aD MARGINEM

"АРМЯНСКИЙ ВОПРОС" В "МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЯХ" -3

 

Москва, 9-го октября

Заметка Московских Ведомостей о «Молодой Армении» дошла, как видно, по адресу: в С.-Петербургских Ведомостях напечатано против нее возражение; но- qui s’excuse s’accuse. Автор статьи С. Петербургских Ведомостей, подписавшийся двумя буквами Г.Э., отрицает заявленные Московскими Ведомостями факты, и распространяется о преданности армян русскому правительству. Всегда, как только появлялись русские войска в областях древней Армении, говорит он, не исключая и последней войны с Турцией, они были встречаемы жителями с благословениями, как избавители; преданность и верность армян, живущих в пределах России, засвидетельствованы грамотой, данной на их имя императором Александром Павловичем в 1813 году. Все это очень хорошо, но когда же Московские Ведомости отрицали преданность русских армян своему правительству и готовность сближаться с своими русскими соотечественниками? Наша газета никогда не говорила, чтоб армянские населения были враждебны России или предавались тем мечтам, о которых упоминалось в № 194 этой газеты. В том и сила, что масса армянского народонаселения ни о чем подобном не думала и не думает: она мирно живет в Эриванской губернии и других частях Закавказья, в Кизляре, Астрахани и Нахичевани, занимаясь, несравненно более практическим делом: пашет землю, торгует, разводит виноградники, и едва ли знает «Молодую Армению» по слуху. Не о массе армянского народонаселения говорили Московские Ведомости, не о крестьянах, торговцах, священниках, дворянах армянского происхождения или армянской веры, а о той, по счастию, немногочисленной части молодежи, проживающей преимущественно в Петербурге или получающей оттуда внушения, которая, вместо того чтоб учиться, торговать или вообще заниматься чем-нибудь дельным, в своем праздном воображении созидает и разрушает царства и с такою же удачей применяет к себе принцип национальностей, с какою Mr. Jourdain наряжался в шитые золотом кафтаны; вот о чем говорили Московские Ведомости.

 

 

Под инициалами Г.Э. скрывается Карапет Езян, он же Герасим Эзов, один из видных армянских деятелей второй половины 19 века, служивший, с 1856 г. в министерстве внутренних дел и народного просвещения, где, в том числе,  занимался цензурными вопросами. Эзов впоследствии активно покровительствовал армянским культурным и образовательным проектам - известное училище Санасарян в Эрзруме было открыто по его инициативе, он финансировал издание работ Г. Алишана, активно помогал Н. Адонцу в его научной карьере и в целом армянским студентам в Петербурге. К 1865 г. Эзов, магистр восточного факультета Петербургского университета, уже имел опыт полемики в официальной российской прессе «в защиту армян». Так, еще в 1858 году выходит ответ 23-летнего Г. Эзова в официальной «Северной Пчеле» на полемический очерк редактора  «Библиотеки для чтения», известного писателя Д. Писемского об астраханских армянах, в котором последний обильно использовал классические ориенталистские клише.

 

Г. Эзов также является автором одной из наиболее ценных работ по армянской истории в 19 в. – сборника  «Сношения Петра Великого с армянским народом», завершенного в 1898 г., спустя 30 лет после полемики с Катковым, и ставшего кроме прочего, также своеобразным запоздалым дополнением к этой полемике.  Написанная в период, когда катковские идеи уже отчасти реализовались в официальной государственной политике (были закрыты армянские приходские школы, имела место публичная антиармянская риторика,  Российская империя не только осталась на позициях невмешательства в период армянской резни 1894-1896 гг., но активно препятствовала британским проектам реформ в армянских вилайетах Османской империи, как вмешательству извне в дела суверенного государя) книга Г. Эзова преследовала цель доказать, что покровительство армянам составляет традиционную политическую линию выдающихся правителей России, начиная с Петра Великого. Не случайно, эпиграфом к работе, экземпляр которой был вручен также молодому императору Николаю II непосредственно Эзовым, была выбрана цитата из манифеста Петра о покровительстве армянам: «…понеже Мы оной армянский народ в особливую Нашу Императорскую милость и протекцию приняли». 

 

Написанная гораздо позже полемики с Катковым работа, несмотря на хронологический разрыв, во многом наследовала верноподданническую риторику характерную для Эзова еще в шестидесятые годы: В ответ Каткову он тогда писал: «Утверждения «Московских Ведомостей», опровергаются имеющимися историческими свидетельствами о преданности армян России. По сути, газета стала жертвой шуток сепаратистов. Что это за группы, которыми руководят поляки, и к которым восходят «Молодая Грузия и Молодая Армения»? Надо полагать, что это какие-то  тайные общества. Но ведь подобные общества преследуются! Вероятно, речь идет об учебных заведениях, на которые обращают внимание польские крамольщики. Если «Московские Ведомости» не сомневаются, что польская революционная анархия ради своей выгоды эксплуатирует закавказских армян, то для нас еще более несомненно, что армяне будут искренне и глубоко преданными России, и не только армяне закавказские, но и персидские и турецкие». 

 

В связи с появлением национальных государств и развитием национальных движений в Европе империю все больше и больше тревожила проблема сепаратизма. Обвинения армян в сепаратизме и революционности заставляли армянских авторов «поднимать ставки», поднимать градус верноподданнических заверений, не задумываясь о том, что заверения о лояльности России также и от имени «турецких армян» могут дойти до сведения Порты и повлиять на судьбу их сородичей в соседней империи.

 

Разумеется, Эзова и других армянских авторов этого периода нельзя обвинить в беспринципности. Так, С. Назарянц, также высказывавший лояльность престолу с позиций армянского национального просвещения, был непримиримым в вопросах, которые считал наиболее важными для этого дела. Назарянц обрушился с резкой критикой в адрес профессора М. Эмина, который написал книгу по истории Армении для армянской аудитории на русском языке. Один из наиболее видных борцов за переход на ашхарабар и внесший значительный вклад в дело формирования литературного восточноармянского языка, Назарянц не допускал компромиссов в деле национального просвещения на родном языке. В свою очередь, выдающийся историк Н. Адонц, который именно благодаря поддержке Эзова смог пройти обучение в ведущих европейских университетах, вспоминал, что студенты, которые обращались к Эзову за помощью, но не владели родным языком, получали категорический отказ.

