aD MARGINEM

ПРИЗВАНИЕ АРМЯН СРЕДИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА -1

 "Հայերի կոչումը մարդկութեան մէջ"

"Հիւսիսափայլ" № 1, 1859

 

 

Самвел Меликсетян Перед тем, как обратиться к статье Степаноса Назарянца надо сказать несколько слов о нем самом. Назарянц является одним из наиболее примечательных и интересных армянских деятелей 19 в., оставаясь при этом, одним из наименее известных. Причины как в специфике развития армянского национального движения в Российской империи до 1917 года, так и в последующей советской репрезентации  армянского национального движения дореволюционного периода. 60-е годы 19 в. не только для советской и постсоветской истории Армении, но для деятелей конца 19 – нач. 20 века - период малоизвестный и малопонятный. Интерес к этому периоду пробуждается только в начале 20 века, при определенном кризисе в идейном и практическом развитии той волны национально-освободительного движения, которое имело место после Берлинского конгресса 1878 года и привело к созданию армянских национальных партий, к вооруженной борьбе в Османской империи, гамидовской резне и кризису фидаинского движения. Национальное же движение 60-х годов 19 века оказалось хронологически и географически замкнутым, практически не получив последующего развития. Этот разрыв между риторикой и характером национального движения 60-х годов и национального движения периода «Армянского вопроса», безусловно, вызывал интерес к волне 60-х годов у тех авторов, которые были критически настроены к волне национализма «Армянского вопроса».  Не случайно, что именно в этот период к личности Назарянца обращается как Лео, представитель не-партийного кружка армянских либералов, так и С. Шаумян.

В советское время интерес к периоду 60-х был также обусловлен тем, что этот период резко отличался от иной волны национального движения, напрямую связанной с главным идеологическим врагом армянского большевизма, который отождествлялся с армянским национализмом в целом – с партией Дашнакцутюн и периодом ее деятельности. Этот интерес был наиболее выраженным в 30-е - 50-е гг., когда собственно советско-армянская историография акцентировалась на теме национального просвещения и тех аспектах национального движения, которые игнорировали период, связанный с «Армянским вопросом». Запрет на обращение к наиболее болезненной теме геноцида, интерес к которой проявился в период «Оттепели», держал в центре интереса тематику «1860-х» вплоть до конца 1950-х. При этом, несмотря на интерес к личности и деятельности С. Назарянца, он все же оттеснялся на второй план фигурой М. Налбандяна. Последнего связывали с русскими революционными демократами 60-х годов и борьбой с царизмом, в отличие от «буржуазного» Назарянца, вокруг личности и значения которого протекал острый спор, особенно в период сталинской реакции. В последующем армянская советская историография, скорее по инерции сохраняла интерес к тематике 60-х, как дань уважения некоторой сложившейся традиции репрезентации армянской истории 19-го века.

В постсоветский период в целом доминирующим в восприятии армянского национального движения становится тематика геноцида и Армянского вопроса, в общем - армянское национальное движение ассоциируется исключительно с вопросом о положении западных армян, что, опять-таки, обуславливает отсуствие интереса к тематике 60-х, в центре которой был «национальный вопрос» армян Российской империи - по отношению к ней также по инерции доминируют слегка скорректированные оценки советского периода.

 

Карен Агекян Конец 1850-х и 1860-е годы были особым временем в истории как Российской, так и Османской империй. Победа в Крымской войне обусловила период гегемонии Французской и Британской империй  в Европе.

Почти немедленно после окончания войны реформы начались в Османской империи, поскольку они были, по сути, условием, вступления Британии и Франции в войну в  защиту Порты. Активные военные действия уже прекратились, когда султан в феврале 1856 года опубликовал указ о  реформах «хатти-шериф», на который затем ссылался Парижский мирный договор в марте того же года. В частности, именно следствием этого указа стала так называемая «Национальная конституция» или «Положение об армянском миллете», утвержденное властями в 1863 году (аналогичные положения по указу разрабатывались также и другими миллетами – румским, иудейским).

Реформы того же времени в России имели причиной, наоборот, поражение, которое настоятельно требовало модернизации. Сразу после Крымской войны власть при новом императоре приступила к разработке первых из так называемых «великих реформ».

В 1870 году военный разгром Франции Пруссией и крах Второй империи очередной раз изменили расклад сил в Европе. К этому времени в Российской империи реформы как раз достигли того предела, дальше которого власть идти не собиралась. Атмосфера шестидесятых годов с ее надеждами изменилась и в обществе. Оптимистический либерализм отдельных органов печати в прежний период стал уже неуместным.

