aD MARGINEM

АРМЯНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ. ИСТОРИЯ И ПСИХОЛОГИЯ -1

Часть первая

 

Иногда имя и работы ученого с течением времени вновь актуализируются. Именно это, по всей видимости, начинает происходить с наследием Дмитрия Фурмана. В 2015 году в обозрении “London Review of Books” вышли две больших статьи о Фурмане известного британского историка и политолога Перри Андерсона, профессора истории и социологии Калифорнийского университета Лос-Анджелеса (UCLA)  - “One Exceptional Figure Stood Out” и “Imitation Democracy” – редкий пример интереса к работам советского российского ученого 80-90-х годов в области социальных наук. Андерсон задает самую высокую планку: «Он был исследователем мировых религий и препаратором последствий распада СССР, практически неизвестным за рубежом и мало кем по достоинству ценимым у себя на Родине. Его политическая честность и оригинальность мыслей соединились во впечатляющем корпусе работ о судьбах страны и прошлом мира, поразительным образом сочетающих этическую страстность с аналитической беспристрастностью». От сравнительного религиоведения Фурман, по словам Андерсона, перешел в 90-х годах к «сравнительному посткоммунизму» - к исследованиям о постсоветских трансформациях в России и других бывших республиках СССР.

 

Обращался Фурман и к Армении, предлагаемая вниманию читателя работа написана в 1992 году. В силу широты своих интересов Фурман не концентрировался специально на Армении, Азербайджане и карабахском конфликте, однако посещал Ереван и Баку, имел возможность общаться с ведущими политическими фигурами того времени. В отличие от подавляющего большинство авторов, он решил подойти к проблеме концептуально, о чем говорит само название публикуемой нами статьи четвертьвековой давности.

Такой взгляд со стороны, взгляд исследователя, который ставит перед собой задачу охватить значительно более широкую постсоветскую перспективу и одновременно судит из гущи событий, когда еще нельзя подстроить свой анализ под итоговый результат, интересен тем, что он не увязает в подробностях, дает некий общий ракурс, неожиданный для нас, привыкших смотреть изнутри. Соглашаться или не соглашаться с Фурманом, в чем соглашаться, с чем спорить – другой вопрос. В любом случае большая ошибка игнорировать мнение, которое по важным вопросам расходится с нашим собственным, приходит к иным оценкам.

Конечно, сочувствие, поддержка, симпатия, солидарность крайне важны. Но в сфере мысли опасно стремиться к комфортной самоизоляции, превращать мысль в инструмент обоснования того, что мы считаем правильным и должным. В первую очередь важно адекватно понимать положение вещей, такое адекватное понимание невозможно без осмысления иных мнений – нейтральных или враждебных, эмоциональных предубеждений или аналитических суждений.  

 

 

При всем многообразии этнических конфликтов и национальных движений на территории бывшего СССР армянское движение представляет собой нечто исключительное. Это — первое из крупных национальных движений, за поразительно короткий срок ставшее общенациональным и надолго сплотившее нацию. По масштабам, упорству и сплоченности движение за соединение Армении с Карабахом оставляет позади себя все прочие национальные движения, даже такие организованные, как прибалтийские. И наряду с этим армянское движение резко отличается от других по своим задачам. Здесь на первом месте — Миацум (соединение с Карабахом), а не достижение независимости, которое произошло в огромной степени силой обстоятельств — в ходе общей дезинтеграции Советского Союза. Более того, самые националистические зарубежные армянские партии и их сторонники в Армении выдвигали наибольшие возражения против независимости. (Представим себе на минуту, чтобы украинская или эстонская националистическая эмиграция выступала против независимости своих стран).

 

 

Отметим, что в 1992 году неоспоримой и очевидной для многих сторонних наблюдателей выглядела именно такая специфика «армянского движения».

 

 

Таким образом, армянское национальное движение весьма своеобразно. Чем же объяснить его особенности? Можно ли их объяснить объективными внешними факторами — особо сильным угнетением карабахских армян азербайджанцами, делавшим задачу их спасения неотложной и заслоняющей все другие задачи? На наш взгляд, нет. Положение армян в доперестроечном Карабахе требует беспристрастного изучения, но здравый смысл говорит о том, что, хотя карабахские армяне, несомненно, в определенной мере притеснялись, степень этого притеснения не могла быть выше, чем у многих других народов СССР. Все нацменьшинства в той или иной степени могли ощущать себя притесненными и вряд ли, например, у татар или башкир было меньше объективных оснований считать себя притесненными русскими, чем у азербайджанцев в Армении — армянами или у карабахских армян — азербайджанцами.

