиканский коллективистский характер, или на почве пантеистического и анархического мистицизма), некоторое время текли рядом; они сблизились около 1868 года, когда несколько младотурок вошли в сношения с бекташами и бабидами, о которых будет сказано ниже».

 

К теме этих религиозных орденов мы вместе с Каэном еще вернемся…

 

«Турки совершенно серьезно думали, что стоит их правительству провозгласить на бумаге некоторое количество реформ на европейский лад, — и в их стране снова будет изобилие, в администрации водворится порядок, будет положен конец злокозненным намерениям держав и стремлениям к независимости подвластных империи христиан. Когда они увидели, что экономический кризис все усиливается, что иноземные державы не отказываются от своих враждебных замыслов и что реформы привели лишь к новым займам и к Крымской войне, они стали винить свое правительство. Образовалась оппозиционная партия против тех министров, которые проводили эти реформы, - Али-паши и Фуад-паши; одни ставили им в упрек непригодность, другие - недостаточность реформ, и все вообще обвиняли их в том, что они порвали с национальными традициями, что они - не патриоты.

Несколько ловких людей по совету западных авантюристов решили, что они могут извлечь пользу из этого движения, выдавая себя на Западе за либералов и используя движение в своих интересах; западноевропейское общественное мнение считало их представителями наиболее передовой партии. Когда европейцам пришлось встретиться с настоящей Молодой Турцией, они были поражены, что им приходится иметь дело с турками, ярыми турками, ярыми националистами, ярыми антиевропейцами — потому что все они были националистами, — и тогда их стали обвинять в фанатизме».

 

Каэн сам относился к числу этих европейцев, которым «пришлось встретиться с настоящей Молодой Турцией», поэтому здесь есть как обобщение, так и свидетельство из первых рук.

 

«Младотурок неотступно преследовала мысль, что Европа ненавидит их родину и думает лишь о том, как бы ее обмануть. Они искренно восхищались научным и литературным творчеством Европы; они, каждый на свой лад, сообразно своему темпераменту, искренно увлекались различными политическими системами, или, скорее, революциями, — Кромвелем, Руссо, Робеспьером, Ламартином, — но они никогда не думали перенести целиком политические учреждения Европы в свою страну, и те копии этих учреждений, которые их правительство (здесь имеется в виду, естественно, не правительство младотурок, о котором автор еще ничего не мог знать, а султанские правительства до революции 1908 года. – Прим. К.А.) будто бы вводило в Турции, встречали с их стороны постоянное противодействие».

 

Удивительно как точно описано здесь отношение к Европе и европейской цивилизации практически всех неевропейских модернизаторов – будь то модернизаторы во власти, модернизаторы из числа образованных контрэлит или преемники первых и вторых, уже пользующиеся первыми плодами модернизации. С одной стороны восхищение «миром современности», с другой – представление об органической враждебности между их собственной страной и Европой, невероятное множество комплексов по поводу того что Европа или «Запад» не желает принимать их на равных, не желает мириться с какими-то амбициями, с притязаниями на величие и т.д. И, невзирая на заключаемые или расторгаемые союзы, на «потепление» или «охлаждение» в отношениях, единая и непрерывная преемственность вражды к европейской цивилизации, ее ценностным основам, которые эволюционируют, но в любом виде вызывают враждебность.

  

