aD MARGINEM

АРМЯНЕ -1

Это уже третья публикация в нашем журнале статей из сборника под редакцией А.И. Кастелянского «Формы национального движения в современных государствах» (1910). О национальных движениях в этом сборнике писали не кабинетные ученые и не газетные публицисты, оценивавшие события со стороны – писали активные участники, большей частью видные деятели таких движений.

Об армянах в сборнике написал уроженец Александрополя Сиракан Тигранян. Родился он в 1875 году, окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, затем преподавал в семинарии Геворгян в Эчмиадзине. В декабре 1906 года «удостоился» внимания самого премьера П.А. Столыпина, ярого врага армянского национального движения, который писал наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову: «Далее вредное влияние приверженцев армянских революционных партий на Патриарха проявляется в деле учебно-воспитательном: на должность ректора Тифлисской семинарии назначен Сиракан Тигранян без соблюдения закона 18-го октября 1903 года, а на должность ректора Эчмиадзинской Академии – архимандрит Месроп, оба крайние социал-демократы, проводящие притом в состав учительского персонала людей своей партии. Их развращающее влияние на молодежь уже обнаружилось: Эчмиадзинская Академия давно превратилась в арену пропаганды, склад оружия и нелегальной литературы, и в стенах этого заведения постоянно пребывают посторонние и местные агитаторы».

В 1907 году Тигранян избран во Вторую Государственную думу Российской империи, где присоединился к группе эсеров (во вторую Думу было избрано 37 эсеров). После роспуска Думы был сослан, бежал из ссылки. В конце 1917 года избран во Всероссийское Учредительное собрание в Закавказском избирательном округе по партийному списку «Дашнакцутюн».

В феврале 1918 избран заместителем председателя Закавказского сейма. В дни майских сражений 1918 года стал заместителем главы Эриванской губернии. С августа 1918 года был руководителем комитета по образованию в парламенте Первой республики. С 4 ноября 1918 по 27 апреля 1919 года - первый министр иностранных дел Армянской республики в правительстве Ованнеса Качазнуни. Позднее в 1919 году был министром просвещения и искусства, членом комиссии по организации Ереванского университета, затем профессором этого университета. 16 сентября 1919 года избран заместителем председателя парламента Республики Армения

В 1938 году арестован, по некоторым данным умер в ссылке.

 

Тигранян – единственный из авторов сборника, чья статья вышла анонимной. По всей вероятности это связано с некоторыми сокращениями, сделанными редактором сборника, с которыми Тигранян не согласился. Сокращенные фрагменты отмечены квадратными скобками.

 

Статья Тиграняна интересна главным образом тем, что позволяет обсудить ряд важных тезисов, как типичных для многих национальных идеологий, так и специфичных для армянского случая. 

 

 

Катастрофа, разразившаяся над Арменией с тюрко-монгольским нашествием в XI и сл. столетиях, оказалась роковой для армянского народа, в корне изменив дальнейший ход его исторического развития.
В продолжение четырех веков многочисленные тюрко-монгольские племена беспрерывно наводняли страну, оседая в ней и заселяя лучшие ее местности. Национальные политические организации армян были упразднены; национальный владетельный класс (царские и княжеские династии, феодальная аристократия) был уничтожен, и в конце концов от политической самостоятельности армянского народа не осталось и следа.

 

 

Различный и часто расплывчатый смысл в котором употребляются термины «народ» и «нация» ведет к смутному или неправильному пониманию ключевых идей и соображений. Автор здесь употребляет слово «народ» в архаичном смысле, близком к понятию «этнос», а не в смысле социально непривилегированной основной массы этноса. Народ в первом смысле слова действительно потерял свою политическую самостоятельность, которую имел в лице своих элит. Если брать народ во втором смысле слова, как «простой народ», он, конечно, сам по себе не имел и не терял политической самостоятельности. В результате завоевания с ним происходили другие изменения – он оказывался объектом уже не только социальной, но и этнической дискриминации и эксплуатации (в качестве инородцев, иноверцев).

