aD MARGINEM

ГРУЗИНЫ -2

 

Из национальных групп, составляющих меньшинство на этой территории (имеется в виду территория «реальной Грузии», на которой грузины по данным переписи 1897 года составляли, как указывает Авалов, 80 процентов населения. См. первую часть статьи. – Прим. К.А.), особенную важность представляют армяне (мы оставляем, конечно, в стороне русский национализм, представленный здесь не только известными кругами русского населения, по и всем государственным порядком).

 

 

Здесь интересно мнение о том, что имперский государственный порядок в конце XIX- начале ХХ века представлял собой порядок русского национализма. Строго говоря, два последних самодержца, пытавшихся разыграть карту «господствующего народа», скорее имитировали национальную империю. Лишенный политических прав и свобод русский народ, власть хотела удовлетворить (и получить от него ответную поддержку) через политику «Россия для русских» - демонстративное подчеркивание русской природы имперской власти, господствующего положения русских по отношению к инородцам, русского языка по отношению к нерусским, Русской православной церкви относительно инославных, первоочередной заботы государства именно о русском народе. Но все это при крайней степени этатизма, патернализма, при отстранении самого «господствующего» народа (не так давно освобожденного от крепостного рабства) от участия в политической жизни, при строгом надзоре за жестко ограниченными формами самоуправления в центральных губерниях и городах. Это больше походило на статус «господствующего миллета» в Османской империи, чем на такую более или менее национальную империю, какой была Франция с ее колониями при Наполеоне III. Тем не менее, для так называемых «инородцев», такая политика действительно приближалась по своим последствиям к политике «русского национализма» в ущерб интересам других народов.

 

 

Можно даже сказать, что одним из наиболее острых моментов грузинского национализма является отношение к армянам и главным образом не к армянству в его целом, и даже не к закавказскому армянству вообще, а именно к армянам, поскольку они живут в виде вкраплений или, точно, в виде национального меньшинства, в различных местностях Грузии, особенно восточной. Здесь армяне являются по преимуществу скупщиками, шинкарями и лавочниками, словом, исполняют те экономические функции, которые в сельском быту обыкновенно ведут к антагонизму между их носителями и клиентами последних: обедневшим феодалом и крестьянином, одинаково связанным сельско-хозяйственною рутиною и одинаково чувствующим свою зависимость от этого класса. Армянин, таким образом, выступает здесь одновременно, как фигура национальная и экономическая, и эти противоречия, конечно, создавали все данные для зарождения в части грузинского населения армянофобии, которая, затем, отрываясь от породивших ее, чисто местных впечатлений, направлялась уже на армянский народ, как таковой. Само собою, армяне отвечали полною взаимностью, и хотя об этом большею частью не говорят, а исповедуемые в теории большинством политические начала запрещают всякую национальную вражду, тем не менее, с этим антагонизмом приходилось и придется считаться.

 

 

Авалишвили (Авалов) совершенно справедливо отмечает, что грузинский национализм – по крайней мере cо второй половины XIX века, когда его уже можно было в той или иной степени называть национализмом – имел главным свои содержанием армянофобию. Он постоянно апеллировал к имперской власти об освобождении от «засилья» армян, которые «все захватили в свои руки» и т.д. (Только с 1905 года грузинский национализм вступил в ярко выраженный антагонизм с центральной властью и ее представителями на Кавказе по той причине, что лидерство в национальном движении окончательно перешло к социал-демократам, национальное движение стало революционным и столкнулось с жестокими репрессивными мерами.)

 

По поводу того, что армяне «само собою, отвечали полною взаимностью» с автором никак нельзя согласиться. За полувековой срок (1860-1910) (1910 год выбран как дата публикации сборника со статьей Авалишвили), невероятно сложно найти зафиксированные следы грузинофобии, зато есть множество свидетельств огрузинивания армян в Тифлисе и ряде других городов в языке и бытовой культуре (процессы реарменизации начинаются в 1890-х). Армянскую литературу и армянскую публицистику долгое время можно было обвинить, скорее, в недостаточном внимании к грузинам, в статье Раффи «Թիֆլիսը որպես կենտրոն» (1879) грузины по сути не упоминаются.