Восстания в Боснии и Болгарии, затем война 1877-1878 гг. запустили долгий процесс реакции в Османской империи (который тремя годами спустя в России был запущен убийством Александра II). Отказ Абдул-Гамида II от реформ в «армянских вилайетах», предусмотренных Берлинским договором, привел к включению «Армянского вопроса» в повестку дня международных отношений, пусть и в качестве второстепенного. Отсюда изменение тона армянской публицистики у Раффи, Арцруни и др., хотя идеи просветительства продолжают играть немаловажную роль.

Торжество реакции в Российской и Османской империях в течение восьмидесятых годов привело к окончательному переходу внутриармянской инициативы в новые руки – подобно тому, как Церковь уступила либеральным просветителям свое лидерство в активных слоях Армянства, эти просветители теперь постепенно уступили свое место приверженцам левых, социалистических идей, противникам не только деспотизма, угнетения и отсталости, но всех форм эксплуатации.

 

С.М.  Назарянц в каком-то смысле является фигурой, типичной в развитии национализма безгосударственных европейских народов. Уроженец Тифлиса, выходец и довольно бедной семьи, получивший университетское немецкое образование в Дерпте (Назарянц был первым армянским выпускником Дерпта и в целом одним из первых «каквказских армян», получивших университетское образование) и ставший профессором Казанского университета, Назарянц также проявлял живой и активный интерес к «национальному вопросу», понимая, прежде всего под этим вопрос просвещения армян, их приобщения к европейскому образованию и через образование- к широкой культуре и образу жизни. Уже в студенческие годы, направляя к ректору университета ходатайство о получении финансирования, студент Назарянц пишет: «… дают мне смелость обратиться к Вашему превосходительству, как главе университета в надежде, что Вы будете столь добры исхлопотать мне у казны средства для моей подготовки к должности учителя моего народа». Подобное представление в целом характерно для просвещенческой волны европейских национальных движений, наполненных романтическими представлениями о возвышенной миссии и значении, как самого просветителя, так и просвещения народа.

 

К.А. Назарянц прямо указывал «Մեր ժամանակի հայերը համարյա թե ամենայն բանի մեջ անփորձ երեխայք են» («В наше время армяне почти во всем неопытные дети»). Именно через этот образ инфантильности, неразвитости, которая не понимает своего же блага, можно правильно понять ту критику армянства, которая щедро рассыпана по многим страницам публицистики и переписки Назарянца. Сообщая в письме армянским студентам Дерпта о помощи и поддержке, оказанной инициативе с изданием «Юсисапайла» князем Барятинским (с лета 1856 года кавказский наместник) и А.Ф.Крузенштерном (до 1858 года глава канцелярии наместника, затем, после смерти князя В.О.Бебутова, начальник гражданского управления в крае) Назарянц, в частности, пишет:

«Այսպես ահա լուսավորյալ բարեմիտ այլազգին ավելի օգնական է և բարյացակամ, քան թե մերայինը, թե՜ ամբոխ և թե՜ բանիմաց առանձնական: Դուք և շատերը մեր հայերից միշտ գանգատավոր են եղած օտարներից, բայց ճշմարիտը պիտո է ասել, ամենամեծ արյունարբու թշնամին հայոց ինքյանք հայքն են, այս անբարոյական և տմարդի ժողովուրդը»: («Вот как просвещенный доброжелательный иноплеменник оказывается полезнее и дружелюбнее наших – будь то толпа или знающие частные лица. Вы и многие другие наши армяне всегда жалуетесь на чужих, но истины ради надо сказать, что самые большие и кровожадные враги армян сами же армяне, этот безнравственный и бесчеловечный народ»).

У Назарянца было свое представление о нации/народе, обусловленное в немалой степени его происхождением и биографией. В отличие от Абовяна, уроженец Тифлиса Назарянц был ярким примером армянина-горожанина. По сути дела он никогда и не сталкивался прямо с армянским крестьянством и под нацией/народом понимал потенциальную аудиторию журнала, то есть владеющих грамотой горожан, имеющих возможность далее приобщаться к просвещению и дать толчок остальному армянству – благо, к началу 1860-х армянское городское население было уже сравнительно многочисленным по меркам того времени.

Как пишет Ананун в первом томе своего исследования «Ռուսհայերի հասարակական զարգացումը XIX դարում»: «Назарянцу незнакомы все слои армянской нации. Для него армянская нация это масса торговцев и ремесленников, которые передали руководство своими общественными делами классу духовенства».