«Тем временем их воспитание мало-помалу подвигалось вперед - несистематично, но своеобразно. Уже в 1864 году оппозиция в Турции настолько усилилась, что правительство сочло необходимым изменить закон о печати произвольными распоряжениями, заимствованными из французского законодательства того времени (предварительное разрешение, обязательная подпись, правительственные сообщения, предостережения, приостановка, запрещение ввоза оппозиционных газет и пр.). Впервые в этой мусульманской стране, где двадцать лет тому назад не было ни газет, ни книг, где все эти зловредные вещи считались бида («новшеством, осужденным религией»), мусульмане начинают требовать свободы печати. В то время как в столице у молодежи, увлеченной чтением западных книг, эта оппозиция стала обнаруживаться в европейских и либеральных формах, в провинции она проявлялась в совсем иной форме — чисто восточной. Мистические секты и заодно с ними, по всей вероятности, бекташи и, наверное, бабиды начинают проповедывать в Анатолии — а именно в Конии и в азиатском Скутари — религиозную реформу. С этого времени начинается ряд арабских восстаний среди сектантов — анзариев и друзов — в северной и южной Сирии, которые не раз требовали от турецких властей серьезного напряжения военных сил. Оппозиционная часть османской молодежи, сочетая в своих грезах европейский революционный романтизм с теми воспоминаниями о великих арабских движениях, которые она вынесла из своего классического мусульманского воспитания, создала эпопею турецкой революции, начатой арабами. Так, арабофильские симпатии побудили их вступить в сношения с египетским властелином Мустафой Фазилем, ограниченным интриганом, сухим и эгоистичным, который в их предложениях усмотрел возможность выгодной аферы и придал делу характер спекуляции, рассчитанной на то, чтобы доставить ему инвеституру Египта. С помощью камарильи европейских интриганов он задумал выдать себя в Европе за главу либеральной партии на Востоке по европейскому образцу. Так образовалась первая «Молодая Турция» - партия по заказу, в которой все друг друга обманывали, начиная с настоящих младотурок, смотревших на Мустафу как на ничтожного человека и спекулянта. Это и была та партия, которая стала известна Западу.

Увлечение младотурок арабским прошлым побудило их ввести в замкнутый круг Османлылыка (османства. – Прим. К.А.) некоторое число сирийцев, людей более открытых, а главное — более гибких, чем истинные османы, всегда держащиеся с некоторой важностью. Впервые арабский и турецкий мир сближаются на почве мысли одновременно и национальной и либеральной. Пока князь Мустафа-Фазиль оказывал денежную поддержку европейским газетам и тешил младотурок проектами конституции, наиболее нетерпеливые и искренние члены партии составляли заговор в Константинополе; их план состоял в том, чтобы захватить в свои руки султана и заменить его другим членом императорской фамилии, пользуясь именем которого предполагалось ввести сначала конституционную монархию, а затем - республику. Арабы, на которых они рассчитывали, должны были выбрать себе установленным образом настоящего халифа — мусульманского папу, резиденцией которого должна была стать Мекка и который санкционировал бы Оттоманскую республику. Такова была их программа; по крайней мере в таком виде она была сообщена нам в 1868 году эмигрантами, членами партии, нашедшими убежище в Париже. Младотурки принадлежали к двум группам: первая — группа умеренных, конституционалистов, руководимая Зия-беем, вторая — группа революционеров, республиканцев, состоявшая из Мехмед-бея, османа из старой аристократической семьи, анатолийских турок Решид-бея и Нури-бея, албанского  писателя Кемаля, албанского  улема  Тахсина, улема Али Суави, сирийца Анис эль-Биттара, одного армянина и др. Гвардейский бригадный генерал Хусейн-паша присоединился к эмигрантам вместе с одним полковником польского происхождения. Мустафа Фазиль давал средства, на которые были основаны сначала Объединение (Иттихад), а затем Свобода (Хуррийет). В общем, партия не имела глубоких корней в стране».

 

Речь, конечно, идет о Григоре Отьяне, о ключевой фигуре в деле создания армянской «Национальной конституции», первой Османской конституции 1876 года и проекта реформа в «Османской Армении», составленного в преддверии Берлинского конгресса 1878 года. Любопытно, что его Каэн не знает по имени. Скорее всего, мусульмане из числе «молодых османов» именно так и упоминали Отьяна в качестве «одного армянина». Вообще деятели оппозиционных движений под знаменами патриотизма, как правило, не стремятся афишировать участие в них «инородцев» и тем более «иноверцев». В этом смысле беспрецедентно активное и открытое сотрудничество «младотурок» с Дашнакцутюн с начала XX века было вызвано желанием срочно снять с повестки дня «Армянский вопрос» из опасений, что после резни 1894-1896 гг. он может быть использован европейскими державами для вмешательства во внутренние дела империи.