Позднее, с определенного времени армянские авторы уже вынуждены были иногда вступать в полемику, которая носила оправдательный, а не наступательный характер, без дискредитации национального характера и истории грузин. Тифлисские армяне, «выставлявшие» участников полемики, в целом согласились с той постановкой вопроса, о которой мы писали в комментариях к первой части, а именно - сознательно или бессознательно приняли грузинскую позицию в главном: на Кавказе существует только одна целостная страна – Грузия, согласились с тем, что армянин, живущий в Тифлисе в десятом поколении представляет собой в городе «пришлый элемент», а недавно переехавший из сельской местности грузин – «элемент коренной». Не имея в связи с этим твердой почвы под ногами, армянские авторы должны были оправдываться заслугами армян в благоустройстве столицы, обличать несправедливость нападок. Но «отвечать полной взаимностью» не могли именно по причине внутреннего согласия с тем, что они живут не только в Российской империи, но и в стране Грузии. Кроме того, в 1890-е годы, османские власти ответили на деятельность армянских революционных партий организацией повсеместных погромов, а кавказская царская администрация начала беспрецедентную антиармянскую кампанию и тема грузинской армянофобии для всех армян, кроме тифлисских, совершенно не имела шансов оказаться в фокусе внимания.

 

В то же время не только газетные публицисты, но классики грузинской литературы, такие как Акакий Церетели и Илья Чавчавадзе были авторами ярко арменофобских материалов. Что самое печальное,  такие нападки резко усилились именно в самый трудный для армян период (а девяностых – нулевых годах на стыке веков), когда эти авторы позволяли себе сотрудничать с официозной черносотенной тифлисской газетой «Кавказ», которая стала в то время главным рупором казенной арменофобии.  

Говоря о том, что «в части грузинского населения» армянофобия, «направлялась уже на армянский народ, как таковой» Авалов не уточнил, что к этой «части населения» относилось подавляющее большинство деятелей культуры и общественных деятелей Грузии. В своем ответе на одну из статей Акакия Церетели Н.Марр писал: «В современной грузинской литературе Акакий, несомненно, рыцарь без страха и упрека, и потому именно и жаль, что из его уст нам приходится слышать весьма и весьма несправедливые суждения об армянах. Мы здесь вовсе не собираемся, конечно, защищать армян против выходки Акакия, к которой они отнесутся, по всей вероятности, с полным равнодушием. Не думаем также выступать против культивирования взаимной вражды армян и грузин, на антагонизме которых будто бы и может быть построено благополучие Кавказа. Наше убеждение, что слепая вражда, да и вообще вражда ничего не строит и ни к чему хорошему не приводит, и если кто этого не видит сегодня, увидит завтра. Более того, мы не имели бы ничего, если бы Акакий высказал осуждение армянам, стоящим в пределах его кругозора; быть может, отношения грузин и армян сложились таким образом на Кавказе, особенно в Тифлисе, что грузину не за что ласкать армянина, как и армянину не за что любить грузина. Это вопрос добрососедских отношений, установление которых зависит от понятливости своих соседей и их доброй воли. Но Акакий мотивирует свои суждения данными из армянской истории, армянской литературы и вообще армянской жизни, и вот эти-то данные, единственно лежащие в основе мнения Акакия об армянах, не выдерживают никакой критики и должны быть оценены по достоинству…»

 

Нужно признать, что большая часть действующего по сей день армянофобского дискурса со всеми его главными темами была, безусловно, создана грузинской интеллигенцией с середины XIX века. Причем создана по образцу антисемитского дискурса в Европе и Российской империи. (Практически все темы и мотивы этой грузинской адаптации с конца 1980-х годов по настоящее время разрабатывают в меру сил и способностей азербайджанские публицистика и «наука».) Использовать шаблон антисемитизма было важно еще и потому, что грузинская армянофобия предназначалась не только для мобилизации грузинского общества и грамотной части населения, но и для постоянных апелляций к имперской военной и гражданской администрации.