И цитирует самого Назарянца:

 

«Հայոց ազգը չունի ընկերական կեանք, ըստ որում անկարելի է դա առանց ընկերական կրթութեան, և ընդհանուր լուսավորութեան: Հայոց ազգը համարեա՝ թե բոլորովին վաճառական է, ունի միային նիւթաւոր առևտրական կապակցութիւն օտարի կամ իր ընկերի հետ, մի այլ հաղորդակցութիւն, իմացական առևտոէրք չգիտեն Հայք. Որովհետև բոլոր խոսելիքը այդ ազգի մեջ լոկ արծաթի և շահաստացութեան վրայ էր, և ամեն մարդ ունի իւր առանձին ու ջոկ օգուտը, ուրեմն և ամեն մի Հայ առանձնացած ու օտարացած իր մտքով ու սրտով, նստած է մի անկիւնում, անկարօտ մի այլ հաղորդակցութեան իր ընկերի հետ, որ հնարավոր է միայն լուսաւորութեամբ և ըմդհանուր գաղափարներով ազգի և Մարդկութեան մասին»:

(«У армянской нации нет общественной жизни, которая невозможна без общественного образования и общего просвещения. Армянская нация почти целиком торговая, у нее существуют только материальные, торговые связи с чужими и между своими, других отношений, обмена мыслями армяне не знают. Все разговоры в этой нации про деньги и получение выгоды. Каждый человек здесь имеет свою отдельную выгоду, поэтому каждый армянин, обособленный и отчужденный мыслью и сердцем, сидит в углу, не страдая от отсутствия иного общения со своими товарищами, которое возможно только через просвещение и общие идеи о нации и Человечестве»)

 

Далее Ананун показывает, как за несколько лет фокус внимания и надежд Назарянца меняется: вначале надежды возлагаются на богатых и влиятельных, потом, после крушения этих надежд, на «простых» - Назарянц начинает активно использовать новый термин հասարակը.

Ананун приводит характерный фрагмент из статьи  «Ազգային մտածմունք» («Հիւսիսափայլ» 1863)

 

 «Մի ազգի գլխաւոր ուժը և զորութիւնը հասարակի մէջ է, որովհետև  հասարակի բազմութիւնը հարիւր հազարաւոր, իսկ մեծատունների թիւը տասն ու քսան է. Բացի դորանից, աշխարհի բոլոր ականաւոր գործերը իմաստութեան և ճարտարութեան մէջ, յառաջացած են ժողովրդի միջակ և չքաւոր դասակարգերից, աշխարհաշէն գիւտերը և յայտնագործութիւնքը արած են ժողովրդական կարգի մարդերի ձեռքով, որովհետև դոցա մէջ են ամփոփուած մի ազգի քանքարքը և շնորհները: Այսքանը թող բաւական լինի պարզ ու բացայայտ հասկացնելու մեր հայոց հասարակին իւր  իրաւունքը, իւր կշիռը, իւր խորհրդաւոր կոչումը ազգի մտաւորական և բարոյական վերաշինութեան համար: Կրկնենք այստեղ դարձյալ միանգամ մեր սրտի անփոփոխելի վկայութիւնը, որ մի այլ տեղ մեր գրուածների մեջ ասած ենք մեր ազգին թէ. հայկական ժողովրդի լուսաւորութիւնը պիտոյ է լինի իւր յատուկ ձերքի վաստակած վաստակը»

(«Главная сила и могущество нации в простом человеке, потому что простых людей сотни тысяч, а богачей пара десятков. Кроме того все выдающиеся дела мудрости и мастерства происходят из среднего и неимущего классов народа, созидательные изобретения и открытия делаются руками людей из народа, потому что эти люди составляют нацию и в них сосредоточены ее таланты. Этого должно быть достаточно, чтобы ясно и открыто объяснить нашему армянскому простому человеку его права, его вес, его великое призвание для умственной и моральной перестройки нации. Повторим еще раз неизменное свидетельство нашего сердца, о котором уже писали ранее: «просвещение армянского народа должно быть добыто его собственными руками».)

 

Если сведение «ազգ»-а (нации) к торговому элементу Ананун справедливо считает «непростительной ошибкой», то к окончанию издания «Юсисапайла» Назарянц приближается к классическому европейскому представлению о нации сформировавшемся, на рубеже XVIII-XIX вв, как прежде всего о простом народе, или непривилегированном «третьем  сословии». Ананун, на мой взгляд, безосновательно сводит эту эволюцию Назарянца к его переориентации от крупного торгового капитала на амкарство, ведь Назарянц ясно указывает на «средний и неимущий классы», то есть на гораздо более широкую социальную основу нации, чем амкарство.

