aD MARGINEM

О НАЦИОНАЛИЗМЕ

Предлагаем вниманию читателя статью будущего лидера правого сионизма, основателя и идеолога движения сионистов-ревизионистов Владимира Жаботинского, написанную в 1903 году,  в возрасте 23 лет начинающим журналистом и литератором, уроженцем Одессы.

 

Газета «Отечество», имея в виду российских патриотов-охранителей, говорит: «Многим из них кажется, что если люди не коренного русского происхождения выказывают горячую приверженность к своему родному краю, своей земле, к языку, Богом им данному, и ко всем особенностям своего родного быта и потребностей, то в этой преданности их инородческой особенности скрывается непременно какое-то злоумышление против России»…

Действительно, так смотрят на дело российские охранители. И за такой взгляд на дело им часто достается от российских прогрессистов.

И вот, когда охранителям достается от прогрессистов по этому вопросу, мне всегда хочется сказать: «Своя своих не познаша и побиша».

Ибо надо отдать справедливость российским прогрессистам: они в этом пункте мыслят совершенно так же, как российские охранители.

Полнейшее согласие. Позвольте мне подменить в тираде газеты «Отечество» только два-три слова, и эту тираду, обращенную к охранителям, смело можно будет отнести по адресу либералов: «Многим из них кажется, что если люди известной народности выказывают горячую приверженность к своему родному краю, своей земле, к языку, Богом им данному, и ко всем особенностям своего родного быта и потребностей, то в этой преданности их национальной особенности скрывается какое-то злоумышление против прогресса»…

Только подчеркнутые слова изменены – и из точки зрения рядового патриота-охранителя получилась точка зрения рядового прогрессиста.

Того самого рядового прогрессиста, который всюду настаивает, что идеалами порядочного человека должны быть идеалы общественные, а отнюдь не националистические, и что национализм – тьфу.

 

Я осведомился у этих рядовых:

– А нельзя ли, господа, как-нибудь этак сочетать националистические симпатии с вашими широкими общественными идеалами?

И рядовые качали головами и определяли:

– Никак нельзя.

И доказывали мне это следующим сопоставлением:

– Мы, прогрессисты, желаем, между прочим, чтобы не стало ни войн, ни национальных гонений, чтобы отдельные народности братски слились и забыли разделяющие их межи и границы. А националисты тормозят слияние, силясь сохранить для каждой народности ее обособленность. Их идеал прямо враждебен нашему…

Оттого-то и хочется сказать: «своя своих не познаша», когда этот самый прогрессист через минуту обрушивается на охранителя за непочтение к инородцу.

Поскольку он защищает инородца, он, собственно, прав, но что за цена этой защите, когда она лишена естественной почвы, когда она зиждется не на уважении к национальным особенностям вообще, а на совершенно постороннем принципе?...

 

Для огромной темы «Россия (власть, общество) и нации (национализм, национальный вопрос)» нужна целая серия фундаментальных исследований. Здесь можно только тезисно обсудить указанный Жаботинским феномен. При всех российских трансформациях (при смене царской России враждебной ей большевистской, большевистской – враждебной ей «демократической», «демократической» - враждебной ей нынешней Россией, определить которую одним словом пока еще слишком сложно) национализм, стремление наций к суверенности всегда воспринимались негативно. Всякое сочувствие – к примеру, к болгарам, как жертвам османского варварства, к чехам в империи Габсбургов, к сербам, партизанившим против немцев во Второй мировой войне - моментально заканчивалось, когда народ выбирался из ситуации жертвы, пытался обрести политическую субъектность и национальный суверенитет.

Претензии наций на суверенитет воспринимались как политическая нелепица. Всю первую половину XIX века просуществовал «Священный союз» державных монархов, вдохновленный Александром I и австрийским канцлером Меттернихом, направленный именно против таких революционных притязаний на всей территории Европы. Но дело никак не ограничивалось политикой царизма.

 

О возможном суверенитете балканских славянских наций Достоевский в ноябрьском выпуске своего «Дневнике писателя» за 1877 год (в это время на Балканах вместе с российской армией воевали против Порты сербская и черногорская армии, болгарские ополченцы) рассуждает с желчным презрением, употребляя выражения «мелкие племена», «новоосвобожденные славянские народцы» и т.д. Обвинив, как водится, Запад в «западноевропейской гадливости ко всему, что носит имя славянства», он буквально на той же странице пишет:

 

«… по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому,— не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! (…) Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени». (…) Мало того, даже о турках станут говорить с большим уважением, чем об России. Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее. (…) Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации. У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в Болгарии и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний Иван Чифтлик (язвительное упоминание Достоевским тюркского прозвища, как типичной болгарской фамилии. - Прим. К.А.) согласился наконец принять портфель президента совета министров. России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества. Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью» и т.д.