 

В первой части мы уже цитировали составленную в начале 1880-х годов «Записку об управлении Азиатскими окраинами» генерала Ростислава Фадеева, долгое время прослужившего на Кавказе. О сути грузинских апелляций к центральной власти здесь говорится очень ясно и сочувственно.

«Для того чтобы твердо стоять в Грузии, надо сохранить в ней грузин как племя и как общество. Хотя такая забота кажется странной, но в текущее время она стала заявлять о себе. Тысячелетия выработали в Грузии общественное устройство преимущественно аристократическое; дух и разум этого небольшого народа заключается в его весьма многочисленном дворянстве. Если б глубоко преданное престолу грузинское землевладельческое сословие заменилось иным, чужеродным (хоть бы, например, армянами), будущие отношения всего грузинского племени к России подверглись бы большому сомнению. Именно эта опасность грозит теперь. Грузинские дворяне справедливо говорят, что они выдержали нашествия всей мусульманской Азии и не были сбиты со своих земель, но не выдержали братского, снисходительного и весьма щедрого к ним русского правления, и ныне теряют под собой почву. Выделение нетитулованного дворянства (бывшего не чем иным, как панцирной шляхтой) с его землями из владения князей, освобождение крепостных крестьян, а более всего новый род жизни, подорвавший простоту и дешевизну старинного обычая, ввели высшее и низшее дворянство в тяжкие долги, неоплатные при нераздельности и неразмежеванности земель, состоящих во владении родов, а не лиц, чем увековечивается их малоценность. Пришло время кризиса. Если предоставить это дело естественному течению, то огромное большинство поместий Грузии перейдет очень скоро в руки местных иноплеменных (естественно, речь снова идет именно и только об армянских. – Прим. К.А.) торгашей и подрядчиков, далеко не отличающихся преданностью к России, и Грузия перестанет быть для нас Грузией в политическом смысле. Правительство не может допустить подобного перемещения в такой же мере, как не могло бы допустить захвата иностранцами всего землевладения Московской губернии  (…)»

Вспомним, вдобавок, из его же цитаты, приведенной нами в первой части: «грузины составляют цельный народ», «армяне… не иное что, как торговое сословие Закавказья» и получим вполне завершенную картину.

 

Грузинский дискурс был подхвачен имперским официозом и русскими правыми, систематизирован, насыщен новыми, политическими смыслами, заострен в виде еще одной «теории заговора» против России - армянские «бунтовщики» под видом беженцев заселяют Кавказ, армянские революционеры действуют по указке из Европы во вред интересам России, еретическая Армянская Церковь поддерживает революционеров, их финансируют армянские «торгаши», при попустительстве власти прибравшие к рукам все богатства Кавказа. По сравнению с этим богатством тем османский дискурс (о «кавказских татарах» нечего и говорить) был крайне примитивен в связи со слабым развитием туркоязычной литературы и журналистики и сводился в нехитрому мотиву «неблагодарности» и «предательства», процветавшего якобы в империи миллета. Идеология турецкой армянофобии начинает развиваться уже во времена кемализма в связи с необходимостью системного, «научного» отрицания Геноцида.

 

Осталось прояснить слова Авалишвили о том, что «исповедуемые в теории большинством политические начала запрещают всякую национальную вражду». Эти слова, безусловно, относятся к социалистическим идеям, на которых основывалась идеология главных к тому времени политических сил двух народов – с одной стороны «Дашнакцутюн», с другой – грузинских социал-демократов. Социалистические партии в империи (в том числе большевики) считали, что царизм намеренно провоцирует национальные конфликты и противоречия, чтобы внести раскол в ряды своих противников. (Это действительно было сутью имперской политики по отношению к «инородцам» - причем в западных губерниях к такой политике начали прибегать гораздо раньше, чем в «Закавказье». Однако вне зависимости от такой политики провокаций реальные противоречия, конечно же, имели место.) В связи с этим дашнаки и грузинские социалисты взаимно обвиняли друг друга в национализме или, во всяком случае, в крайне пристрастной позиции, продиктованной национальной неприязнью.