Об удревнении терминов «нация», «национальный» см. ниже.

 

 

Покинутая и одинокая перед лицом сильнейшего врага, истощенная в отчаянной борьбе, Армения становится добычей мусульманского владычества и окончательно входит в состав Турции и Персии. (Эти два имени мы употребляем для обозначения целого ряда политических образований, распадавшихся, вновь соединявшихся и в общем группировавшихся вокруг двух государственных мусульманских центров: западного (османского, суннитского, турецкого) и восточного (татарского, шиитского, персидского). – Прим. авт.) Народ подвергается коренной нивеллировке - в равном и всеобщем рабстве; целиком, без различия сословий, в качестве единой покоренной крепостной массы (райя), он подпадает под власть господствующей нации и прежде всего и больше всего, конечно, ее владетельных классов. Представляя до того времени нацию с сильно развитой аристократией и вообще с резкими сословными делениями, армяне превращаются в единый, безсословный «демос», [равноправный хотя бы в своем бесправии].

 

 

Общая важнейшая задача идеологии национальных движений: с одной стороны необходима революция – политическая, социальная, культурная; с другой – в ходе такой революции выдвигаемое на политическое поприще «мы» не должно рассыпаться во внутреннем противоборстве, а, наоборот, должно теснее сплотиться вокруг единой, общей оси, не только вокруг общих интересов, но и вокруг общих ценностей.  Поэтому такую революцию с самого начала следует представить не как переворот, но как продолжение прерванного развития, как возрождение определенных исторических традиций, в том числе новое обретение утраченного. Например, обретение давно утраченной государственности, возрождение изначального единства народа, потерянного при резком сословном расслоении, очищение языка и культуры от заимствований и чуждых влияний, поиск и актуализация всего аутентичного в культуре и попытка двигаться вперед, развивая это аутентичное.

Две стороны – революционная и традиционалистская с необходимостью присутствуют в каждом национальном движении. Но тут важное понимать, что такой традиционализм является в момент своего возникновения по своему революционным новаторством. Он не имеет ничего общего с консерватизмом оппонентов политического национального движения внутри самого этноса, которые под почитанием традиции подразумевают необходимость сохранять статус-кво, соглашаясь с необходимостью отдельных улучшений. Напротив, традиционалистская составляющая национализма отвергает наличный статус-кво ради реконструкции традиции. Например возрождение утраченного евреями (в качестве светского языка) иврита в государстве Израиль было резким разрывом с существующим положением вещей,  революционным возвращением к традиции и в этом смысле антитезой консерватизму.

Именно эта характерная черта национализма дала возможность пристрастным и политически ангажированным авторам, таким как, например, Хобсбаум, «разоблачать» националистов, как «изобретателей традиции». Национализм действительно относится к древности не так, как археология или текстология, у него другие задачи. Он по определению должен переинтерпретировать традицию, чтобы сделать ее оружием революционного действия. Критиковать обращения национализма к прошлому с позиций норм академической науки так же абсурдно и смехотворно, как ругать за непопадание в ноты запевал на массовой демонстрации, чье пение подхватывают десятки тысяч людей.

 

Это вступление помогает понять характерную для национальных движений расплывчатость ключевого понятия «нация». С одной стороны она провозглашается новым единством и братством в стремлении к свободе и равенству. С другой – говорится о долгой, полной драматических перипетий истории нации,  которая переживает новый подъем. Это особенно ярко проявляется в тех случаях, когда для обозначения нации применяется слово уже давно существующее в языке, как ազգ в армянском.

В таких случаях революционность и новаторство понятия «нация» затушевываются, надо по разным поводам дополнительно подробно объяснять, что новая, демократическая, эгалитарная нация принципиально отличается и от древней «нации» с резкими сословными делениями, и от недавней «нации» в оболочке религиозной общины, и просто от «своих» в противовес «чужим». Выигрыш от использования старого слова в том, что нация оказывается для народа родным, понятным и привычным феноменом. Минус в том, что понятные и привычные черты национального, как этнического, как самого факта отделения и инстинктивного предпочтения на микроуровне «своих» и «своего» от инстинктивно настораживающих «чужих» и «чужого», нередко оказываются тормозом для побед и достижений, поддерживают у «среднего человека» искушение удовлетвориться этим элементарным микроуровнем.