 

Установка, характерная для деятелей данного рода, основывалась на предположении, что национальные задачи армян ограничиваются культурными вопросами. Культурный национализм, характерный для любых национальных движений первой и второй волн по классификации М. Хроха, в дальнейшем нередко оказывался внутренним тормозом политического развития национальных движений. Неадекватность позиции Эзова для конца 19 в., когда армянское национальное движение начало политизироваться и на российском поле (в значительной степени, стараниями самой имперской администрации), становилось особенно явной.

 

В 60-е годы подобная тактика и декларации лояльности влияют и на риторику самого Каткова. Более полемический тон и общее обвинение заменяется Катковым на обвинение в адрес исключительно маргинального меньшинства, которые, не имеет отношения к «мирному армянскому населению» в целом. В первой статье центром развития опасных тенденций выступает Тифлис – местный центр потенциально сепаратистской окраины, впоследствии речь идет всего лишь о группе молодых студентов из Петербурга. Катков воспринимает риторику Эзова также по причине ее созвучности своему тезису о маргинальности и несостоятельности национального движения у «инородцев», которые не имеют к этому объективных предпосылок. Тот же тезис Катков использовал и в других случаях, например, применительно к польскому вопросу: «Польское государство было государством без народа; оно было достоянием шляхты, у которой не было почвы, и которая неминуемо должна была выродиться. Оторвавшись от своего корня, она отрезала себе будущее… восстал не народ, а шляхта и духовенство».

Любопытное совпадение катковских аргументов с аргументами разных, часто враждебных друг другу групп армянских деятелей (духовенство, династия Лазаревых, С. Назарянц) связано с совпадением мнений об отсутствии политических перспектив армянской нации, которая, по приведенной в предыдущей части характеристике Эзова, воспринималась этими группами как «гниющий труп». Катковская метафора г-на Журдена из пьесы Мольера "Мещанин во дворянстве", выскочки, который примеряя дворянские манеры и одежду, хочет стать дворнянином и тем самым только усугубляет свою «мещанскость» имела и более радикальные аналоги в самой армянской среде. Появление новых групп и личностей с новыми амбициями порождало гораздо более острую враждебность, прежде всего у тех, кто ранее владел гегемонией на артикуляцию и репрезентацию армянского «национального». Характерна, в этом контексте, реакция Х. Лазарева - представителя рода, традиционно монополизировавшего отношения российского правительства с «армянами», и полностью  потерявшего свое влияние именно в 60-х гг.:

 

«Какой бессмысленный бред, какой глупый вздор - понимать под «Молодой Арменией» восстание даже и в жалкой и фантастической Киликии и воображать возрождение лишенной тела, души, жизни,  разрушенной Армении! Наклонностями армян являются зависть, злость, взаимная ненависть, несогласие, раскол, отсутствие всякого подвига, рассеянность по свету, отсутствие просвещения, необразованность, анархия, некомпетентность и отсутствие средств. Все еще нужно благодарить созидающего Бога, что Россия милостиво защищает, покровительствует беженскому, скитальческому и несчастному армянству, которое, оставшись само по себе, воспламененное взаимной ненавистью, разрушает и уничтожает все и охлаждает и отталкивает всех от себя».

 

Столь резкая внутренняя реакция на появление признаков политического движения среди армян была, во многом, следствием своеобразного и достаточно типичного рационализма, который считает политизацию преждевременной и искусственной. На первой и второй стадиях национализма по классификации Хроха, декларируемая нация даже в категориях культурной гомогенности является не вполне реально существующим сообществом, а сообществом проектируемым, становящимся. Борьба за нацию в 19 в. помимо вооруженных восстаний, политических требований, декларации принципов - это борьба за изменение социальных условий, разрушение внутренних барьеров, «подгон» существующих социальных реалий под нормативную модель нации.

 

 

Г.Э. утверждает, что таких молодых людей не существует: в добрый час! Мы думаем однако же, что они есть, и нам сдается, что Г.Э., судя по его тону, сам не далек от «Молодой Армении» или, вернее от тех мастеров, которые неутомимо работают в том смысле, чтобы сначала, посредством фокус-покуса, сделать Россию похожею на Австрию и Турцию, а потом возвести ее в человечество.  Название «Молодая Армения» не нами выдумано; оно пошло в ход гораздо прежде, чем мы впервые услышали его. В печати мы встретили его впервые в Рижской газете. Мы сами заговорили о «Молодой Армении» в то время, когда, по-видимому, она стала уже притчей во языцех. Г.Э. высказывается очень осторожно, однако же высказывается; он ничего положительного от своего лица не заявляет, но замечает мимоходом, что немцы в Петербурге и Москве имеют даже свои школы, в которых преподавание происходит на немецком языке и что «от этого никакой беды не случилось», он ничего не просит у правительства, но полагает только, что статьи Московских Ведомостей могут внушать закавказским армянам сомнение, «что они (армяне) пришли на Кавказ, не во имя тех высоких начал, кои выражены в манифесте Императора Александра, но чтобы лишить их (читай лишиться) самого драгоценного их (своего) достояния, их (своего) языка и национальности, и что учреждаемые нашим правительством учебные заведения в Закавказском крае имеют целью не распространение просвещения, но обрусение туземцев, и потому к ним не применяются высокие слова Государя Императора: «Не дозволяя ни себе, ни кому бы то ни было, превращать рассадники науки в орудия для достижения политических целей, учебные начальства должны иметь в виду одно лишь бескорыстное служение просвещению».