 

Мустафа Фазиль-паша (1842–1910) был братом вице-короля Египта, внуком знаменитого правителя Египта Мухаммеда Али, добившегося в свое время фактической независимости от Порты. Под его патронажем «молодые османы» организовались во второй половине 1860-х годов в Париже и впоследствии он поддерживал их в том числе финансово. Он установил связь с эмигрировавшими в Европу из Османской империи интеллектуалами, приглашал тех, чьи периодические издания были запрещены правительством, издавать их в Европе.

 

 

Вернемся к нашему основному тексту из восьмого тома:

 

Противоположное движение, партикуляристское, шло из Албании; это движение с 1878 года, момента образования Албанской лиги, основанной мусульманами и христианами, угрожало османскому национализму. Мусульмане, стоящие во главе албанских автономистов, - явление очень значительное. «В религиозном отношении Албания может быть разделена на три различные части: треть албанцев состоит из христиан-церковников (католиков и православных), треть – из магометан, последняя треть – это независимые (бекташи, протестанты и свободомыслящие). (Бекташи официально считаются мусульманским духовным орденом. Его основатель Хаджи Бекташ Вели — легендарный покровитель янычар. Все янычары были приписаны к ордену, и шейх (настоятель) дервишей был почетным командиром 99-й роты янычарского корпуса. Могила Хаджи Бекташа в монастыре того же имени (между Кыр-Шехиром и Кейсарией, в Ангорском вилайете) одинаково почитается и мусульманами под названием могилы Бекташа Вели и местными христианами под названием могилы святого (agios) Гараламбоса. – Прим. во французском издании). Бекташей несколько сот тысяч. Бекташизм вначале был просто исламской сектой; проникнув в Албанию в XVI веке, он, по-видимому, эволюционировал так быстро, что может считаться скорее совокуп­ностью пантеистических принципов, чем религией, имеющей свой культ и обряды» ("Албания" , 10 июля 1897 года)

Одинаково замечательно и то, что за последнее время автономисты-курды, исключительно мусульмане, сочли нужным, хотя бы только на бумаге, а именно в газете Курдистан, издаваемой в Женеве, пойти навстречу армянам, родство с которыми они усматривают в языке. Для подавления этих стремлений мусульман к автономии султан и пар­тия националистов пытались посеять в Албании раз­доры между мусульманами и христианами и поддерживали национальное раздражение албанцев против славян и греков. Они призывали курдов грабить армян, а чтобы привлечь к османству объединенных курдов и арабов, они решили прибегнуть к военной мере и сформировали кавалерию гамидиэ. Полки, называемые гамидиэ по имени султана Абдул-Гамида, были созданы в 1891 году; они вербовались из аширет, т. е. орга­низованных по племенам курдов и арабов Курдистана, Месо­потамии и центральной Сирии. «Главные основы устройства кавалерии гамидиэ таковы: обязательная военная служба в мирное время сводится к небольшим периодам обучения; люди отбывают службу у себя на родине; военные деления приспособляются к организации племен, и некоторые ко­мандные должности предоставляются туземным вождям». Созданием этой иррегулярной кавалерии преследовались не только прямые военные цели, но и ставилась главным образом задача — привлечь к себе курдских и арабских вождей пу­тем раздачи им чинов и дальнейшего продвижения их по службе, а заодно и отуречить их сближением с офицерами регулярной армии.

Вообще турецкая националистическая партия сосредоточила свои усилия в Малой Азии, где ей удалось достигнуть существенных результатов, чему способствовали как иммиграция мусульман, утративших свое имущество в европейских провинциях,   так   и  ассимиляция небольших  мусульманских групп, возникавших из разложения организованных племен, туркменов, юрюков, татар и курдов, и из притока чер­кесов, а также бедствия армян и эмиграционное движение, возникшее среди сирийцев-христиан (Избиения армян терроризировали сирийцев-христиан настолько, что некоторые селения совсем опустели: жители бросали все и уходили с семьями, куда глаза глядят. — Прим. сов. ред.)