Но речь ведь идет о революционном перевороте, с каким связано формирование политической «нации демоса», где ответственность за будущее распределена между всеми ее членами, нации европейского образца, основанной на идее национального суверенитета в национальном государстве.

 

  
Под жестокими ударами тюркского варварства Армения вынуждена была прервать оживленные дотоле сношения с культурными народами Запада. И в то время, как прежде, благодаря древним связям армян с европейскими народами в продолжение ряда веков установилось не только тесное общение с ними, но и известное единство культурной жизни, ныне в затхлой атмосфере и вынужденной изолированности культурный уровень армянского народа заметно понижается.

 

 

Здесь мы не будем обсуждать отдельную обширную тему «оживленных  сношений с культурными народами Запада» до XI века и их последующего разрыва. Это потребовало бы прежде всего анализа самого понятия «Запад» - правомерно ли считать «Западом» мир эллинизма, Римскую, а затем Восточно-Римскую империю?

Можно только обозначить несколько вопросов: Если иметь в виду господствующее понимание «Запада» на момент написания статьи, не восходит ли оно к разделению Римской империи на Восточную и Западную, которое затем было подкреплено расколом христианства на «восточное» и «западное»? Не является ли период Киликийской Армении, создавшейся как раз по причине тюркских вторжений, периодом наиболее тесных контактов армян с Западом, когда армянское королевство вместе с государствами крестоносцев действительно оказалось в каком-то смысле фрагментом «западного мира» на Востоке?

 

 

С другой стороны, обезлюдение целых округов, вымирание населения и сокращение прироста - дали в итоге очень чувствительную убыль нации, результатом чего было также упрочение физического преобладания тюркских завоевателей; это последнее обстоятельство и до сих пор остается больным местом Армянского вопроса.

 

 

Смысл термина «Армянский вопрос» до сих пор понимается неоднозначно. С одной стороны, этот термин очень популярен в турецкой историографии. В рамках исследований, отрицающих Геноцид армян, этот термин используется для интерпретации всей проблемы армянского населения Османской империи, как искусственной, спровоцированной политикой европейских держав. Армянские исследователи в противовес этому объединяют в термине «Армянский вопрос», как саму проблему международной политики, так и ее первопричину – политику угнетения и дискриминации армян в Османской империи, протесты по поводу такого угнетения, разного рода обращения к европейским державам и, наконец, собственно национальное движение. В таком подходе, однако, есть свои серьезные слабости и недостатки.

Сама терминология «Вопрос» («Question»)  широко использовалась прежде всего в сфере международной дипломатии – обычно так называли комплекс проблем, который прямо или косвенно затрагивал интересы двух и более государств. Например, после полного раздела Речи Посполитой «Польский вопрос» время от времени снова актуализировался как вопрос международной политики, в особенности с завершением Наполеоновских войн, а затем Первой и Второй мировых.

«Армянский вопрос» был частью «Восточного вопроса», а именно вопроса обширных владений Османской империи, над которыми ей все сложнее было удерживать свое господство и вопроса прав христианского населения империи.

Термин «Армянский вопрос» вошел в обиход после Берлинского конгресса 1878 года, где об армянах впервые было упомянуто в многостороннем договоре, подписанном всеми основными державами. Это был не вопрос армянофильства – политического или по крайней мере гуманного. В первую очередь «Армянский вопрос» был одним из вопросов взаимоотношений между державами того времени, во вторую очередь вопросом их отношений с Османской империей и только в третью – вопросом положения армян. И это получалось так не в силу какого-то особенного «коварства» держав, но по самым элементарным, почти что техническим причинам, поскольку в политике, особенно международной, превалируют отношения и конфликты между легитимными ее субъектами.