 

 

Стрелки часов, завершив свое движение, торжественно озвучивают  в наших ушах колокол времени – вот,  наконец, старый год отдалился от нас и освещается для нас утро новой жизни. И в самом деле, слышу сразу суматоху родных, их сердечные объятия и поздравления друг другу, их воодушевленные слова и радостное биение сердец. Редактор «Юсисапайла» в эту минуту на крыльях мысли устремляется к своим знакомым и незнакомым друзьям, желает отплатить им свой долг доброжелательности, выражая им свою сердечную радость и по-братски обдумать с ними  некоторые важные мысли, которые в эту торжественную минуту волнуют его сердце.

Время, окрыленное, летит, и дни нашей жизни вместе с ней, с каждым шагом приближая нас к дверям могилы. Давайте же, мои искренние друзья, на несколько минут остановимся здесь и будучи разумными существами, будучи думающими христианами, будучи членами одного национального сообщества, предложим себе этот вопрос: откуда мы идем и куда стремимся?

 

 

К.А. Разум  упоминается первым, для Назарянца разум и просвещение имеют высший приоритет, далее христианская вера, которая должна сообразовываться с разумом, далее национальное чувство, которое должно сообразовываться и с общечеловеческим разумом и с христианской верой.

 

 

Ничто в сотворенном Богом мире не случайно, все имеет определенную цель и движется к итогу, установленному нашим всеведущим Богом. Человек, как венец творения, как христианин, будучи гражданином двух миров, и как член определенного национального сообщества, имеет свое предназначение, имеет такое славное призвание.

 

 

К.А. Апеллируя к активности и солидарности армян, Назарянц ставит во главу призвание и предназначение человека, христианина и члена нации, причем во всех трех случаях имея в виду именно современные ему европейские нормы. Именно с позиций этих европейских норм, он ниже говорит об армянах в несколько «ориенталистском» духе, то есть как европейски образованный человек о людях «азиатского» склада.

Используя слово ազգ в смысле европейской nation, Назарянц пытается разбудить первичное и важнейшее национальное чувство - чувство общественного, общих проблем и интересов в армянском народе. Это национализм именем человечества, национализм, который хотел бы видеть народ приобщенным к лучшим достижениям цивилизации и приносящим человечеству наибольшую пользу. То, что он ниже говорит об армянской истории, не предназначалось для возрождения политических амбиций, чему, как правило, служат исторические экскурсы в рамках национального движения. Подобные экскурсы по замыслу автора должны были, скорее, внушить армянам больше чувства самоуважения и достоинства в рамках подданства империи.

Не столь важно, что сам Назарянц не видит перспектив, армянской национальной государственности, важно, что он вводит в оборот ключевые европейские идеи. При этом Назарянцу, Налбандяну, Патканяну и их современникам в Османской империи, в первую очередь авторам так называемой «Национальной конституции», мы, видимо, обязаны тем, что слово ազգ окончательно закрепилось в новосозданном ашхарабаре в качестве эквивалента европейскому nation. Это имело, безусловно, свои важные последствия – после Великой Французской революции слово nation несло с собой смыслы «свободы-равенства-братства», а также нации, как источника суверенитета, в древнем и глубоко укорененном армянском слове ազգ уже слишком сильно укоренилось  значение рода, значение большой семьи, связанной кровным происхождением, насытить его новым важным содержанием было очень непросто и сейчас, более чем полтора века спустя, складывается мнение, что выбор слова был не самым удачным. Возможно, в этом случае стоило бы изобрести неологизм или, в ущерб языку, заимствовать иностранное слово.

 

                                                                                                     