 

 

Несмотря на то, что делались разные предположения относительно существования «Молодой Армении», речь с большой вероятностью идет, не о конкретной организации, а об идейных настроениях той части молодежи, которая получила доступ к университетскому образованию. Этот процесс, который становится относительно массовым в 50-е - 60-е гг. 19 в., затронул как армянскую, так и грузинскую среду и был связан в более широком контексте с пореформенным периодом после поражения России в Крымской войне. Идеи равенства, эмансипации, национального возрождения и просвещения проникали в эту среду под влиянием «Современника», работ Белинского, Чернышевского, Добролюбова, отчасти также герценовского «Колокола». В случае значительной части армянского студенчества важным было влияние немецкоязычного Дерптского университета, который знакомил их с идеями Просвещения и немецкого романтического национализма и связан с именами таких ключевых деятелей, как Х. Абовян, С. Назарянц, Р. Патканян и др. Почти все выпускники Дерпта позже выполняли культурную и образовательную миссию - открывали пансионаты для обучения детей в Тифлисе, Шуши и т.д., становились учителями в приходских школах, что сильно влияло на светский характер этого образования, писали сами и занимались переводами, преимущественно с русского и немецкого. Тематика и переводов, и собственных работ авторов - возвышенные интерпретации нации, природы, свободы, образа солдата-борца за свободу, истории и ее уцелевших следов, любви. Такой национализм оставался еще эмоционально-схематичным. Национализм - это способ переинтерпретации человека, общества и природы. Романтический национализм возвышает все то, что ранее казалось банальным и даже маргинальным. Страницы тифлисских газет в этот период переполнены многостраничными описаниями природы Армении и возвышенных чувств, который испытывает по отношению к ней автор. В отличие от восходящего к Великой французской революции понимания нации, как сообщества равных под общим законом, нация здесь связана прежде всего с «простым народом» и его культурой. Именно поэтому «простой народ» - тот, кто выступает под именем простолюдина (прежде всего крестьянство), тот, по отношению к которому и церковная, и аристократическая культура проявляли пренебрежение, в этом описании возвышается, становится «телом нации». Этот разрыв, который начался под тем же французским влиянием, но получил особую интерпретацию под влиянием немецкого идеализма, можно увидеть и на примере отношения к простонародному языку. В одном из своих писем Г. Айвазовский называет «варварским мужицким говором», но именно этот язык в результате деятельности выпускников Дерпта становится основой литературного восточноармянского языка.

 

Та часть студентов, которая обучалась в Петербурге и Москве, была также связана с активным студенческим движением этого периода в России. В 1861 году за участие в студенческих беспорядках были арестованы некоторые грузинские и армянские студенты, которые были возвращены на родину (в случае армян, речь шла преимущественно о выходцах с юга России - Астрахани, Моздока, Нор-Нахичевана и т.д.). «Сосланная» таким образом молодежь, становилась источником распространения упомянутых идей в «родной среде». В них важное место занимала тематика итальянского национального движения. Помимо идейного влияния, для конца 50-х - нач. 60-х влияние итальянского освободительного движения выражалось даже в моде, музыке, поэзии. Грузинские студенты даже подражали в своих прическах прическе Гарибальди, а армянский «hЮсисапайл» в этот же период публикует перевод его биографии. Об итальянском влиянии в армянском случае можно судить по стихотворениям М. Налбандяна, в том числе и известной  «Песне итальянской девушки», которая легла в основу текста гимна Армении. Любопытно, что к идеям грузинских поэтов этого же времени, со специфическим культом свободы, относится и текст национального гимна Грузии.

Любопытным маркером может служить довольно частое упоминание имен Гарибальди и Мадзини и в армянской охранительной прессе этого же периода, они используются как синонимы бунтаря, борца с «традиционными авторитетами».

Важно, что именно итальянское освободительное движение представляло собой наиболее яркий пример возрождения «исторической нации» что неизбежно вызывало параллели с положением Армении или Грузии. Эту идею хорошо выразил армянский публицист Ст. Восканян: «Италию мы любим и всегда любили: Италия, своим окровавленным лбом выступала для нас живым примером угнетенного народа…Разоренное положение Армении обязывает ее сыновей сочувствовать несчастным народам. Угнетенные народы могут возродиться только при сочувствии других народов. Кто знает, быть может, однажды сын Италии будет протестовать против плена и угнетения (других), как мы имели смелость протестовать в его поддержку».

 

Идея возрождения нации, ее «оживления», обновления, была одной из наиболее важных в этом новом движении. Это обновление, которое прежде всего, преследовало культурно-просвещенческие цели, предполагало обновление языка, культуры, мировоззрения.  Новая молодежь активно противопоставляла себя старой «волне», очень распространенной была риторика «нового рождения». Грузинские студенты, обучавшиеся в России, для демонстрации своего идейного разрыва со старыми элитами, выросшими в Грузии, называли себя «тергдалеуни» (от груз. названия р. Терек - Терг, отсюда- «выпившие воду Терека», т.е.  обучавшиеся в России). Основатели журнала «Дреоба» («Времена») в 1866 г. называли себя «новой молодежью» (любопытно, что в 1882 г. в полемику со статьей Каткова о грузинском национальном знамени (который автор посоветовал продать цирку Годфруа), вступает видный грузинский представитель поколения «тергдалеуни», писатель И. Чавчавадзе, риторика которого отличается от эзовской гораздо большим полемизмом). Эти же идеи были характерны для армянского случая. Выражения «юная Армения» («մանուկ Հայաստան»), «новая Армения», использовались уже в 50-е гг. в стихотворениях Р. Патканяна (о котором позже упоминает Катков), С. Шахазиза и т.д. Все это вызвало беспокойство русской администрации, особенно после ареста М. Налбандяна летом 1862 г. и установления его связи с герценовским кружком. Тифлисский генерал-губернатор Г. Орбелиани был сразу же предупрежден о намерениях герценовского кружка по отношению к Закавказью и угрозе местного сепаратизма. Вслед за обнаруженной у Налбандяна работой «Земледелие как верный путь», где российское завоевание Грузии и Армении под предлогом «цивилизаторства» характеризовалось как оккупация, осенью 1862 г. выходит статья одного из грузинских «тергдалеуни» Н. Николадзе в «Колоколе», где автор также пишет о неизбежной независимости Грузии и Армении в будущем. В 1863 г. выходит работа одного из лидеров польской эмиграции, Т.Лапинского, активного борца с Россией, участника  Кавказской войны на стороне черкесов, где автор отстаивает идею создания двух государств на Кавказе - черкесского (куда он включает Абхазию, Сванетию, Черкессию, Кабарду и даже Осетию), и армяно-грузинского, куда, помимо Российской Армении и Грузии, предполагалось включить также восточные области Османской империи. Все это подталкивало царские власти к подозрениям о наличии тайного подпольного движения на Кавказе. Связь идей национальных активистов с идеями «Молодой Европы», заставляла предполагать что речь, возможно, идет об аналогичных организациях.