 

Армяне, как и большинство других этносов, не представляли собой коллективного субъекта, даже нелегитимного. От имени армянского народа, как это часто бывает в рамках национального движения, выступали разного рода нелегитимные в международных отношениях политические и околополитические  субъекты – от эчмиадзинских католикосов и константинопольских патриархов до партий, находящихся на легальном или нелегальном положении, от Национального собрания в Константинополе, чьи полномочия были восстановлены младотурками после революции, до армянских участников совещаний по поводу земской реформы на Кавказе.

На момент выхода статьи среди «инородцев империй», Российской и Османской, у армян было больше вовлеченных в политику, в том числе международную, «субъектов», претендующих представлять народ и говорить от его имени, эти «субъекты» были активнее задействованы даже по сравнению с такими политически более развитыми нациями как поляки и финны (привыкшие к самоуправлению в рамках Великого княжества Финляндского). В нашем случае наличие в прихожей международной политики в начале XX века разнообразных «субъектов», выступающих от имени армян, только способствовало масштабу вовлечения элит и самого народа в чужие тактики и стратегии.  

 

В последней четверти XIX и первой четверти XX века с армянской «стороны» термин «Армянский вопрос» постоянно звучал, но всякий раз его использование акцентировало необходимость международного вмешательства или во всяком случае вмешательства извне, важную роль одной или нескольких держав. В этом смысле термин «вопрос» кардинально отличается от термина «движение» - это разница между ролями «объекта» и «субъекта». Прекрасно отражают эту важную разницу слова польско-американского историка Петра Вандыча: «То, что для поляков было Польским делом, для внешнего мира было Польским вопросом». И в этом смысле, к примеру, о многом говорит издание в 1991 году, в условиях свободы слова Главной редакцией «Армянской энциклопедии» энциклопедического словаря национально-освободительного движения под названием «Армянский вопрос».

Несущая конструкция «Армянского вопроса» - набора стратегических вопросов, который ведущие державы вместе и по отдельности ставили перед собой в свете возможных потрясений в определенном регионе. В эту конструкцию вплетались с самого начала и армянские голоса, ставящие свой наболевший вопрос перед сильными мира сего и всем цивилизованным миром. Армянское национальное движение – нечто принципиально иное. Это армянская борьба, армянские коллективные действия, которые однако в силу серьезных неудач все больше подчинялись «Армянскому вопросу», вплетаясь в его несущую конструкцию, что в итоге закончилось Геноцидом.

Демографическая проблема была не столько больным местом «Армянского вопроса», сколько одним из факторов слабости в нем армянских голосов. Больным местом эта проблема была для армянской политической активности, для национального движения.

 

 

Но замерший под варварским ярмом армянский народ прошел пред тем многовековую школу культурной жизни; еще в V-VI веке он создал свою национальную литературу и воспринял цивилизацию передовых наций того времени. Такой народ можно было бы, пожалуй, истребить физически, если бы это было под силу диким ордам завоевателей и не противоречило жизненным интересам этих кочевых - пастушеских масс, едва ли способных прокормить себя собственным производительным трудом и живших главным образом за счет покоренного земледельческого народа. Но о денационализации и ассимиляции армян полудикими татарами, конечно, не могло быть и речи. Правда, тюркский язык оказал известное влияние на армянский, местами армянская национальная речь даже уступила место тюркской, а в нескольких провинциях все это, в соединении с насильственным принятием ислама, повело даже к потере и самой национальности. Но все же в общем и целом широкие массы сохранили свои культурные и бытовые отличия. С другой стороны, и обратная ассимиляция татар армянами была невозможна, благодаря численной значительности татарского элемента, еще более усиливавшегося вследствие постоянного притока новых соплеменников.
Нахлынув целым потоком и внедрившись во внутрь Армении, татары, таким образом, не сумели ни растворить в себе армянскую национальность, ни самим раствориться в ней; органическая политическая связь также не могла между ними установиться, и таким образом, оба народа, живя рядом, остались в механическом сцеплении без внутреннего единства. А глубокий и многосторонний антагонизм между победителями и побежденными осложнялся и усугублялся еще целым рядом контрастов и различий: христиане и мусульмане; представители оседлого быта и кочевники - пастухи; нация, усвоившая себе в течение ряда веков известную цивилизацию, и племена, еще не имевшие общения с культуpoй; нация с развитыми навыками общественной жизни и племена, находящиеся на весьма низком уровне общественности.