Отметим, что с таким бесконечным презрением говорится о национальных устремлениях родственных славян, большей частью единоверных русским, выступающих не против Российской империи, но против ее державного противника. Из дальнейшего текста становится понятно, что "братья-славяне" интересны автору как материал для политической реализации всеславянской идеи, национальные чувства отдельных славянских народов для такого проекта гораздо вреднее, чем османский деспотизм. Здесь Достоевский от своего имени выразил суть по сей день преобладающих в России представлений о национальном суверенитете неимперских «народцев» и «землиц» с заоблачной высоты либо "всеславянской идеи", либо "пролетарского интернационализма", либо "русского мира".

 

Что касается прогрессизма, свой законченный вид он приобрел у большевиков. После победы Советской власти национальные государства по границам советской России воспринимались как марионетки Антанты, как часть войны Антанты против новой власти («дашнакская» Армения, «меньшевистская» Грузия и др.) иногда еще и как часть «белого» движения в широком смысле слова (отсюда «белополяки», «белофинны»). При объединении советских республик их «суверенность» с самого начала была сведена к «коренизации» - то есть продвижению «местных кадров», этнографически-культурному развитию на местах при полной централизации политической власти в Союзе. «Коренизация» в свою очередь была тактическим ходом, рассчитанным на своего рода «рекламу» большевизма и мировой революции в колониальных и полуколониальных странах Азии. С провалом планов «мировой революции» был выхолощен даже этот рекламный проект. Однако «в странах Востока» (позднее также в Африке и Латинской Америке) национализм из тактических соображений временно поддерживался везде, где его можно было противопоставить «Западу» – и по возможности одеть на него одежку коммунистической или хотя бы антиимпериалистической идеологии.

 

С конца второй мировой войны стала действовать главная маркировка национализма/патриотизма для подконтрольных Москве территорий. В Восточной Европе, занятой советскими войсками, все более расширительно толковалось определение «фашистский» и, в конце концов, так стали называть всех, кто с национальных и патриотических позиций выступал против насаждаемых там промосковских режимов.

При подавления восстания в Венгрии в 1956 году в приказе Главнокомандующего Объединёнными вооружёнными силами личному составу советских войск говорилось в частности «События показали, что активное участие в этой авантюре бывших хортистов ведёт к возрождению в Венгрии фашизма и создаёт прямую угрозу нашему Отечеству и всему социалистическому лагерю. (…) Задача советских войск состоит в том, чтобы оказать братскую помощь венгерскому народу в защите его социалистических завоеваний, в разгроме контрреволюции и ликвидации угрозы возрождения фашизма». Можно себе представить, насколько фальшивым и надуманным казался в Москве, например, поднятый правительством Имре Надя в 1956-м вопрос о возвращении исторического венгерского «герба Кошута», ставшего символом освободительной революции против Габсбургов в 1848-1849 годах, и отмене безликого социалистического герба 1949 года с красной звездой, молотом и колосьями, который с равным успехом мог быть гербом и Венгрии, и Зимбабве.

Национальное движение оценивалось в контексте глобального противостояния. В шестидесятые годы руководимая компартией национально–освободительная борьба во Вьетнаме рьяно поддерживалась, как справедливая и народная. Руководимое компартией Чехословакии национальное движение за суверенитет и «социализм с человеческим лицом» было подавлено как антинародное, как «подстроенный Западом» «удар в спину» Советскому Союзу и всему миру социализма. Но никогда и нигде не долговременно не поддерживалась как таковая последовательная линия на национальный суверенитет.

 

Здесь не тот формат, чтобы анализировать исторические причины такого отношения к национализму, отсутствия национального сознания в русской среде несмотря на старания самых разных деятелей от Михаила Каткова до Михаила Меньшикова, от военных деятелей Белого движения до советских писателей-«деревенщиков» и, наконец, теперешних националистов. Можно только сказать, что место нации в русском сознании всегда занимало государство, место национализма – культ сильного патерналистского государства, выходящий даже за рамки этатизма. «Общинный социализм» народников так и остался красивыми маргинальными идеями, не нашедшими отзвука в обществе в отличие от большевизма. Характерное представление о стране и ее населении в гипотетическом отрыве от государства  изложил в частной беседе (по воспоминаниям З. Гиппиус) влиятельнейший при последних двух царях Победоносцев: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек».