 

Все эти факторы действовали не только в Малой Азии, но и в западной части Армении. Впрочем, Каэн, судя по упоминанию эмиграции ассирийцев, понимал Малую Азию в широком смысле, продлевая ее до османо-иранской границы.

 

Провал парламентаризма; преобразование и раскол в Моло­дой Турции; национализм и панисламизм. Мы уже указы­вали, что под именем младотурок смешивали две партии, из которых одна, более или менее искренняя, верила в панацею бумажных реформ и конституций, в спасительность раб­ского подражания Европе и в парламентаризм, другая, очень искренняя в своем революционном энтузиазме, «вполне турецкая, вполне национальная и очень враждебная Европе именно в силу своего национализма», весьма быстро отдела­лась от пристрастия ко всему европейскому и от веры в кон­ституционные реформы. Провал парламентаризма, - доста­точно нелепого в стране, где было пять различных языков игде население подразделялось не только по племенам и языкам, а еще и по религиозным сообществам и профессиональным кастам, - этот провал, который был очевиден для всех с пер­вого же собрания оттоманского парламента (1877) и за кото­рым вскоре последовала война с Россией, окончательно рас­сеял всякие иллюзии у тех из революционных младотурок, у которых они еще могли сохраниться. «Благодарю бога, который, среди прочих бедствий, избавил мою страну от па­латы депутатов!» — говорил в 1871 году один революцион­ный младотурок, выходя из Версальского собрания. Провалу парламентаризма предшествовало (1876) падение Мидхата, который стремился провести систему реформ конституцион­ным путем. С этого момента революционные младотурки, побуждаемые сверх того страхом перед панславистами, бросились очертя голову в объятия национализма и панисла­мизма; надо сказать, что один из двух наиболее замечательных среди них людей, Кемаль, был литератором, а другой, Зия, ни­когда не переставал быть поэтом. Это легко было обнаружить, читая статьи в их партийных органах; и те европейцы, которые приняли всерьез «панисламистскую опасность» на основа­нии отрывочных фрагментов мусульманской романтической литературы, должны были обладать сильным воображением. Но если вся эта фразеология не подняла магометанского мира, как на это наивно надеялись некоторые европейские и турец­кие журналисты, то она создала османскую националисти­ческую партию и разбила Молодую Турцию на авторитарных (стоящих за сильную центральную власть) националистов и на либералов.

 

Надо еще раз отметить, что «Молодая Турция» - очень расплывчатый термин, применявшийся и к «новым османам», о которых здесь по преимуществу говорит автор, и к тем иттихадистам, которые организовали революцию 1908 года. Упоминая о расколе, автор имеет в виду противоречия, проявившиеся на первом съезде оппозиционных султану сил в Париже в 1902 году, между сторонниками модернизации империи при авторитарной власти и централизме во главе с Ахмедом Ризой и сторонниками модернизации через введение либеральных порядков и децентрализацию по национальному признаку во главе с принцем Сабахэддином.

 

Что бы ни говорили лица, утверждавшие, будто в Турции нет патриотизма, будто патриотизм там сливается с религией (что, впрочем, является не более как общим местом, так как только одни мусульмане, да и то не все, считают себя «османами»), — патриотизм в Турции существует. Это — пат­риотизм турецкий, шовинистический, военный, хорошо подме­ченный многими газетными корреспондентами во время войны в Фессалии в 1897 году. Патриотизм этот проявляется не только в военных демонстрациях; он вызвал своего рода возрожде­ние, точнее сказать, создал в османской империи новый вид научного исследования, именно изучение происхождения ту­рецкого народа. Многие османы заняты теперь этим изуче­нием (подобно тому, как во Франции изучают происхожде­ние французов от кельтов); книгоиздательство Прогресс (Ikdam) перепечатывает или издает впервые старинные турецкие тексты под названием Следы предков (Açar-i-eslaf); капитан Неджиб Асим, один из лучших писателей и ученейших людей Турции, издал сравнительную грамматику урало-алтайских языков и затем блестящий перевод той книги Геродота, которая затрагивает национальное чувство турок, — книги о Скифии.