Причина, по которой сам Катков обратил внимание на тему «Молодой Армении», заключается в том, что первое упоминание о «Молодой Армении  и Молодой Грузии», появившееся  в герценовском «Колоколе», было помещено в той же заметке, где саркастически высмеивался сам Катков.  В майском номере «Колокола» от 1865 года в заметке о «трех Михаилах», сообщалось также,  что наместник на Кавказе Михаил Николаевич  «раскрыл» «Молодую Армению и Молодую Грузию», арестовав пару грузинских гимназистов в Тифлисе. Последовавшее в июне восстание тифлисских амкаров, в контексте сообщения «Колокола», с которым активно полемизировал Катков, и послужило причиной столь серьезного внимания к сообщениям о «Молодой Армении» и ее связях с поляками (польский вопрос был главным лейтмотивом катковского журнала с 1863 г.).

Любопытно, что в августе 1865 г., в ответ на запрос министра просвещения о характеристике работы Е. Шахазиза «Скорбь Левона» Г. Эзов пишет, что среди армян радикалы, к которым он относит  также и Шахазиза, группируются вокруг М. Налбандяна и идентифицирует именно с этой группой сообщения о возможном существовании «Молодой Армении».  При этом, позже, уже отвечая Каткову, Эзов отрицает возможность существования подобной организации. Отсутствие более конкретных свидетельств позволяет утверждать, что речь, как уже отмечалось, идет не о существовании конкретной организации, а о новых идеях и активистах, которые были связаны неформальными отношениями и отстаивали общие идеи национального просвещения и эмансипации.

 

 

Что же однако хочет сказать Г.Э. ? Чего он желает и не желает? Он не желает, чтоб у армян отнимали их духовно-нравственную самобытность, их язык и национальность. Но кто же говорит об истреблении армянского языка? Кто говорит об истреблении их национальности, если под этим словом понимать их племенной тип, с принадлежащими ему физиологическими и психологическими особенностями, их веру, их обычаи? Но если под словом «национальность» разуметь единицу политическую, чего, по-видимому, желает Г.Э., то  это, да извинит он нас, не имеет смысла, и извинительно только «Молодой Армении». Если Г. Э. берет на себя говорить о нашем «направлении» и наших «всегдашних замашках», то, значит, он постоянно читал нашу газету; а если он ее читал постоянно, то должен знать, что мы никогда не проповедовали никаких истреблений.

Он должен знать, что мы протестовали и протестуем только против обмана, который хочет уверить всех, что Россия не есть нация, а куча многих наций, что она не должна быть единым государством. Речь не о вере, обычаях и языке тех или других мелких инородческих населений,  живущих в государственной области русского народа; речь о свойстве русского государства и национальности русского правительства. Пора покончить с фокусами и перестать отводить глаза людям. Сколько раз говорили мы, что нет ни малейшей опасности в свободе, если только она не употребляется во зло, как орудие для достижения каких-либо политических целей враждебных государству. Не в том вопрос, можно ли предоставить всякому открывать на свой счет школы, и в них, с согласия родителей обучать детей на каком угодно языка, хотя бы на китайском; но вопрос в том, следует ли правительству вмешиваться в это дело, поощряя или обязывая, прямо или косвенно, посредством заведения казенных школ, употреблять в преподавании какой-либо иной язык кроме русского. Есть огромная разница между предоставлением свободы и правительственным вмешательством. Халибовская школа в Феодосии, где преподавание происходит на армянском языке не могла за это подвергнуться справедливому нареканию, пока она была заведением частным, подобно немецким школкам в Петербурге и Москве, о которых упоминает Г.Э. Но эта же самая школа приняла совсем иной характер, когда по распоряжению нынешнего министра народного  просвещения она стала получать казенную субсидию, превышающую ее собственные средства. Точно так же мы считали бы делом совершенно незначительным открытие каких-нибудь фантастических школ на украинофильском языке, но дело не могло не показаться серьезным, когда было основание опасаться, что правительство примется за это дело, так как самое это поветрие шло и явными, и тайными путями из административных сфер. Впрочем, не тот или другой отдельный факт, может возбуждать опасение, вызывать протесты и противодействия, а тот принцип, та система, которая в нем обнаруживается. Самое крупное явление ничего не значит, если оно произошло случайно, без всякой предвзятой мысли, но и мелкий факт значит много, если вытекает из системы. Не армянское училище в Феодосии, получающее казенную поддержку, представляет собой какую-либо важность, а общая система, которая в этом факте выразилась и которая не ограничиваясь этой мелочью, простирала бы свои виды несравненно далее и шире.

 

 

История создания Халибовского училища любопытна в том смысле, что отражает во многом значение армянского вопроса в политике Российской империи и способы, которые использовала власть в этой политике. Подобные шаги, продиктованные политическим интересом, преподносились общественности как выражение особой милости, безвозмездная услуга государства и негативно воспринимались Катковым, не знакомым с их реальными мотивами.