То, что сами русские считали и считают «национальными требованиями» в виде лозунга «Россия для русских» не имеет ничего общего с национализацией государства и требованиями национального суверенитета. Изначально, во время царствования Александра III с такими требованиями выступали державники, крайние монархисты, ярые враги национальных прав и свобод, которые считали что самодержавный государь, издавна опиравшийся на русских, должен по справедливости во всех случаях оказывать им в империи предпочтение перед инородцами. Это не намерение нации в той или иной форме поставить государство себе на службу, но апелляция (по сей день) к всемогущей власти о «защищенном» статусе большинства.  Приоритет сильного государства периодически становился актуальным для любого национализма, но для национализма государство является средством (пусть даже важнейшим) реализации его интересов, подстраиваемым и настраиваемым для этой цели, а не главной и абсолютной ценностью.

Культ сильного, патерналистского государства  отражен в самом выражении «государствообразующий народ». Современный русский «националист» Холмогоров пишет: «Другой формы существования русского народа, кроме государственной формы, попросту не существует. (…) Не существует никаких «альтернативных» форм реализации «русскости», кроме государственной формы».

На протяжении долгого времени в самых разных проявлениях русского самосознания мы видим глубокое убеждение – русский народ без государства просто перестанет существовать, это народ, который собран вместе государством и держится его скрепами. Форма реализации русскости состоит в том, чтобы быть главной опорой и главным ресурсом державы с большими амбициями (неважно под каким флагом – хоть «православие-самодержавие-народность», хоть большевизм). И в 1917-м, и в 1991-м русские в массе своей отказывали в лояльности власти по единственной причине - она слишком наглядно демонстрировала свою слабость. Служение державе и самоотождествление себя с ней как раз и есть механизм формирования сообщества русских. Именно отсюда полное непонимание и инстинктивная антипатия в первую очередь к тем народам, которые долгими столетиями выживали под гнетом завоевателей, сохраняли свое особое существование не благодаря, а вопреки государству, в какой-то момент открыто противопоставляли себя ему, а потом находили силы выдвинуть претензии на свое, пусть малое и несовершенное, но в достаточной степени национальное государство.

В обоих случаях военного подавления венгерских восстаний с интервалом в сто лет (1849, 1956), русским людям трудно было поставить себя на место венгров. Зачем периодически бунтуют все эти греки, финны, чехи, латыши, венгры? Зачем, на каком основании они хотят иметь какое-то свое государство и рассчитывают на какую-то «независимость»? На самом деле их смехотворные амбиции специально разжигают, чтобы потом манипулировать, дергать за ниточки. В мире действуют только державы с державообразующими народами - значит, и в этих случаях действует за кулисами какая-то держава, желая таким образом насолить сопернику. (Примерно так же рассуждали в США по поводу роли СССР и Китая в Корее и Вьетнаме, но специфику американского случая или случая Британской империи надо рассматривать отдельно.) Те, кто в русском обществе готов был признать существование в современной истории недержавной силы, рассматривали ее как всемирную и сатанинскую – «мировое еврейство», масонство и т.д.

 

Тема национальных прав, стремлений нации к освобождению и суверенитету была понятна русскому обществу в той же степени как «квадратный треугольник» и вызывала из-за этого раздражение и агрессивность, воспринималась как некий фейк, которым пытаются ввести в заблуждение, как нечестная борьба против России вместо открытого объявления войны.

  

Славная вещь – российский прогрессизм и славные люди – российские прогрессисты. Но не люблю я в них одного качества – прямолинейности. Им всегда кажется, что путь логики есть однообразная прямая линия. Но путь логики есть линия сложная, извилистая, богатая неожиданностями.

Этот путь то поведет вас направо и там укажет вам точку истины, то перебросит вас налево и здесь тоже натолкнет вас на крупицу правды.

А прямолинейная близорукость, важно и раз навсегда шагая в направлении собственного носа, строго осудит вас за это и скажет:

– Вы сами себе противоречите!

Сакраментальная фраза, которой стреляют во всякого, кто решился снять с себя лошадиные наглазники и хорошенько оглянуться по всем сторонам жизни… Я думаю, что можно быть сторонником широких общественных идеалов нашего времени, желать братства народов и в то же время оставаться завзятым националистом.