Знаю, что наши любимые армянские братья немного ленивы в размышлениях и проводят свои дни большей частью в сладкой мысленной дремоте, в отуманенном состоянии, но пусть пробудятся они и ушами сердца услышат от нас, что единственной добродетелью человека, единственным его достоинством, которым он выделяется от бессловесных  тварей и становится подобным Богу, является разум, а разум есть мышление, и только через мышление становится человек человеком, существом с бессмертной душой, вечным призванием быть гражданином мира сего и мира иного. Вот уже 6 тысяч лет, как существует Земля (Назарянц здесь опирается на библейскую традицию исчисления возраста Земли - С.М.): столько веков и народов пришли и ушли за это время, совершив большие или малые дела на поприще человечества, исполняя ту роль, которую мудрый устроитель мира определил для них, служа определенной идее и осуществляя эту идею в своей частной, политической и умственной жизни. Эллины завещали всем грядущим народам вечное, достойное памяти назидание: они доказали, что человек может быть и человеком, и храбрым воителем, он может сочетать мирные искусства с воинскими заслугами, нежность сердца с твердостью духа и ограничивать монархию демократией. Да, многие страны приобщились к искусству, но искусство было живым только среди эллинов: их творцы могли созидать там, где владык мира постигала неудача. Римляне показали миру ряд непрестанных битв, войн и побед, мужественное терпение при всех превратностях судьбы, и постепенно образовавшуюся при мудрой строгости, близость к  странам, над которыми они господствовали, и вселенскую власть, которая, несмотря на борьбу с внутренними бурями и внешними врагами, тем не менее по своему твердому и крепкому характеру оставалась непоколебимой дольше, нежели какая-либо другая держава. Этот город на реке Тибр имел все прелести и все ужасные уродства монархии, аристократии и республики: Валерий Публикола  и Децемвир Аппиус, Катон и Веррес, Нерон и Марк Антоний стоят здесь друг против друга.  Здесь часто неразумно бушевала чернь, порой благоразумные дела совершал народ. Первоначальная дикость римлян переменилась к могуществу, могущество - к мягкости,  мягкость - к порочности, порочность к слабости и слабость привела их к краху.

 

 

С.М. Обращение Назарянца к истории античной Греции и Рима не случайно. С одной стороны, оно отражает традиционный для европейской культуры с эпохи Возрождения интерес к античной культуре и истории античности, представление о европейской истории и культуре как продолжении античной греко-римской традиции. Назарянц, как выпускник философского факультета Дерптского университета, был хорошо знаком с античным философским наследием и проявлял к этой теме живой интерес. Посвященный истории Спарты и Афин в период Пелопоннеской войны реферат, написанный Назарянцем на латинском языке в годы учебы, удостоился высокой оценки профессора античной истории Ф. Крузе. По отзывам Крузе, Назарянц добросовестно исследовал большой массив первоисточников. Затем, уже после выпуска из университета Назарянц опубликовал отдельную работу по истории древней Греции, уже на древнеармянском (грабаре).

С другой стороны, его оценки истории древних римлян и греков, как выражения и осуществления определенной идеи, являются, безусловно, результатом влияния немецкой философской традиции, восходящей к Гегелю. Отсюда же и представление о государстве, как высшем выражении и реализации свободы и идеи разумного порядка, «Бога на земле», по выражению самого Гегеля. Назарянц стал первым армянским автором, который последовательно перенес на историю Армении систему оценок, унаследованную из немецкой философской традиции. При этом, если история современных европейских народов (за редкими исключениями) начиналась именно с концом античности, то в случае истории Армении проблема состояла в параллельном античному Риму и Греции существовании древней Армении. В этих условиях проблема определения места Армении в контексте европейской и мировой истории являлась серьезным интеллектуальным вызовом, который в опредленной степени остается нерешенным до сих пор. С одной стороны, Армения географически лежала в Азии, с другой - являлась частью эллинистического мира и в дальнейшем, имела более тесные связи с Европой, чем другие народы региона, в том числе и через армянские диаспорные общины.  Важной была также и конфессиональная принадлежность армян, что резко выделяло их из большинства азиатских соседей, исповедующих ислам. В этих условиях Назарянц помещает Армению между двумя наиболее значимыми «мирами» своего времени - Европой и Азией (Востоком), мирами, которые понимаются не только как географические единицы, но как культурные противоположности. 

Если рассматривать позицию Назарянца в контексте актуального для российского дискурса этого же периода спора между славянофилами и западниками и проблемой определения места России, то, безусловно, Назарянца можно считать выраженным армянским западником. Проживающих в Азии армян он считает авангардом европейской культуры и распространения понимаемого универсально ценностей европейского просвещения среди азиатских народов. Называя армян своего времени отсталыми, «варварами», Назарянц отстаивает их просвещенное, «европейское» будущее. Разумеется, традиция, основанная на концепции ориентализма Э. Саида, видела в подобных оценках европейских авторов или же «внутренних ориенталистов» выражение несправедливой, исключительно политизированной европейской традиции для установоления идеологического и прямого политического господства над неевропейскими сообществами. Однако, в подобных оценках отражались также и действительные мощь и доминирование европейской цивилизации и культуры по сравнению с неевропейскими культурами, европейские постановки вопросов личной свободы, ограничения власти, веротерпимости и равенства и которые отсутствовали в других культурах. Вот почему и национальные деятели, вышедшие из этой среды, приобщаясь к европейскому образованию, сами становились активными внутренними «ориенталистами», раскрывая внутренние недостатки, отсталость, часто весьма пристрастно, но всегда с целью преодоления этой отсталости. Тема отсталости собственного сообщества служила для подобных Назарянцу деятелей (М. Налбандян, Р. Патканян и др.) основанием глубокого личного конфликта и переживания, и если на страницах армянских изданий, в поэзии  этого периода мы встречем упоминания о том, какие муки причиняют автору «беды его нации», речь идет о буквальной, физической боли. И не случайно, что национализм этого периода переполнен романтическим чувством и особой элегичностью.