В 1856 г., после окончания Крымской войны армянский священник Г. Айвазовский (брат известного мариниста), который в это время проживал в Париже и был директором мхитаристского училища Мурадян, вышел из ордена в результате конфликта, перешел из католицизма в лоно Армянской церкви. Он тут же обратился к русскому послу Н. Киселеву с предложением открыть в России (Одессе) армянское училище, где будут обучаться армяне также из Османской империи и тем самым появится возможность оказывать влияние на турецких армян, предохраняя их от опасного французского влияния, которое якобы оказывает как раз училище Мурадян. В целом, французское влияние на османских христиан вообще и на армян Османской империи действительно было значительным, и после поражения России в Крымской войне данное обстоятельство вызывало еще большее беспокойство российских властей. Это же влияние, которое было связано с распространением католической пропаганды, вызвало беспокойство и армянских священников, в том числе и недавнего католика Г. Айвазовского и в этом смысле российская власть воспринималась как естественный союзник., Ознакомившись с сообщением Киселева о предложении Г. Айвазовского, император оставил пометку: «Это очень важно, надо будет ознакомить министра внутренних дел». Подобное же отношение было выражено наместником на Кавказе генералом А. Барятинским (обратный перевод с армянского):

«Что касается чрезвычайно важных для нас турецких армян, то ради сохранения нашего влияния на Востоке совершенно согласен с мнением графа Киселева. И считаю, что мы должны противопоставить устремлениям западных государств активную духовную деятельность,  как влияние, так и  религия покровительствуемых нами армян позволяет воспользоваться их расположением. Ныне же, как мне кажется, должен решаться вопрос влияния: или турецкие армяне бросятся в наши объятия, или обратят свои желания и симпатии к какой-нибудь другой державе. Выборы Эчмиадзинского католикоса, наряду с открытием в Одессе Айвазовским школы для обучения армянской молодежи, надо полагать, должны направить помыслы армян в нашу сторону, если только мы сможем довести это дело до благополучного завершения».

Училище, которое планировалось открыть в Одессе, было открыто в Феодосии, на родине самого Г. Айвазовского, одновременно с правительственным и  частным финансированием бывшего городского главы Нор Нахичевана А. Халибова (Халибяна), который обвинялся в присвоении церковных денег на сумму в 150 тыс. рублей. Конфликт между Халибовым и новым городским главой К. Айрапетяном, вознишкий по поводу возращения этой суммы, был решен при посредничестве Г. Айвазовского, который смог выпросить часть этой суммы (50 тыс. руб.) на финансирование училища. Именно  по этой причине училище получило название Халибовского. Поддержка Айвазовского, его назначение, по воле императора, также и главой Нахичевано-Бессарабской епархии и присуждение епископского сана, вопреки «Положению» об Армянской церкви, вызывали резкую реакцию католикоса. Возник продолжительный конфликт между сторонниками Айвазовского и его противниками, который был разрешен в 1865 г. отстранением Айвазовского и признанием прав католикоса. Любопытно в этом контексте сообщение государственного вице-канцлера от 1865 г. «В ситуации нынешнего возбуждения константинопольских армян и недоверия, которое они питают к нашему правительству в последнее время, едва ли удастся привлечь к Халибовской школе молодых турецких армян, если мы не дадим возможности армянской церкви, в лице армянского католикоса, по возможности иметь большее влияние на эту школу, особенно, если учесть, что церковь эта потратила значительные средства для основания и сохранени школы».

Борьба с французским влиянием и привлечением симпатий турецких армян продолжалась и далее. Так, российский посол Н. Игнатьев, в борьбе с этим влиянием, которое, по его мнению,  стремится «…распалить молодые умы армян и вселить им мысль о блестящем будущем избранного народа под собственным покровительством», активно подкупал константинопольские армянские газеты, дабы они публиковали положительную для российской стороны информацию. 4 января 1866 г. в письме в Азиатский депаратамент он писал, что нашел в Константинополе армянского редактора (речь о редакторе журнала «Еревак» О. Тероянца (Чамурджяна)), который за 2500 пара согласился публиковать пророссийские материалы, «дабы исподволь противодействовать западной пропаганде, которая стала принимать дело избрания католикоса с изменением, которое молодые армяне желали бы внести в положение» (в оригинале с прописной буквы, речь о Положении 1836 года о статусе Армянской церкви в Российской империи).

Редактор газеты «Мегу» А. Свачян по прибытию М. Налбандяна в 1862 г. в Полис писал: « «Северное сияние», как знают наши читатели, является единственным свободным армянским журналом в России, иметь же свободный журнал в России - поистине удивительное явление, поскольку там развитие нации не находит того содействия, которое оказывает турецкое правительство. (Это писалось в преддверии окончательного утверждения Портой в 1863 году Положения об армянском миллете («Национальной конституции»). – Прим. С.М.) Назарянц и Налбандян сохранили честь смело выказывать истину, в несчастной стране, где над головой каждого пишущего висит Дамоклов меч». Русский автор, посетивший Константинополь в 1868 г., также писал: «... Однако же надо также добавить, что большая их часть (т.е. константинопольских армян) до сих пор придерживаются того мнения, что в России все те армяне, которые говорят на родном языке, чуть ли не ссылаются в Сибирь». Все это сподвигало русское правительство активно бороться за настроения и симпатию армян и принимать меры, которые вызывали резкое неприятие у М. Каткова, незнакомого с их мотивами. Дилемма между внешнеполитическими интересами державы и ее внутренней политикой в случае армян была важным фактором, который оказал существенное влияние на положение армянского населения, как в Османской, так и Российской империи.

 

 

Точно так же не это ничтожество, называемое «Молодой Арменией», может кого-нибудь заботить и тревожить, а то коварное действие, которое возбуждает подобные явления и употребляет их в орудие для обманов, имеющих более отдаленную и более опасную цель. Итак, повторим в заключение, не в свободе, как бы широко не разуметь ее, заключается опасность: пусть живет и держится, как может, всякий инородческий или иноверческий элемент в среде русского народа; но из того не следует, чтобы он должен был сделаться политической национальностью, и домогался иметь свое правительство, или чтобы русское правительство переставало в отношении к нему быть русским, а становилось его национальным правительством. Пусть процветает армянская или какая бы то ни было другая литература, но было бы сколько злонамерено, столько же и бессмысленно желать, чтобы русское правительство, по учению известного памфлета, который рассылался административным путем по нашим учебным заведениям, забывало где-нибудь свой русский характер и становилось то польским, то немецким, то финским, то татарским. Вот та простая тема, которую мы постоянно развивали и в которой заключается узел всех нынешних затруднений русского дела.