 

Здесь Жаботинский излагает довольно известную идею, у которой есть одно, но важное слабое место. В фазе освободительной борьбы, когда национализм борется за равные для своего народа права, в том числе право на политический суверенитет, он выступает против угнетения, против метрополии, против наднациональной державы (с которой может связывать свои интересы иной, «государствообразующий народ»). Здесь мы имеем дело с одним из самых очевидных примеров борьбы за свободу, Против свободы на рубеже XIX-XX веков можно было действовать в рамках Realpolitik, но в рамках «широких общественных идеалов» отвергать принцип свободы было уже невозможно. Однако в случае конфликта между нациями/национальными государствами за некий ресурс (чаще всего территорию), на который претендовали обе стороны, действовали два несовместимых между собой представления о конкретной конфигурации «братства народов», и данный тезис оказывается пустой декларацией – приоритет отдавался ущемленным интересам нации, а не интересам «братства», что, собственно, и доказал последующий жизненный путь Жаботинского в рамках сионизма.

 

Национализм (несмотря на специфическое окончание слова) сам по себе не является идеологией. Это представление о том, что сложное совокупное воздействие исторических, территориальных, культурных факторов заставляет множество людей пренебречь различиями между собой как несущественными, образуя сообщество с политическими амбициями во имя совместного будущего. Национализм не ищет универсальных ответов на вопросы, не строит универсальных проектов в отличие от консерватизма, либерализма, социализма и др. идеологий. Но универсальность всегда остается важным свойством человеческих мыслей и представлений. Поэтому национализм чаще всего находит себе дополнение в той или иной универсальной идеологии, национализм (как и враждебность к национализму) может быть правым и левым, быть либеральным, консервативным, социалистическим.

Отсюда и тезисы о совместимости национализма с теми или иными «общечеловеческими» нормами. При этом важна иерархия приоритетов – как именно поведет себя человек или политический субъект, в случае возникновения здесь и сейчас противоречия между национализмом и конкретным «общечеловеческим» постулатом (в том числе принципом некой идеологии, всегда по определению претендующей на «общечеловеческую» значимость).

 

Российские прогрессисты весьма обильно употребляют слово «научность». И это не мешает им смотреть на национальный вопрос как-то совсем по-детски. Я не о том говорю, что будущее им представляется в розовом свете. Это вполне законный оптимизм. Мне тоже будущее рисуется сравнительно в довольно приятном освещении.

Я тоже надеюсь, что в будущем устроится такой порядок, когда создастся та общественная почва, на которой человечество поздоровеет телом и духом. И я тоже полагаю, что тогда не будет войны и не будет национальных гонений.

И что тогда, в какую глушь чужой страны я ни попал бы, всюду я почувствую себя среди добрых соседей и товарищей.

Но ведь для российского прогрессиста этого мало. Он мечтает о большем. Ему хочется, чтобы я, попав в эти будущие блаженные дни в чужую землю, не только не почувствовал враждебного отношения к себе, но даже не заметил вообще никакой разницы между тамошним людом и моими соотечественниками.

Чтобы я там оказался совершенно как у себя дома.

«Ни звука нового, ни нового лица: такой же толк у дам, такие же наряды»… (перефразированная цитата из "Горе от ума" Грибоедова. - Прим. ред.)

Словом, как будто и не выезжал из Одессы.

 

А национальные особенности?

– Басни! – говорит прогрессист. – Уже и теперь эти национальные особенности мало-помалу атрофируются под влиянием общей культуры. Интеллигентный русский уже и теперь больше похож на интеллигентного англичанина, чем на соплеменного ему русского же крестьянина. А со временем это еще усилится и наконец постепенно сведет ваши хваленые «национальные особенности» к незаметному minimum’у…

Вот образчик той упрощенной прямолинейности, о которой я говорю выше.

Ведь, действительно, правда, что теперь между двумя интеллигентами разных наций гораздо больше общего, чем между двумя представителями разных общественных слоев одной и той же страны.

Русскому интеллигенту гораздо ближе и понятнее мысли и настроения интеллигента норвежского, испанского или какого угодно, чем мысли и настроения своего же русского деревенского простолюдина.

Но почему?

Потому, что в нашем обществе между отдельными классами лежит целая пропасть.

Потому, что народные массы вырастают и воспитываются далеко не в той улучшенной атмосфере, не в тех утонченных условиях, среди которых, как-никак, развиваемся мы с вами.

И потому, конечно, нам с вами не понять мужика и в то же время очень легко понять европейского интеллигента, который с детства спал на таких же матрасах, как и мы, посещал такие же театры и учился по таким же книгам.

И если бы так продолжалось и дальше, если бы пропасть между общественными слоями должна была все углубляться, то, действительно, «вертикальные» подразделения человечества, т. е. национальные различия, скоро совсем стушевались бы перед громадностью «горизонтальных» подразделений классовой дифференциации.