 

 

Армянская нация, в те древние века, когда она обладала некоторой степенью политической жизни, царством и городским хозяйством, имела воистину храбрых мужей, самоотверженных патриотичных личностей, но очень редко или даже никогда не имела единства, согласованной и единодушной деятельности. Нахарарские дома, которых по «Истории Армении» можно насчитать до 240, по неразумию стремились всегда ограничить и сузить власть царя и ослабить таким образом всю его мощь. Многие, из-за безрассудного тщеславия отделяя собственную выгоду от выгоды нации, да, были предателями и заговорщиками по отношению друг к другу, тем самым вредили как себе, так и отечеству. Отступники Меружаны и Васаки, храбрые, славные патриоты Варданы и Смбаты стоят здесь друг напротив друга. Никто не может отрицать смелость и мужественные дела армян в войнах, но, к  прискорбию, эти добродетели больше помогали чужакам, нежели им самим. От храбрости отдельных лиц без единомыслия, без единства воли, сердец и рук, без общей идеи, которой должна была быть идея сохранения отечества, ничего не произошло и не могло произойти. Вот причина того, что армянская нация будучи воистину храброй,  одновременно почти всегда была также и слабой, порабощенной чужой властью и покорной нацией, а порядок мира всегда таков, что один человек или народ, неспособный собственным умом управлять собой, неизбежно должен подчиниться чужому. Кто не в состоянии руководить себя, тот нуждается в руководстве чужого.

 


С.М. Назарянца можно назвать одним из первых армянских авторов, который заложил основу критического и научного исследования истории Армении. Разумеется, в последующем эти оценки могли выглядеть наивными и упрощенными, и как писал позже Н. Марр, характеризуя работу по истории древнеармянской литературы Назарянца 40-х гг.: «Армянское патриотическое чувство, тогда, конечно, все еще восторженное, составляет основу научного настроения профессора Казанского университета». Однако это были первые попытки рационального объяснения прошлого Армении не с точки зрения религиозной традиции, развиваемой мхитаристами, где, совершенно серьезно могло утверждаться, что Бог говорил с Адамом и Ноем на армянском языке, но с точки зрения такой истории, где творцом ее выступают уже сами люди.

Оценки Назарянца, разрывая с церковной интерпретацией прошлого Армении, основываются в качестве нормативной модели на идеях тех же немецких авторов, прежде всего - Гегеля, который рассматривает государство как высшее единство, превышающее по своему значению ценность множества партикулярных групп и целей. В этом аспекте любопытно сравнение назарянцевской аргументации с аргументами авторов Мадрасского кружка, опиравшихся на идеи англо-французских мыслителей Просвещения (Локк, Монтескье и др.) и прежде всего, озабоченных проблемой ограничения деспотической власти. Если для Назарянца причина гибели армянской государственности в прошлом состоит в отсутствии общей воли и единства,  то основной мишенью критики мадрасцев выступают армянские цари, погубившие царство своим неразумным управлением, деспотизмом и преступлением законов. Разумеется, транслируемое на прошлое стремление к единству как норме игнорировало специфику эпохи и специфику политического устройства древней Армении. Н. Адонц, основоположник уже армянской академической традиции исследования истории, в начале 20-го века постулировал обратное, рассматривая нахарарский строй как основу политической устойчивости и жизнестойкости древней Армении. Однако критика разобщенности, сюжеты внутреннего предательства, отсутствия единства, как основы «всех бед армянского народа» нашли широкое распространение в армянской культуре, прежде всего через творчество Раффи, и гораздо позднее - в целом в бытовом мышлении.