 

 

Но несмотря на бытовые факты, указанные выше, мир между армянами и грузинами не был, к чести их, нарушен в самые смутные моменты новейшего периода. С другой стороны, нельзя не отметить, что, например, в Тифлисе два общества, две интеллигенции - армянская н грузинская - живут параллельно, без всякого взаимодействия, не зная друг друга и мало интересуясь взаимно одна другою - от чего обе стороны, понятно, лишь теряют.

Враждебных, неприязненных трений с мусульманами в Грузии не замечается. Старые раны зажили, а реальных оснований для новых конфликтов здесь пока не имеется.

 

 

II

 

Обзор важнейших проявлений национальной жизни уместно начать с языка, этого яркого показателя особности и, по мнению многих, основного признака национальности. Не подлежит сомнению, что до сих пор грузинский язык (или родственные ему безписьменные диалекты) является живым, повседневным и родным языком подавляющей массы грузинской народности, без различия классов и сословий. Для некоторой, численно незначительной части этой народности, вторым обиходным языком является язык русский; и, наконец, для уцелевшей горсти аристократии, а также, отчасти, для дворянства средней руки и разношерстной интеллигенции русский язык выдвигается на первое место; грузинский же отходит далеко на второй план, опускаясь иногда далее до степени жаргона, которым говорят с прислугой, крестьянами и т. д.               

Не описывая здесь механизма руссификации, заметим лишь, что поскольку грузины желали учиться и служить в службе военной и гражданской (а они тяготели и к тому, и к другому, особенно к службе), им нельзя было миновать путей русского языка. Русская казарма, русская канцелярия, русские гимназии, семинарии и высшие школы разом открылись перед грузинами - и сначала единицами, затем десятками, и наконец, сотнями они устремились в эти двери. К великому влиянию русской выучки присоединяется еще вытеснение грузинского языка из всей широкой сферы официальных отношений.

Все это вместе взятое, привело к следующему: во-первых, сузилась область применения грузинского языка, и соответственно уменьшилось практическое его значение; во-вторых, грузинский язык был вытеснен из обихода некоторой части грузинского общества; и, наконец, в-третьих, существенно понизилась культура этого языка: это было неминуемым следствием и того, что не существовало, так сказать, европейской образованности на грузинском языке, и того, что в средних и высших школах вся масса культурных понятий и терминов усваивалась на русском языке; и, наконец, оскудевал грузинский язык вследствие изгнания его из практики государственных учреждений.

Затем надо помнить еще следующее: грузинский язык сложился под вековым влиянием разных цивилизаций Востока. В частности, персидская словесность оставила яркие следы на грузинской литературе и языке. Вообще, культура Передней Азии и Ирана была резервуаром, из которого грузины привыкли черпать издавна. Присоединение же к России вырыло постепенно не только политическую, но и культурную пропасть между грузинами и их азиатскими соседями. Грузинский язык подвергся массовому нашествию русских слов и руссицизмов, что пока не содействует его украшению и не может быт им легко и быстро усвоено.

Под влиянием всех этих условий общий уровень грузинского языка и живой речи в образованных или полуобразованных кругах на рубеже XX века и, особенно, среди младших поколений оказался сильно  понизившимся.

Однако, рядом с тенденциями и условиями, благоприятными для выцветания верхов грузинской народности, необходимо отметить, в течение XIX века, и целый ряд симптомов, если и не национального возрождения, то, во всяком случае, народной живучести. Для правильной оценки этих явлений необходимо помнить, что Грузия в начале XIX века переменила азиатское средневековье на российский казарменно-канцелярски-патриархальный строй; что две почти трети этого века заполнены были на Кавказе военной эпопеей, в которой грузины принимали живое участие; что духовное и политическое возрождение народов-неудачников (sit venia verbo) (в смысле «да простится мне такое выражение». – Прим. К.А.) есть продукт европейского свободолюбия, а для последнего куда как вреден климат азиатской окраины России, бок о бок с Турцией и Персией.