 

 

Здесь мы видим один из укоренившихся до наших дней стереотипов армянской исторической науки. Выражение «варварское ярмо» смешивает два принципиально разных вида гнета: гнет государства и гнет локальный – местного феодала, рядовых мусульман-кочевников, оседлых соседей-мусульман. Условно говоря, можно назвать второй вид гнета гнетом «господствующего населения», той категории населения, по отношению к которой христиане находились в дискриминируемом положении.

Все разговоры об отсталости, варварстве, «низком уровне общественности» применимы именно ко второму виду гнета. Что касается первого вида гнета, а именно гнета государства, надо отдавать себе отчет, что государство-завоеватель и государство-победитель лишь в первое время может иногда воплощать собой отсталость по сравнению с побежденными. Дискриминируемое и угнетаемое, отрезанное от политической жизни даже в лице своих элит население быстро деградирует именно в смысле «уровня общественности». В результате, например, уже в XV веке армяне оказались в таком состоянии, что даже государства кочевых племен кара-коюнлу, а затем ак-коюнлу, господствовавшие на территории Армении, никак нельзя считать отсталыми по сравнению с разоренным и порабощенным еще до того народом, утратившим способность к каким-либо формам самоорганизации кроме церковных в самом простейшем виде. Даже эти государства - не говоря уже о позднейших Сефевидах и Османской империи - при всей их примитивности все же имели армию, поддерживали некий порядок своего господства на большой территории, собирали так или иначе налоги. Все перечисленное коренные жители были неспособны сделать даже не одном квадратном километре территории Армении. Поэтому всегда, когда мы говорим о государственных военно-политических «машинах», они в любом случае представляют собой феномен определенного уровня развития. Дискриминируемая и угнетаемая таким государством масса населения достаточно быстро теряет признаки более высокой цивилизованности и такой гнет уже нельзя называть «варварским ярмом».         

 

 

[И благодаря этому ни истребление передовых элементов, ни вековой гнет и разорение не были в состоянии вытравить таящуюся в недрах народных масс способность к культурному возрождению. Этим отчасти и объясняется сравнительная быстрота и легкость в акклиматизации армян в XIX столетии в новых условиях европейской жизни].

 

 

Термин «акклиматизация», безусловно, уместен в этом вопросе. Нужно лишь отметить, что этот процесс, характерный для многих народов, оказавшихся на «временнóй периферии» привел в армянском случае к разрыву между диаспорными общинами и населением родины, между жителями крупных городов, имевших прямой (Полис, Измир) или косвенный (Тифлис) контакт с Европой и армянами Армении. Драматичность армянского случая состояла в том, что все более или менее европеизированные к концу XIX века городские центры со значительным армянским населением находились в диаспоре. В силу крайней отсталости, особенно в смысле коммуникаций, армянских земель в Османской империи и российском «Закавказье» такая «акклиматизация» крайне медленно переносилась в Армению, к основной массе народа.

 


Мусульманские государства передней Азии недолго сохраняли свою силу и могущество. Мощь и престиж военной деспотии сменились разложением. Факторы упадка и распадения Турции (Карловицкнй мир 1699 года) и Персии создали объективные условия для подъема обессиленного армянского народа.  

Мало-помалу среди армян начинает развиваться просветительная и общественная деятельность, на первых порах под сильным влиянием и при содействии армянских колоний и армян-эмигрантов (армяне Венецианской республики, Голландии, Индии). Появляются первые печатные книги; в самой Армении восстанавливаются монастырские школы. Главными работниками на просветительном поприще являлись духовные лица, в особенности вартапеты (ученые монахи-учителя).