Не забудем и географическое положение наших армян, их существование между двумя обжигающими огнями: с одной стороны, персидской нации, привыкшей притеснять и ненавидящей христиан, с другой стороны - фанатичной  предательницей Византией. В подобной ситуации только единение и дух патриотизма могли спасти родину. Армяне, как христиане, должны были всегда быть верными союзниками греков, великодушно снося их религиозную нетерпимость  и не придавая значения нескольким догматическим различиям, которые существовали между греками и армянами. Согласно христианской любви к ближнему своему, которая умеет прощать скудоумие, армяне обязаны были ради сохранения собственной нации, своим естественным союзником и тылом считать Византию. Но не такой была армянская политика: имея слабую и немощную голову на плечах, соседствуя с, привычными к притеснениям и повелевавшими ими огнепоклонниками-персами, армяне в дни третьего Йазкерта, которого персы называют Йездигерд, воистину с неустрашимой храбростью умели проливать свою кровь, принимать мученичество за свою веру, но не умели сохранять свои жизни ради сохранения своего отечества: религия для нации, а не нация для религии - если бы они сохраняли нацию, сохранилась и защитилась бы и религия.

 


С.М. Отношение Назарянца к армяно-греческим церковным конфликтам во многом отражает его просвещенческое понимание христианства, как прежде всего, идей, связанных с Евангелием, а не конкретным церковным институтом или организациями. При этом, ратуя за «толерантность» в прошлом, Назарянц не предполагал каких-либо уступок в плане подчинения греко-православной церкви. Уже в 50-е гг.,  в отличие от семьи Лазаревых, которые активно подталкивали иерархов армянской церкви к унии с православием, Назарянц выступал резко против, считая этот шаг совершенно лишним и не решающим вопрос просвещения и реформы церкви как таковой.
При этом нормативной моделью отношения к церкви для Назарянца опять же выступали идеи просветителей, особенно тогда, когда кто-то из них напрямую касался самих армян. Этот интерес к европейским представлениям об армянах приводил к буквальным заимствованиям. В этом аспекте, любопытно сравнить оценку Гердера и оценку Назарянца по отношению к восточным церквам, равнодушным к «посюстороннему» (М. Вебер) и политике, возвышенное понимание роли которой характерно как для античности, так и Нового времени. Гердер: «Сирийцы и арабы, армяне и персы, иудеи и грузины остались прежними, чем были и раньше, и ни один государственный строй, какой существует в тех местах, не может похвалиться происхождением своим от христианства, - если только жизнь отшельника и монаха, равно как и иерархию любого рода, с беспокойными ее последствиями, не принимать за идеал христианского государства. Патриархи и епископы заняты миссионерской деятельностью,— это нужно им, чтобы усилить свою секту, расширить общину, умножить власть; они заинтересованы в благосклонном отношении к ним государя, чтобы влиять на государственные дела или сохранить свои монастыри и общины; одна партия противодействует другой, стремясь захватить господство; иудеи и христиане, несториане и монофизиты жестоко преследуют друг друга, и ни одной стороне не может прийти в голову мысль о необходимости чисто и бескорыстно способствовать благу государства или области земли. Духовенство в восточных странах, которому всегда были присущи какие-то монашеские черты, желало служить богу, а не людям».

 