Мы говорили и говорим, что обобщающее значение в Русском государстве может иметь только один язык, только один народ – русский. Вот что мы говорили по поводу всех возникавших у нас призраков, которые вызывались и вызываются в сущности только затем, чтобы осуществились планы относительно Польши и которых мелким отпрыском является «Молодая Армения» со своими комическими претензиями.

Где, желали бы мы знать, сосредоточена эта армянская национальность? Где земля, на обладание которой она могла бы иметь хоть претензию? Владения царей Армении простирались некогда от Евфрата до Кавказского хребта, но еще до начала христианской эры это государство утратило свою независимость, и с того времени его территория сделалась игралищем восточных завоевателей и в настоящее время находится под властью Турции, Персии и России. В России считается Армян до 300.000, рассеянных в Петербурге, Москве, Казани, Астрахани, Нахичевани, Кизляре, Тифлисе и Закавказье вообще. Ни в одном из названных мест Армяне не составляют сплошной массы, как свидетельствует и сам Г.Э.; даже в Эриванской губернии и Елисаветпольском уезде армянское народонаселение перемешано.    

 

 

Использование истории как активистами национального движения, так и его противниками, занимает чрезвычайно важное место с момена возникновения национализма. Безусловно исторический аргумент являлся лишь одним из широкого набора требований, которые как бы легитимировали или же опровергали притязания на национальное строительство, предполагавшее политическое обособление: демография, географические факторы, степень просвещенности и зрелости, наличия особого «духа» и все более спорных факторов, отбор которых был частью и способом борьбы за нацию или борьбы против такого рода притязаний. Даже там, где речь шла о несомненных фактах интерпретации могли быть самые разные, исходя из более широких установок.

Первые модерные зарубежные интерпретации истории Армении были предприняты в 18 веке и опирались на традицию, которая во многом оставалась европоцентричной и политикоцентричной в восприятии армянских и региональных политий прошлого. История Армении, которая часто прерывалось внешними завоеваниями, воспринималась преимущественно именно через эту призму как смена завоевателей. В конце 18 века Гердер в своем кратком упоминании об Армении сформировал нарратив, который оказал сильное влияние на последующих авторов: «Издавна Армения лежала на перепутье исторических дорог; прежде ею владели персы, греки, римляне, теперь - арабы, турки, татары, курды».

Отсюда, политически пристрастная критика довольно легко находила способы делегитимации значения локальной истории и обращения к богатой традиции, существовавшей на этой основе. В этом смысле интересно сравнение аргументов Какова и одного из главных турецких дениалистов (от англ. denial- отрицание) геноцида армян - Камурана Гюрюна. Исходя из одной и той же установки делегитимации политических притязаний армянского национального движения, авторы приписывают период независимого существования Армении лишь далекому прошлому. Как и Катков, Гюрюн также относит период независимости Армении к правлению Тиграна Великого: «Если датировать период начала  независимости Тиграна 95 года до н. э., мы увидим, что он продлился всего лишь 30 лет. После этого, Армения была не чем иным, как пешкой в борьбе римлян и персов. Как таковая она переходила из сферы влияния одной стороны к другой».

Что касается статистики, то и здесь сообщения Каткова основываются на определенном отборе. Безусловно, из трех крупных этнических групп Закавказья армяне были наиболее дисперсно расселенной, но, в то же время этнически наиболее гомогенной и консолидированной группой, поскольку даже к середине 19 века татарское (азербайджанское) население все еще сохраняло племенную фрагментацию, а относительно некоторых групп, причисленных к грузинам (сваны, хевсуры, мегрелы) существовали спорные и альтернативные классификации.

Однако описание Каткова намеренно либо по незнанию усиливает картину армянской «дисперсии», а относительно статистических данных приводит и вовсе существенно искаженные цифры (300 тыс. армян).  Так, согласно официальному «Сборнику  статистических сведений о Кавказе» (1869 г.), где приведены данные именно на 1865 г., армянское население Закавказского края составляло 555,2 тыс. человек, т.е. почти в два раза больше цифры, приведенной у Каткова, из которых 235 тыс. жили в Эриванской губернии, где составляли большинство (54 %) населения. Можно было бы предположить, что Катков намеренно занижает эти цифры (поскольку манипуляции со статистикой характерны для Каткова и известны применительно к польскому вопросу), однако, более вероятно, что он просто не был знаком с современными ему первоисточниками и в целом имел смутное представление о регионе. Отсюда, например, и другого рода ошибки, когда он утверждает об армянском преобладании лишь в Нахичеванской области, делая вывод, очевидно, из-за известности Нор-Нахичевана на Дону, об армянском преобладании в  Нахичевани на Араксе, где армянское население было к этому времени в меньшинстве. 

Для понимания контекста сообщений Каткова необходимо отметить, что и армянские авторы этого времени крайне пессимистично смотрели на перспективы возрождения национальной жизни на территории Армении. Интерес к национальному, возродившийся в 19 в., был связан с городскими центрами со значительным армянским населением или студенчеством за пределами Армении - Тифлис, Константинополь, Смирна, Астрахань, Нор Нахичевань, Москва, Петербург и т.д. Так, абсолютное большинство армян-студентов Дерптского университета были уроженцами Тифлиса и городов на юге России. Именно по этой причине большая часть армянских деятелей, родившихся, и проживавших в этих центрах, смотрели на коренную Армению с пессимизмом и отчуждением.