 

Как видим, уже к началу XX века был отчетливо заметны попытки формировать турецкого национализм по образцу европейских, с использованием европейских подходов (история этногенеза, издание старинных текстов, грамматика и проч.)

 

В общем, хотя либеральная младотурецкая партия проявила в конце XIX века большую активность, она не имеет глубоких корней в стране. Характеристика ее, приведенная в газете сепаратистов Албания, в основном до­вольно правильна: «Младотурецкая партия формируется по племенному составу: 1) из константинопольских турок, 2) из черкесов и сирийцев, т. е. из лиц, принадлежащих к столь разоренным национальностям, что их судьба тесно связана с судьбой турок и единственной надеждой на существование для них является поэтому полное слияние с последними; по ин­теллектуальному составу: 1) из большого количества молодых изнеженных денди, рассеянных небольшими группами во всей Европе, а особенно в Париже; они носят монокли и цилиндры, сюртуки по последней моде, они довольно невежественны, и идеал их не идет дальше постройки железной дороги и некоторой свободы печати, но больше всего их захватывает показная сторона, и им смертельно хочется со временем самим разыграть великую парламентскую комедию; 2) из несколь­ких серьезных, убежденных, почти образованных людей, но совершенно не знающих истории, современного состоя­ния, развития и силы различных национальностей Оттоман­ской империи, - национальностей, грозный натиск которых они чувствуют, не пытаясь его анализировать. Каковы же силы младотурецкой партии? Вы сочтете их ничтожными, если узнаете, что движение ограничивается Константинополем; за пределами Константинополя эта партия представлена лишь отдельными лицами. А в самом Константинополе? Здесь она состоит примерно из трех тысяч человек, из которых наберется всего лишь сотня активно действующих. Какова программа младотурецкой партии? Пока - конституционная монархия c умеренным парламентарным режимом; в основе же, но позднее, - республиканский строй. Какова будущность мла­дотурецкой партии? Партия эта - партия эфенди, не имеющая никаких корней в народе, а ведь революции делаются не людьми, носящими монокли и сюртуки, а народами».

(«Албания», 25 апреля 1897 года. Статья написана «Мусульманином». - Прим франц. издания).

 

(«Мусульманин» очень поверхностно разбирался в том, о чем так развязно писал за каких-нибудь одиннадцать лет до полной победы младотурок над султаном. Дело было не в том, что младотурки носили монокли и сюртуки, а в том, что они твердо решили перевести полуфеодальную азиатскую державу в колею европейского буржуазного государства и этим спасти империю от разложения. Им не удалось полностью то, о чем они мечтали. Во-первых, слишком запоздало их историческое дело, - и европейский капитал уже не дал им времени произвести нужную реформу. Во-вторых, им не удалось ни в малейшей степени справиться с центробежными стремлениями отдельных частей империи, - и разрешение страшного для существования Турции национального вопроса младотурки начали по способу Абдул-Гамида, которого они свергли, вырезывая почти начисто целые народы. Сохранить целостность государства им не удалось, сами они были сметены прочь военным поражением в 1918 году, но говорить о них должно как о серьезном историческом явлении. — Прим. сов. ред.)

 

Турецкие националисты называют республиканством то древ­нее плебисцитарное и теократическое учение, которое отстаи­вали все мусульманские сектанты еще при Омейядах; ста­ринный знаток магометанского государственного права, Маверди, разработал в XII веке теорию этого учения: верховная власть сосредоточивается в иджма (согласие народа); утверждать, что иджма может ошибаться, - ересь; народ самодержавен и непогрешим; он избирает неограниченного халифа, и если халиф не шествует по пути народному и божьему, самодержавный народ смещает его и назначает другого, также неограниченного, также ответственного перед самодержавным народом и также смещаемого им. Это учение и дало мусуль­манским странам ту форму правления, которой вполне спра­ведливо дано название деспотизма, умеряемого анархией.