Параллельно с культурным возрождением стали намечаться и национально-политические стремления; вполне определившиеся движения этого рода мы встречаем уже в конце XVII века. Первыми пионерами национального освобождения являются потомки древних владетельных армянских фамилий окраинных областей Армении (Карабах и Лори). От них не отстают католикосы, как Гандзасарские (в Карабахе), так н Араратские (Эчмиадзинские); далее выдвигаются патриотически настроенные купцы, в особенности из числа эмигрировавших.
Стремления к национальной независимости раньше всех проявились у армян Персии, в XVIII столетии пережившей эпоху чуть ли не безнадежного развала, анархии и расслабленности. В Турции, напротив, в первую половину XIX столетия армянское движение, в общем, еще чуждо территориально-национальных требований, оставаясь всецело в рамках общеконституционного движения и борьбы за гражданское равноправие; такой тактики армяне придерживались в особенности в Константинополе и вообще в приморских городах, и со стороны Порты действительно делались попытки пойти в этом направлении навстречу предъявлявшимся ей требованиям (конституционные акты «Гаттишериф» 1837 г. и «Гатти-гумаюн» 1856 г., изданные под влиянием волнений ее христианских подданных и под давлением европейских держав). Но полная и злостная неудача всех этих мер, неспособность старой Турции усвоить и применять к своим подданным и, в особенности, по отношению к христианам европейские приемы управления, естественно, создавали иные настроения в турецких христианах и, в частности, в армянах.

 

 

Мы снова возвращаемся к проблеме выстраивания традиции, через которую национальные движения стремились дополнительно себя легитимизировать. В таком деле встречалось много подводных камней. Опрокидывая в прошлое понятие нации, его тем самым размывали до предела. Древние и средневековые монархии записывали национальными государствами, игнорируя саму суть действительно национальных государств нового времени – пусть неполный, но вполне определенный национальный (народный) суверенитет,который частично имел место во Франции, например, при Наполеоне III, но совершенно не имел места во Франции Бурбонов. (Так называемый «старый режим», а именно французские монархии в лице короля и его подданных,  конечно, провели важную для будущего работу, сформировав так или иначе «тело» Франции, которое потом стало готовым «телом» уже национального государства, сформировав в ходе перипетий существования монархии граждан Франции, которые в 1789 году объявили себя в качестве нации носителями суверенитета.)

При неустойчивой слабой государственности такой взгляд вдвойне опасен. Теперешняя, так называемая «Третья республика» оказывается в этой системе координат национальным государством (происходит полная профанация этого понятия) просто потому, что население и номинальные ее «правители» - армяне по происхождению.

 

Чревато большими проблемам также опрокидывание в прошлое национально-освободительного движения, «национально-политических стремлений», планов «национального освобождения», «стремлений к национальной независимости». По каким критериям причислять к нему апелляции к той или иной державе, желание облегчить положение Армении и армян переходом под власть нового суверена или какие-то абстрактные, оторванные от жизни проекты, составлявшиеся узким кругом лиц в диаспоре (Мадрасский кружок) или даже Зейтунское восстание 1862 года с требованием сохранения полученных от султанской власти привилегий?

Правильно ли девальвировать термины «свобода», «освобождение» (независимость от чужого произвола) и называть освобождением относительное облегчение положения населения? В данном случае наделение национально-освободительного движения почетным статусом давней традиции происходит за счет размывания и девальвации сути. Это реконструкция традиции в худшем варианте - попытка беспрецедентную в истории политическую составляющую национального движения вписать в совершенно не соответствующий ей исторический ряд фрагментарных мелких инициатив, которые предпринимались либо с внеполитической позиции, либо с позиции политического бессилия.   