Само христианство 300 лет существовало на Земле как преследуемая секта, пока с рукой Константина Великого не возведено было на царский трон  и не получило силу воздействовать на человечество. Пусть христианство проповедовало человечеству небесные истины, всеобщее братство и равенство между сынами Адама, но, оставаясь собственностью одной преследуемой, отдельной организации, это учение осталось бы для человечества навсегда непригодным и бесплодным. Армяне христиане по вере, но этого слишком мало для того, чтобы иметь национальное имя, национальную честь на земле среди других наций. Вера, без покровительства посоха власти, крест без меча  немощны и не могут стать предпосылками устроения нации. Если сказанное нами неправда, пусть укажут нам на земле просвещенную, цивилизованную, могущественную и повелевающую нацию, которая только силою религии, без политической жизни и величия, достигла бы хоть какого-то устроения нации, благополучия и национальной славы среди других наций человечества. Перс-варвар, при своем смутном магометанстве, все-таки имеет некую большую или меньшую, слабую или сильную политическую жизнь и царство, имеет на земле больше почета нежели армянин, пусть христианство у того будет более православным (в смысле истинным. – Прим. С.М.), более досточтимым, как пытались убедить друг друга несколько себялюбивых и тщеславных невежд, не будучи в состоянии что-либо из этого вывести. Тот же турок со своим суннитским исламом,  ничуть не более достойным, нежели шиитский ислам в азиатской Персии, добавляя к нему некоторую политическую жизнь, властный посох, национальное имя и достоинство, также имеет больше славы в ряду существующих в мире народов, нежели имеют армяне. В противовес тому, что думают наши любимые армяне: такие вещи, как царство, политическая жизнь, национальное достоинство и слава, не пустая суета, внешний мирской блеск, от которых можно отказаться без вреда - нет, это не так; то, что называется царством, делает видимыми и ощутимыми ум и разумность нации,  которые наглядно и ощутимо проявляются в ее политических порядках, ее законах, способах управления и воспитания.  И именно царство, как овеществленный дух и сила нации, способствует как материальным так и духовным успехам: именно царство держит в порядке и в своих границах все внутри нации, объединяя и заключая воедино ее разбросанные силы, направляет их к единой общественной цели. Каждый человек в царстве подобен кольцу в цепи: как член определенного национального сообщества, он имеет свою определенную должность, и в этой должности служит, как своей особой, так и общей пользе, неразлучным между собой. Подданный, который послужил пользе царства, должен иметь возможность поддерживать свою жизнь, существовать физически: его работа на общее благо должна вознаграждаться почестями и прославлением. Жизнь армян лишена подобного морального порядка, который иными словом мы называем царством, этот факт известен всем и никто не сможет его оспорить. И к каким последствиям ведет отсутствие подобного морального порядка среди армян, достаточно было сказано здесь, а именно, что нации, над которыми не было покровительства сильного посоха власти, лишенные свободной политической жизни, не расцветали ни в учении, ни в науках. Все это полностью подтверждается опытом древней истории Армении и примерами из армянской письменности и литературы.

 

 

К.А. Еще одно свидетельство того, что мировоззрение Назарянца сформировалось под влиянием немецкой идеалистической философии. В частности, Гегель подчеркивал, что государство воплощает необходимый человеку «объективный моральный порядок»

 

С.М. Назарянца также можно назвать одним из первых армянских авторов, поставивших вопрос о важнейшей роли политики и государства в жизни сообщества. Подобное отношение к политике сформировалось у Назарянца,с одной стороны, под влиянием античной традиции, где политика рассматривалась как высшая форма общения между людьми (можно вспомнить аристотелевское опредление человека, как «политического животного» и отказ признавать человеком того, кто находится за рамками «политического общения»), с другой- Назарянц заимствовал те интерпретации античных идей и их развитие в Новое время, которое уже существовало в европейской традиции (прежде всего речь о немецкой классической философии и, в частности, о Гегеле).
Армянское средневековое философское наследие можно назвать относительно бедным в плане обращения к вопросам политики и государства. Это, конечно, имело свои практическе причины, и некоторая активация и интерес к политико-правовым идеям в 12-14 вв., связан, например, с существованием Киликийского армянского королевства.  Можно вспомнить Мхитара Гоша или Григора Татеваци, политические идеи которых были в большей степени приложением к богословию, а в случае последнего, речь также шла о влиянии современных европейских тенденций (томизма). Эта же подчиненность политики богословию характерно и для европейского средневековья в целом. Однако последовавшая трансформация европейской культуры, Новое время и становление модерности неразрывно связаны и с появлением особого интереса к политике и политической философии, который появляется с конца 15 в. и который приводит к буму разного рода работ о правильном политическом устройстве, утопиях, политико-правовых трактатах и т.д. Именно эти теоретические разработки легли в основе двух политических моделей современного государства- США и Франции, созданных, буквально, на основе разработанной политической теории.

 Для целого ряда групп, которые по каким-то причинам не совершали собственную трансформацию в модерн и по сути, жили в средневековье вплоть до 18-19 вв. (как например, армяне), путь модернизации был связан только с активным заимствованием пропущенного и единственным источником заимствования выступала Западная Европа.

Противопоставление Назарянцем положения христиан-армян и «неверных» турок и персов, имеющих государственность, и тем самым - преимущество над армянами, отражает конфликт с представителями церкви и провозглашает недостаточность одной только церкви для существования нации. С другой стороны, этот тезис отражал и научный интерес Назарянца к Востоку и исламу, - будучи профессором Казанского университета С. Назарянц публиковал исследования поэзии Фирдоуси и Саади. На следующий год, в 5 номере «hЮсисапайла» от 1860 года публикуется статья об исламе, где в целом эта религия удостаивается положительных оценок, унаследованных, опять же, из европейского интереса к личности пророка Мухаммеда и ислама в целом в этот период.

 

 

перевод статьи С.Назарянца с армянского - Самвел Меликсетян

 

часть вторая

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...