 

Идеи «иджмы» развиты в основном у суннитов, которые считают ее третьим по значимости источником шариата и различают согласие всей уммы или согласие всех, имеющих религиозное образование.

 

В 1870 году вся деятельность младотурецкой партии выража­лась в заговорах, целью которых были внезапные нападения или областные восстания. Несчастная война и дезорганизация Франции (имеется в виду поражение во франко-прусской войне. – Прим. К.А.) отняли у этой партии всякую надежду на поддержку со стороны французских революционеров, относительно которых одно время создавали себе иллюзии наиболее смелые члены партии и особенно Мехмед-бей. Смерть одного за другим Али-паши и Фуад-паши, бывшего представителем правительствен­ной и дипломатической политики Турции, проводившей идею соглашения с Европой во что бы то ни стало, привела к эво­люции партии. Эмигранты, проживавшие во Франции, полу­чили амнистию и вернулись в Турцию (1871). (Точнее: в 1872 году при министерстве Махмуд Недим-паши.—Прим. сов. ред.) С этого времени партия раскололась: одна из фракций образовала ядро консти­туционно-реформаторской правительственной партии, кото­рая сгруппировалась вокруг Мидхат-паши; усилия этой пар­тии привели к попытке введения парламентарного режима, а затем к его провалу; другая фракция превратилась в нацио­нальную партию панисламизма и халифата, партию «Турции для турок»; эта партия пустила некоторые корни в мусульман­ском населении через посредство религиозных орденов бекташи и мевлеви, с которыми наиболее передовые младотурки, пантеисты и свободомыслящие, вроде Мехмед-бея, сблизились с 1868 года.

(Мехмед-бей покончил самоубийством в 1877 году. Али Суави был убит, предводительствуя студентами-революционерами в 1875 году во время мурадовского мятежа. – Прим. франц. издания)

(Али Суави-бей был убит в 1878 году в мае, во время подавления восстания, руководителем которого он был. Это восстание имело целью свержение султана Абдул-Гамида и восстановление на троне Мурада V при регентстве Мидхат-паши. Это восстание было ответом на капитуляцию Абдул-Гамида в Сан-Стефано и на разгон им в январе 1878 года второго турецкого парламента. В восстании участвовали: часть крестьянства, солдаты, студенты и т. д. — Прим. сов. ред.)

 

Текст Каэна интересен тем, что здесь упомянуты достаточно ранние связи между деятелями так называемой «Молодой Турциями» и суфийскими орденами (тарикатами). Об этом по сей день пишется не так часто, «Молодая Турция», как и последующие иттихадисты, представляются политическими рационалистами, стремящимися модернизировать Турцию, пусть и не европеизируя ее в полном смысле слова, но лишь «технически» внедряя европейские политические, экономические, военные организационные принципы. По большому счету они действительно были модернизаторами-рационалистами, но при этом не стоит упускать из виду связей этих рационалистов с тарикатами, пусть даже это была связь по принципу: враг моего врага (султана) – мой друг.  

Много слухов о связях ордена Бекташи с масонскими ложами и иттихадистами приведено в статье Ernest Ramsaur из Калифорнийского университета в Беркли “The Bektashi Dervishes and the Young Turks” (1942)

 

О связях Иттихада с неортодоксальными религиозными орденами можно прочесть также у  Marc David Baer:

 