 

 

Четкое указание связи между национальным возрождением и усвоением европейского свободолюбия делает автору честь. Пожалуй, только определение «народов-неудачников» отдает чрезмерным фатализмом. В остальном указание  верное, во всяком случае, относительно политического возрождения, происходящего в форме национального движения. Во всех странах за пределами «ядра» Европы мы видим, что национализм начинается с усвоения какими-то маргинальными для страны личностями европейских идей (иногда из первых рук, иногда из вторых или третьих) и последующего распространения этих идей. Интерпретация таких идей может отклоняться далеко в сторону от прототипов, не говоря уже о претворении идей в жизнь – но это другой разговор.

 

 

Если все это вспомнить, а также не забыть, что книгопечатания, за немногими исключениями, в Грузии не было до XIX века, что крепостные отношения до сих пор не ликвидированы, что, опять-таки, за немногими исключениями, хозяйственный быт страны поражает своей отсталостью, - в виду всего этого приходится признать успехи гражданственности в Грузии довольно значительными, при всей их абсолютной скромности и бледности.

 

 

Довольно характерное, и не только для Грузии, явление с далеко идущими последствиями – небольшие «успехи гражданственности» на фоне общей отсталости кажутся значительными, но под ними нет необходимой почвы.

 

 

Художественная литература имела в Грузии очень талантливых представителей, достигающих в области лирики несомненной высоты и большого совершенства формы, - что не удивительно при многовековой культуре слова. Грузинским поэтам часто мешает дидактический тон и патриотическая нотка - поскольку она отдает иеремиадой или сказывается риторикою. Писатели последних формаций уже менее владеют стихией родного языка, и поэтому сухи, безцветны.

Само собою разумеется, что обращение к «великому» прошлому, сетования на действительность и призывы к лучшему будущему, рифмование патриотических настроений, этот неизбежный удел всех «национальных» литератур, не миновал и Грузии.

 

 

Здесь налицо характерный пример свойственного интеллектуалам эстетизма и глобализма – то есть потребности питаться и заниматься тем, что актуально в мировом масштабе. Эти органические свойства интеллектуалов непросто подчинить патриотизму. Они часто становились причиной отчуждения европейски образованных людей от жизни своего народа на «временнóй периферии». Тех, кто должен был внести важнейший вклад в становление нации и национальный подъем, тяготили отсталость, местечковость, мелкий масштаб,  необходимость работать с проблемами и темами, давным-давно пройденными «миром современности». Это нередко отражалось в едкой иронии, на которую иногда переходит и Авалишвили. Вопрос соотношения пафоса и «реализма» в национальном движении нельзя однозначно решить в общем виде. Оценку может дать только история, которая отбраковывает лишнее, а некоторые «рифмования патриотических настроений» помещает в школьные учебники.

 

 

С 60-х годов существует грузинская пресса, которая, однако, до сих пор не получила сколько-нибудь широкого развития, - в чем легко убедиться хотя бы из крайне незначительного числа изданий, недолговечности их (которая далеко не всегда объясняется деспотической системой управления), а также из того обстоятельства, что грузинская провинция не имеет своих газет и обслуживается из Тифлиса. В последние годы, с появлением нового круга читателей из народа, тираж произведений печати заметно возрос, и вместе с тем резче обозначился партийный характер ее.

Необходимо также иметь в виду, что грузины-журналисты всегда принимали деятельное участие в органах местной печати на русском языке, которые читаются, в конце концов, больше всего опять-таки туземцами-армянами, грузинами и др.

В числе других форм европейской жизни, усвоенных грузинами, назовем и театр, знавший дни шумных успехов, но переживающий кризис, благодаря недостатку личных сил, недостатку средств, отсутствию разумного меценатства и учреждений, желающих и способных оказать широкую поддержку. Здесь, как и в целом ряде других явлений, оказывает, свое влияние национальное безразличие или денационализация тех элементов общества, которые всюду являются главными ценителями и посетителями театров.

Во всяком случае, театральное дело пустило кое-какие корни в народной почве. Имеются в немалом количестве пьесы переводные и оригинальные. Из последних бытовые, по большей части, уже устарели; исторические часто сбиваются на мелодраму. Упадок, в новейшее время, грузинской литературы и языка пагубно отражается и на театре.

 

Продолжение следует

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...