Так, С. Назарянц, один из наиболее активных просветителей и идеологов национального возрождения, вкладывал в свою национально-просветительскую деятельность исключительно культурный смысл, воспринимая национальный проект как культурный, а армянскую «культурную нацию» как  экстерриториальное сообщество, не привязанное к исторической Армении. Реагируя на призывы к «возрождению родины», он писал:  «Но где же в эту минуту находится родина смело рассуждающего армянина, куда устремляются стремления и вожделения его сердца, где находится его Иерусалим, где та родная земля, которую он ныне может назвать собственной, куда он, как любящий отечество скиталец, может вернуться в один день?  Увы, в эту минуту, в нашей суматошной, уносимой ураганами, разодранной на клочья жизни нашей родиной не являются развалины города Ани, куда некоторые недалекие умы приглашают нас сожительствовать с совами и ящерами, - нет, наша родина в эту минуту находится в нашем сердце, пусть и настолько же разрушенном и развалившемся, как былая слава города Ани».

Григор Отян, один из видных константинопольских армян, сыгравший важную роль в составлении «Национальной конституции» и османской конституции 1876 г., придерживался тех же взглядов. В письме к Мкртичу Хримяну он уговаривал оставить последнего «дымящиеся развалины» Васпуракана и тщетные надежды на возрождение Феникса (т.е. Армении), и вернуться в Константинополь (Полис), где возможности для национального просвещения гораздо шире.

Интерес западноармянских деятелей в этот период направлен преимущественно к Киликии, которая, из-за выхода к морю и наличия большой и плодородной равнины (из-за которой и сформировалось турецкое название Киликии – Чукурова - досл. «равнина в яме», «ямная-низкая» равнина), казалась наиболее вероятным центром возрождения «очага» армянской нации. Под влиянием идей французских физиократов, отдававших предпочтение земледелию, как основной форме эконмической деятельности и основанию «богатства нации», идеи развития земледелия, обучения крестьян новым методам  ведения хозяйства и ремесла  получили широкое распространение среди западноармянских авторов (Н. Зораян, Г. Костандян), которые в 40-ые-50-ые гг. издают ряд книг по эконмической теории. Уже в  40-ые гг. в этой среде появляются авторы, знакомые с идеями французских физиократов, А. Смита, Ж.Б. Сэя и др. «Благотворительное общество» в Полисе, основанное в 1860 г., которое, включало большую часть видных армянских активистов города, планировало открыть ремесленно-земледельческое училище и ферму в Киликии и даже подыскало подходящую землю для этого. Это же западноармянское влияние заметно у М. Налбандяна («Земледелие как верный путь», 1862), который  также рассматривает Киликию как место, удобное для развития земледелия, куда должно было стекаться армянское население из соседних регионов.

Упомянутые  настроения повлияли на создание известной песни «Киликия»  на стихи Н. Русиняна. Поворот к «Ергиру», т.е. к территориям исторических древнеармянских царств Великой и Малой Армении, начинает происходить только после русско-турецкой войны 1877-1878 г., когда пункт о реформах в армянских вилайетах утверждается на Сан-Стефанской конференции и  Берлинском конгрессе. 

 

 

Вот, следовательно, та национальность, о которой Г.Э. говорит и которую русское правительство должно было бы, по его мнению, блюсти, заявив будто бы об этом в торжественном манифесте… Посмотрим, однако ж, тот манифест; мы уже не в первый раз встречали на него ссылки, отчасти напоминающие ссылки Поляков на Венские трактаты.

В манифесте 18 сентября 1801 года  действительно сказаны слова, приводимые Г.Э. «Не для приращения сил, не для корысти, не для распространения пределов и так уже обширнейшей в свете империи приемлем мы на себя бремя управления Царства Грузинского. Единое достоинство, единая честь и человечество налагают на нас священный долг, вняв молению страждущих, в отвращение их скорбей, учредить в Грузии правление, которое могло бы утвердить правосудие, безопасность и дать каждому защиту закона». (далее автор приводит еще несколько цитат из манифеста, которые должны подтвердить полнейшее бескорыстие присоединения Грузинского царства)

Мы привели важнейшие места манифеста 12-го сентября 1801 года. Император Александр выразил намерение охранить страну, принятую им под власть свою от внешних вторжений – и сделал это; он обещал не допустить в ней междоусобий – и их не стало; он обнаружил намерение утвердить в ней правосудие и личную и имущественную безопасность, - конечно, правосудия, личной и имущественной безопасности в настоящее время более, нежели было при царях грузинских, хотя во всех этих отношениях вполне дозволительно желать еще лучшее и большее. Что же обещал Александр такого, что могло бы подать повод к национальным притязаниям Армян?... Весь вышеупомянутый манифест вовсе даже не обращается к ним; он говорит о Грузинах, о царстве Грузинском, где Армяне находились лишь в качестве инородцев. Если бы в нем даже императором Александром и сделаны были какие-либо обнадеживания вроде тех, которые были сделаны на Венском конгрессе или при открытии Варшавского сейма в 1818 году (чего положительно нет), то это все относилось бы к Грузинскому царству, но ни в коем случае ни к Армянам и Армении. Армяне поступили в подданство императора Александра лишь в качестве подданных царя Георгия, как люди, выселившиеся в Грузию из областей, принадлежавших Персии и Турции. Впоследствии приобрел уже император Николай по Туркманчайскому миру Нахичеванскую область, более или менее густо заселенную Армянами, причем, как известно, никаких обещаний им не было дано. К чему же служат ссылки Г.Э. на «достопамятные слова императора Александра? Поиски нашего возражателя в исторических памятниках оказываются совершенно неудачными и ничуть не доказывают того, что он желал бы доказать. Но весьма недалеко от той страницы Полного Собрания Законов, с которой он выписал вышеприведенные слова императора Александра, он мог бы найти слова не менее великодушные и гораздо более для себя поучительные. «Все права, преимущества и собственность, законно каждому принадлежащая будут соблюдены неприкосновенно», - писал император Павел в ответ на просьбу царя Георгия принять его наследие и прибавлял вслед за тем: «От сего времени каждое состояние народное вышеозначенных областей имеет пользоваться и всеми теми правами, вольностями, выгодами и преимуществами, каковыми древние подданные российские по милости наших предков наслаждаются под покровом нашим».