“While the ideology and leading activists in the CUP are well identified, less known is the role that Sufi brotherhoods and Freemasons also played in oppositional politics in that era aiding the CUP and favoring the overthrow of Abdülhamid II. Chief among the radical Sufi brotherhoods are the Bektaşi and Mevlevi orders, to which Karakaş and Kapancı Dönme, respectively, adhered. As Hanioĝlu notes, “some Sufi orders who were discriminated against by the sultan and his confidants in favor of other rival orders became ardent supporters of the Young Turks.” He mainly has the Bektaşi in mind. Although ruthlessly suppressed in 1826 along with the Janissaries, the Bektaşi made a comeback by the beginning of Abdülhamid II’s reign and were the strongest Sufi order opposing the regime. Irène Melikoff notes that Young Turks, precursors to the CUP, were sympathetic to the Bektaşi, because they considered the Sufi order to be liberal. A letter from a revolutionary asserts that a number of Young Turks were Bektaşi. The syncretistic tendencies of the Bektaşi matched the progressive ideas of the Young Turks, and Bektaşi were affiliated with Freemasons, who let the CUP use their lodges after 1906. After the revolution of 1908, revolutionary officers visited Bektaşi lodges to pay tribute; Bektaşi publications were again permitted; newspapers attacking the Bektaşi were closed; and new Bektaşi lodges were opened. The CUP also had a relationship with the Mevlevi order. Mevlevi lodges distributed CUP propaganda, Mevlevi sheikhs hosted CUP meetings at their homes, and other sheikhs were exiled together with Young Turks for their activism.”

(Marc David Baer “The Dönme”)

 

“While the ulema with advanced education were hesitant in terms of war enthusiasm, some dervish lodges were quite enthusiastic about embracing the CUP government’s war cause and promoting it on the popular level through their local networks. The Mevlevi and Bektaşi orders were the most active in this process. The Mevlevis who had been usually opposed to Abdülhamid II, had close ties with the CUP-dominated state authority during the Second Constitutional Era. Sultan Mehmed Reşad V, who was himself said to be the follower of the Mevlevi order, had been congratulated on his accession to the throne in 1909 by Abdülhamid Çelebi, the sheikh of the Konya Mevlevi lodge (the center of Mevlevi order). Abdülhamid Çelebi’s journey to Istanbul solely for this purpose has been interpreted as a confirmation of the close tie of the order with state authority.

The Mevlevis supported the pro-war policies of the CUP government and actually worked to legitimize them at the popular level. Veled Çelebi, the sheikh of the Konya Mevlevi lodge during the Great War (who was banished from this point in 1919 be Sultan Vahideddin), was close to the CUP government and had nationalist inclinations. His pro-CUP position was so obvious that during  his post as the sheikh of the order, many written complaints were made to the Ministry of Imperial Foundations and the office of Şheikhülislam alleging that he was actually a political figure acting on behalf of the CUP. The culmination of this political proximity was the formation of the Mevlevi Volunteer Batallion in 1915. The directive to form such a volunteer unit allegedly came from the pro-Mevlevi sultan Mehmed Reşad V, while some sources have attributed its foundation to the activities of the Special Organization (Речь оTeşkilât-ı Mahsusa, активно задействованной в Геноциде армян. - Прим. К.А.)

 

(…) Like the Mevlevis, the Bektaşi order also had many followers and supporters among the Young Turks, which facilitated political cooperation between the two groups. The order’s relationship to the CUP had been close since the days, when the CUP actively opposed Sultan Abdülhamid II. Although the CUP did not have an overall inclination towards a certain dervish lodge and actually employed a pragmatic approach in its relations with such orders, the rapport between prominent members of the party and the Bektaşi order sometimes became so clear that some claimed that Talaat and Enver pashas were followers of the order.

(…) Whereas the Ottoman state was willing to welcome volunteers from dervish lodges who could contribute to the military both by their manpower and religious influence, it wanted  this process to be under its control, operating with its “wish and consent”, in congruence with its own expectation. These expectations apparently included not only immediate benefits such as mobilizing popular support or increasing the morale of Ottoman troops, but also obtaining their political backing and aid in legitimating the CUP policies during the war. This situation formed a selective relationship between the state and dervish lodges. Therefore the Ottoman state authorized only the Mevlevi and Bektaşi ordes to recruit volunteers. Members of other dervish orders were not allowed to recruit volunteers on their behalf during the Great War.”