 


Армяне не могли не понимать, что осуществления политических гарантий национальной независимости им невозможно добиться одними своими силами. Отсюда - обращение за помощью к «христианским» державам Западной Европы и в особенности к России; [обращение к Западу, к Европе было старой традицией армян, всегда сознававших себя родственными Европе]. (Надежду на защиту и помощь «христиан» Запада в значительной мере поддерживали и католические миссионеры, покровительствуемые европейскими державами, в особенности Францией. На этой почве часть армян вошла даже в унию с Римом, создав общины армян-католиков. Впрочем, армяно-католицизм является католическим исповеданием лишь в смысле организационного разобщения с армяно-григорианской церковью и иерархического подчинения Римскому папе (конечно, имеются и кое-какие католические богословские догматы, несходные с догматами, исторически признававшимися армянскою церковью; но догматическая сторона отступала совершенно на задний план). Что же касается наиболее существенного, с точки зрения интересов армянской нации вопроса -церковного языка, то для католиков-армян таковым признан армянский, а не латинский; это, в связи с некоторыми другими чертами, отличающими армяно-католицизм, сохраняет за их общинами характер национальных организаций. – Прим. авт.) Отсюда же вытекала и более сложная формулировка национально-политических стремлений армян: не полная независимость, не вполне самостоятельное, политически обособленное государственное существование, а нечто другое: достижение безопасности и частичной независимости под эгидой культурной («христианской») могущественной державы.

 

 

Интересно было бы проследить постепенное формирование этого дискурса, который окончательно утвердился уже при  Советской власти. А именно: с давних времен целью армянского народа (нации) была независимость. Но после ее потери раз за разом армяне убеждались, что «осуществления политических гарантий национальной независимости им невозможно добиться одними своими силами». Они (то есть армяне вообще, армянский народ) стали обращаться к христианским державам ради «частичной независимости», безопасности и перехода, так сказать, в цивилизованные руки. В значительной мере их надежды были удовлетворены при вхождения восточной Армении в состав Российской империи, но окончательно Армения получила и независимость, и безопасность, и процветание только при советской власти.

 

В этой риторике был ложен уже самый начальный тезис. В нем прямо или косвенно утверждается, во-первых, что обращались за помощью не отдельные личности и группы, а «армяне», как некий коллективный субъект.(см. ниже ссылку Тиграняна на труд «Сношения Петра Великого с армянским народом»). Если даже эчмиадзинский католикос или константинопольский патриарх говорили от имени своей паствы, мы понимаем, что речь идет о них и некотором числе близких к ним людей.

Право говорить о коллективном субъекте у нас есть в двух случаях. Либо имеет место ситуация борьбы, когда наглядно видно какое-количество людей и чем готово рискнуть, солидаризируясь на деле с публичной позицией одного лица или группы лиц. Либо существуют четко прописанные и, главное, соблюдаемые механизмы делегирования людьми своих полномочий.

В начальном тезисе также утверждается, что при таких обращениях «коллективный субъект» держал в уме идею независимости и обращение было вынужденным компромиссом – сейчас мы, армяне, слабы, а потом когда-нибудь окрепнем и уже поставим вопрос о независимости ребром.

Массив сохранившихся исторических документов и свидетельств опровергает обе части тезиса. Даже за риторическими упражнениями о древних царствах мы находим только желание перейти под другое, лучшее крыло. Идеи «коллективного права народа» (хотя бы на равенство с другими народами) постепенно с большим трудом накладываются на стремление «облегчить положение» только со второй половины XIX века под влиянием европейских революций, европейских национальных движений и европейского конституционализма.

 

Вышеупомянутый ложный тезис впервые закрепился именно как часть советского армянского национализма – национализма, который отлично уживался с советской властью в отличие от более бескомпромиссных украинского, литовского, эстонского и проч.

Для советской власти в этом тезисе было важно размыть понятия свободы и независимости, чтобы Армянская ССР представлялась венцом чаяний армянского народа. Также было важным искоренить всякую память об исторической значимости для Армении и армян связей с Западом и европейских идей – маргинализуя период Киликийского царства, подчищая решающее влияние европейского Просвещения, европейских национальных и социальных революций на формирование армянского национального сознания.