 

 

Катков здесь путает  манифест Александра I о присоединении Восточно-Грузинского царства в 1801 г. с манифестом армянскому народу, который был издан царем в 1813 г. Подобная ошибка Каткова во многом отражала то общее представление, которое отличало российское восприятие присоединения Грузии,  как государства с правящей царской династией, от более низких по статусу и чуждых по религии областей Закавказья, бывших частично вассальными для восточногрузинских царей (Эриванское ханство, Гянджинское ханство). Впрочем, как видно из более поздней полемики Каткова с И. Чавчавадзе, «преимущества» положения Грузии перед положением Армении к моменту завоевания империей он подчеркивал лишь для того, чтобы ослабить притязания армян. Там где объектом его нападок выступали сами грузины, они оказывались такими же бесперспективными «Журденами» с точки зрения построения национального государства, как и все остальные «инородцы», попадавшие в поле зрения Каткова в связи с «национальным вопросом».

Но, именно аргументации Каткова,  максимально принижающей значение армян на момент присоединения к империи, противостоит Эзов, когда приступает к работе «Сношения Петра Первого с армянским народом», пытаясь показать, что подобные договорные отношения с вытекающими обязанностями существовали также между Российской монархией и армянами.

 

Текст манифеста Александра I, на который ссылается Эзов и который не знаком Каткову:

 «Всему верноподанническому армянскому народу и всем сословиям, составляющим оный, наша императорская милость... Они отличались примерным постоянством и преданностью и посреди смутных обстоятельств пребыли тверды и непоколебимы в своем усердии к нам и Престолу нашему, жертвуя имуществом своим и всеми средствами и самой жизнью... Дано в главной квартире нашей в городе Теплице, что в Богемии, сентября 15 дня в лето от Р.Х. 1813-е».

Манифест был выпущен в связи с поддержкой, которое армянское население и ополчение оказало русским войскам в русско-персидской войне 1805-1813 гг., особенно в борьбе с персидскими войсками, вторгшимися в Памбак (где прославился Ростом бек из династии гюлистанских Мелик-Бегларянов) и в спасении карабахским меликом Вани Атабекяном  отряда генерала Карягина.  Важной была поддержка армянского населения Тифлиса и Грузии в период кахетинского восстания 1812 г., которое привело к полной потере русскими войсками контроля над Кахетией и создало угрозу взятия  Тифлиса - опорного пункта недавно утвержденной российской власти за Кавказом. Имея в виду именно эти события, автор «Статистического описания Закавказского края от 1834 г.» писал: «Во время бывших в Грузии внутренних беспокойствах и мятежей, армяне были всегда преданы и верны Российскому Правительству; причина сему неприкосновенность собственности, которой они прежде никогда не пользовались, и вражда с грузинами».

Любопытно, что касаясь этих событий, грузинский автор Н. Николадзе, в свою очередь, объяснял причину армяно-грузинской вражды подстрекательствами русского правительства: «О желании же самостоятельности своей закавказской провинции давно заявляли России, разновременными тремя возмущениями в Кахетии, Имеретии и Тифлисе.

Возмущения эти не стали общими и не имели успеха от того, что не было человека водящего ими, к которому было нужное доверие, и от разъединения грузин с армянами, этих братьев одной колыбели, так сильно поддерживаемого русскими, составляющего совершенное несчастие всего Закавказья». Формулировка Николадзе интересна в том смысле, что отражает навеянное, прежде всего, идеями общеевропейских национально-освободительных движений 40-х - 60-х гг. и «Колокола» «интернационалистское» и бесконфликтное понимание отношений между подчиненными народами, в данном случае - армянами и грузинами, которое претерпело в последующем, существенные трансформации. 60-е гг. в этом смысле, являются тем редким периодом, когда грузинский национализм не имел еще той специфической антиармянской интенции, которая сложилась в конце 19 в. под влиянием, прежде всего, идей И. Чавчавадзе и А. Церетели.

 

 

Вот слова, которые мы приглашаем Г.Э. взвесить и обдумать со всех сторон. Не создать особую национальность в среде Русской империи предполагал государь, писавший вышеприведенные строки, а напротив, он выражал желание слить обитателей Грузии со всеми своим подданными на дальнейшем пути развития и цивилизации. Он им указывал не идеал мечтательной Армении или Грузии одними преданиями прошедшего (прошедшего очень печального): он предвещал горсти грузин и армян участие в жизни и судьбах великого исторического народа. Вступить на тот путь, на котором уже стоит Россия, слиться с ее единственной по праву политической национальностью, без всякого впрочем насилия своим обычаям и своему вероисповеданию, соединить нераздельно свои интересы с общими интересами империи и следовать с нею по пути общих исторических судеб, - вот что указывал император Павел в манифесте 18 января и вот чего желают мыслящие и благоразумные люди из числа закавказских туземцев. В подтверждение этому мы с удовольствием повторим здесь заключение из недавно напечатанного нами письма из Тифлисе (которое по глубокомысленному и оплаченному казной соображению Биржевых Ведомостей нам пришлось будто бы очень неохотно поместить) – долженствующее, по нашему мнению, служить программой для всякого здравомыслящего обитателя Закавказья, для всякого инородца Русского царства. Прибавим, что письмо это писано лицом, носящим армянское имя. Вот его заключительные слова:

«Но, зная просвещенное внимание Великого Князя Наместника Кавказского к нуждам вверенного Его попечению края и заботливость Его Высочества о развитии местного благосостояния, нельзя сомневаться, что сообразно с ходом совершаемых в России реформ, будут и в Закавказском крае введены в скором времени коренные преобразования, как по хозяйственной, так и по судебной и полицейской частям, на общих с империей началах, для принятия и развития которых жители закавказских губерний можно положительно сказать, представляют не менее надежные элементы, чем внутренние губернии России. Расширить общественную жизнь, дать правильную форму общественному управлению, оградив хозяйственные дела от вредных вмешательств администрации, даровать прочную судебную охрану всему народу, - другими словами объединения крася с империей в системе управления, начертанной Царевой любовью для всех подданных: вот, по убеждению истинных друзей правительства самое рациональное средство в предупреждение  печальных событий». 

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...