 

Но… но ведь, кажется, не в этом направлении катится фура прогресса, а как раз в обратном, и меньше всего пристало забывать об этом именно прогрессистам. Человечество идет к тому, чтобы смягчить и мало-помалу совсем сгладить классовые перегородки. Чтобы дать всем гражданам одинаково благоприятные условия для развития духа и тела.

Вот, по всему смыслу моей веры, направление истории.

И чем дальше пройдем мы по этому направлению, тем ближе духовно станут друг к другу интеллигент и мужик.

Пока, наконец, не очутятся рядом и не заговорят, как равный с равным, мыслями одного и того же диапазона.

Вся механика того, что мы называем прогрессом, направляется к устранению классового несходства.

И когда оно устранится – что же тогда получится?

И теперь русский интеллигент далеко не подобен французскому, немецкий – английскому. Но их несходство так мало в сравнении с классовыми несходствами внутри одной и той же нации, что из-за громадности второго мы почти не замечаем первого.

Но когда классовые несходства исчезнут, именно тогда мы особенно ясно увидим несходства национальные.

Ибо ведь не устранить прогресс этих несходств.

Прогресс внушит нациям одинаково справедливые взгляды на общественные вопросы, прогресс даст им одинаково сильные технические средства для борьбы с природой. Но прогресс не выкрасит итальянского неба в один цвет с небом Финляндии, не заведет в Швейцарии равнин и не превратит Россию в гористую страну.

Естественные факторы создают расу (в то время под словом «раса» нередко понимали этническую нацию. – Прим. К.А.)

Сложная, кипучая путаница экономических факторов коверкает и видоизменяет расовые признаки до того, что влияние расы почти совершенно исчезает в историческом процессе. До того, что в наше время понятие расы почти игнорируется наукой.

Но если прогресс когда-нибудь урегулирует этот водоворот многоразличных экономических интересов, сочетав их в одном синтезе, именно тогда принцип расы, до тех пор заслоненный другими влияниями, выпрямится и расцветет.

Не только не сгладятся прогрессом национальные особенности, но, напротив, получат больший простор, большую свободу развиваться…

 

Здесь Жаботинский оказался в значительной степени провидцем. Национальные особенности, соперничество и конфликты оказались устойчивее классовых в первую очередь из-за доминирования национальных государств как субъектов политической жизни, заинтересованных в сглаживании внутренних социальных противоречий и общенациональной мобилизации по поводу внешних конфликтов. Однако проекты глубокой интеграции – такие как ЕС и планируемый ЕВРАЗЕС, когда ряд функций государственной власти делегируются надгосударственному бюрократическому органу или же де-факто бывшей столичной метрополии – нацелены на оттеснение с политической сцены национального государства. Результаты и последствия этих проектов пока еще трудно предсказать.  

 

Так оно, по-моему, будет; и я нахожу, что тем лучше.

Чем разнообразнее состав оркестра, тем прекраснее симфония, потому что скрипка передает то, чего не передала бы флейта, и есть такие места, которые для кларнета не подходят и должны исполняться на арфе.

Для развития наук, искусств и поэзии, для всей этой симфонии творческого человеческого духа тоже нужен богатый оркестр, и чем полнее и разнообразнее, тем лучше.

У каждого инструмента есть свой тембр, и у каждой народности свой особенный духовный склад.

Надо дорожить этими тембрами наций, усовершенствовать их и не допускать, чтобы скрипка заиграла тромбоном, чтобы чех стал похож на француза.

Жизнь не в стрижке всех под одну мерку, а в разнообразии, в гармонии мириад несходных индивидуальностей.

Национализм – это индивидуализм народов.

 

Еще один широко распространенный на протяжении длительного времени тезис, стыкующий национализм с «общечеловеческими», гуманистическими ценностями: национальный принцип, в отличие от имперского или космополитического, позволяет сохранять культурное многообразие. Если сравнить это с идеями мультикультурализма, мы увидим принципиальную разницу. Мультикультурализм, наоборот, изначально был нацелен как раз на демонтаж этнических основ национализма и патриотизма, то есть сведение национализма исключительно к гражданскому, к лояльности граждан, связанных между собой только одинаковым гражданством. Демонтаж национального государства сверху – за счет изъятия из его ведения ряда важных вопросов - планировалось дополнить подрывом такого государства снизу через миграционные потоки и мультикультурализм. Здесь мы имеем дело с борьбой против национализма уже в Европе, которая была его колыбелью, с попытками разрушить национальное сознание в пользу общеевропейского лево-либерального. Но это уже другая тема.


 

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...