Интерес армянского советского национализма в свою очередь состоял в том, чтобы во-первых, лишний раз продемонстрировать свою лояльность центральной власти, во-вторых, отвергнуть роль «чуждых влияний» и утвердить догму о неизменных константах армянской истории, в-третьих, максимально далеко опрокинуть в прошлое (то есть максимально возвеличить) самого себя -  представить «национализм», устремленный к лучшей метрополии, а затем действующий под ее крылом вершиной самостоятельного и органичного духовного развития армянства. Всесторонний крах «Третьей республики» был предопределен доминирующей ролью в массовом сознании именно такого «советского армянского национализма».

 


Лишь с первой четверти XIX столетия начинают реализоваться эти заветные мечты, хотя и в значительно урезанном и обесцвеченном виде.
Центром армянских надежд делается в это время Россия. Армяне и раньше обращались к этой державе, но это происходило окружным путем - через Западную Европу, прямой путь был прегражден не столько Кавказским хребтом, сколько обитавшими к северу от Армении и Грузии враждебными народами. Да и Россия еще была далека не только от Кавказа, но и от Прикавказья. В конце XVIII в. с покорением Крыма и заселением Новороссии, Россия почти вплотную подошла к Прикавказью и стала строить более или менее определенные политические планы по отношению к передней Азии. К этому времени и относится взаимное сближение армянского народа и Российской империи (См. капитальное издание с богатыми архивными материалами Г. А. Эзова «Сношения Петра Великого с армянским народом». – Прим. авт.), диктовавшееся общностью политических интересов на ближнем Востоке. (Эта общность интересов порождала такое единство тактики, что европейские державы — соперницы России — начали смотреть на армян, как на аванпост русского движения вглубь Азии, а армянское движение рассматривать как результат русской агитации, интригу завоевательной политики России. (См. А. В. Амфитеатров «Армянский вопрос»). – Прим. авт.) Совпадение интересов и стремлений было настолько полное и гармоничное, что Россия не делала различия между армянами и русскими (напр. для укрепления и защиты своих южных границ она заселяла их армянами); армяне же в свою очередь смотрели на Россию, как на свою спасительницу.   

В XIX столетии значительная часть Армении была присоединена к России. (Армения ныне разделена на три части между Россией (сев.-вост.), Турцией (зап.) и Персией (юго-вост.); наибольшая часть принадлежит Турции, наименьшая - Персии. – Прим. авт.) И для этой части армян наступает новая эра культурного существования. 

 

 

Выше мы уже отмечали эту важную ошибку: ни в конце XVIII в., ни даже в середине XIX армяне, грузины, русские, украинцы, белорусы, литовцы не представляли собой коллективного субъекта, который мог «сближаться» с державой или «отдаляться» от нее, мог иметь с ней «общность политических интересов».  Многотомные академические труды и многочисленные учебники под названием  «Հայ ժողովրդի պատմություն» не предполагают этим названием факта существования такого субъекта, историю армянского народа вполне можно писать как историю различных государств, нахарарств, меликств, городов, общин, католикосатов, патриархатов, партий и проч. Но искушение необоснованно поставить армянский народ, в качестве действующего лица на одну доску с тем или иным государством при таком подходе слишком велико.

 

По поводу приведенной Тиграняном цитаты журналиста Амфитеатрова из свежей на тот момент брошюры «Армянский вопрос» интересно отметить, что еще с 1890-х годов ситуация изменилась – уже российское правительство видело в армянском национальном движении интригу Запада, направленную против интересов империи. Если учесть, что и османские власти всегда видели в армянском движении и армянских требованиях руку «держав», можно только поразиться устойчивости такого представления, живого и по сей день  – национальное движение не может зародиться в народе, оно всегда инспирировано извне.

Выше мы писали, что стремление облегчить положение под властью нового суверена сменилась национальными стремлениями под влиянием, распространявшимся с запада на восток Европы и далее. Но одно дело трансляция идей, которые находят для себя почву, и совсем другое – теории манипуляции, которые заведомо отказывают народам в способности стать хотя бы на короткое время самостоятельными акторами истории.

 

Вторая часть

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...