 (Mehmet Beşikçi “The Ottoman Mobilization of Manpower in the First World War”)

 

Преклоняясь перед западными науками и методами, одна фракция националистической партии была убеждена, что может освоить их без посторонней помощи и самостоятельно развивать их, не прибегая ни к чьему посредничеству. Своим знаменем она выставила османскую национальность и ислам, в который не верила, но к традициям которого она была привязана из патриотического самолюбия, желая к тому же воспользоваться им как национальной силой. Это - партия мусульманская из шовинизма и из оппозиции к иностранному вмешательству, что не мешало ей делать попытки к усвоению чужеземных научных знаний и художественной литературы. Восходя через исламизм к националь­ным истокам, партия эта в конце XIX века начала распростра­нять в тесном кругу идею национальности, покоящейся на расовом основании; некоторые исторические и филологические работы были внушены сознанием единства урало-алтайской расы, родства между венграми, турками, татарами, монго­лами, простирающегося с одной стороны до финнов, а с дру­гой - до японцев.

 

Либеральные реформаторы. Мы говорили о том, как раз­вивались учения о свободном исследовании, возобновленные мутазилитами (свободомыслящими), подвергавшимися пре­следованиям при Аббасидах. Хотя предварительная цензура мешала распространению этих учений в Турецкой империи в форме оригинальных произведений, однако они проскаль­зывали урывками во множестве, как в книгах, так и в га­зетных и журнальных статьях. Обычно принятый способ за­ключался в том, что учения эти приводились в цитатах из произведений, написанных индийскими богословами, которые благодаря английскому режиму могли свободно распростра­нять новомутазилитское учение. Здесь, как и при всяком умственном движении в мусульманском мире, приходится считаться с двумя факторами, приводящими к одному и тому же результату: с бессознательным подражанием Европе, с одной стороны, и с желанием бороться против Европы, с дру­гой, вооружить исламизм, чтобы дать ему возможность бо­роться равными силами. В конце концов, исламизм стремится стать либеральным, чтобы защищаться от либерализма, и преобразуется из чувства самосохранения; этим объяс­няется, почему в этом обновлении мусульманских доктрин главными деятелями являются ученые мусульманской церкви, очень привязанные к своей религии и имеющие большую склонность отождествлять с нею свою национальность.

 

В статье дается совершенно правильная оценка попыток европеизации и модернизации XIX – начала XX вв. не только в Османской империи, но и в других неевропейских странах, как попытка усвоить европейские организационные и технические преимущества для более эффективной борьбы с главными европейскими ценностями и Европой в целом. В дальнейшем на Западе предпочли убеждать себя, что такая модернизация вне зависимости от изначальных ее мотивов ведет в конечном счете к усвоению в неевропейском мире демократических, либеральных и просвещенческих ценностей.

 

Не­сколько выдержек из новомутазилитских книг, недавно изданных в Индии, дадут понятие о новом духе, проникающем в ислам. «Современный застой в мусульманской общине проис­ходит главным образом от взгляда, укоренившегося в умах всего мусульманства, будто бы право пользоваться своим лич­ным критическим суждением прекратилось вместе с первыми законоведами (четырьмя канонистами)..., будто бы мусульма­нин, чтобы считаться правоверным последователем пророка, обязан всецело подчинить свои суждения толкованиям людей, которые жили в IX веке и не могли иметь никакого пред­ставления о XIX веке... Церковь и государство слились; халиф был имамом, светским государем в такой же степени, как и духовным вождем. С течением времени, по мере того как деспотизм проник в привычки народа, канонический дух овладел умами всех классов общества». И тот же ученый заключает: «Закон (шариат) в некоторых пунктах непримирим с современными потребностями ислама, будь то в Индии или в Турции, и требует изменений».

Мулла Чыраг-Али делает такое же заключение: «Мусульманский закон (шариат), если только можно называть его законом, поскольку он не заключает в себе никакого орга­нического закона, никоим образом не является бесспорным и неизменным».

 

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...