 

 

До неармянской аудитории, в том числе до публицистов и исследователей, которые касались карабахской проблематики, не были доведены убедительные факты специфики дискриминации армян НКАО в Азербайджанской ССР. И не только фактология, поскольку дискриминация ею не исчерпывается, она не сводится исключительно к притеснениям, к актам и событиям, которые легко отследить и задокументировать. За исключением законодательно закрепленной расовой сегрегации в новой истории трудно найти случай дискриминации, которая не отрицалась бы со ссылками на иные факты и обстоятельствв. В СССР существовали разные типы неравенства по национальному признаку, которые трудно сравнить между собой по принципу "больше-меньше". "терпимо-нетерпимо". Часто дискриминировались не люди, а, например, культура и язык в сфере образования – это мог быть даже «титульный» язык союзной или автономной республики. Такую дискриминацию люди со временем переставали замечать, поскольку постепенно усваивали задаваемую шкалу ценностей.    

 

 

Чтобы понять карабахское движение, очевидно, надо обратить внимание не только на объективные, внешние условия жизни народа, но и на то, что это за народ, какова его культура, психология, историческая память. Реакция на внешний стимул всегда является производным двух факторов — самого стимула и того, чья это реакция, и мы попытаемся в какой-то мере понять этот второй фактор.

Очевидно, важнейшим обстоятельством армянской истории, в громадной степени определившим дальнейшие судьбы армянского народа, был монофизитский выбор, сделанный армянской церковью в V веке н.э. Культурное своеобразие Армении, связанное с буферным и маргинальным ее положение и до V в., закреплялось в строе армянской церкви (создание армянского алфавита и принятие грабара как богослужебного языка уже в какой-то мере отделило эту первую христианскую нацию от других). Но монофизитство окончательно выделило армян в этнос-религию, этнос-церковь, еретический для православных и католиков и имеющий лишь относительно слабые связи с другими монофизитами — сирийцами и коптами. Естественно, что организационное и догматическое отделение привело к закреплению множества культов и организационных отличий, составляющих в целом своеобразие армянского христианства: свое летоисчисление, особенности пасхального цикла, особый способ объяснения мира и многое другое.

 

 

ААЦ представляет собой удивительный пример Церкви, чья оценка собственной догматической природы не совпадает с внешними оценками. ААЦ считает себя не монофизитской (признающей только одну природу Христа), но миафизитской (признающей единство и нераздельность двух природ Христа). Однако авторитет византийских богословов, крайне отрицательно относившихся к нехалкидонском Церквям на территории империи, приписывавших им еретичность, создал многовековую традицию и довлеет до сих пор над догматическими оценками ААЦ извне. В подавляющем большинстве случаев ААЦ квалифицируется именно как монофизитская.

В любом случае влияние церковного разделения на историю Армении очевидно. Фурман, был не только политическим, но и религиозно-культурным исследователем, поэтому неудивительно, что он придавал такое большое значение этому аспекту.

 

 

И очень характерно, что, хотя в самой богословской основе выделения армянской церкви нет никакого намека на идею избранности нации (как у другого этноса-религии — евреев, сравнение с которыми армян, на наш взгляд, дает ключ к пониманию многих особенностей армянской истории), идея избранности все же возникает как естественное следствие факта связи «истинной веры» и этноса, что нашло отражение у ряда армянских средневековых авторов, например, Киракоса Гандзакеци.

(Киракос говорит о видении, бывшем обратившимся в армянское христианство мусульманам. Они видели Христа, которому поклоняются народы христиан. Когда к нему подошли армяне, «он вместе с престолом своим двинулся им навстречу и, облобызав их вместе с их предводителями, воздал им больше почестей, чем всем остальным народам». — Киракос Гандзакеци. История Армении. — М., 1976. — С. 215. Даже в XIX в., когда роль догматических различий резко упала, X. Абовян пишет: «Мы... хорошо знаем, что превыше двенадцати и семидесяти двух народов стоит народ армянский, что армянского богословия и шаракана, армянского мира к символу веры, нет ни у одного другого народа». — X. Абовян. Раны Армении. — Ереван, 1955. — С. 139. – Прим. авт.)

 

 

Приведем отрывок из Киракоса:

«Еще один [рассказ], подобный этому, поведал нам тот святой муж Иованнес.

«Был я,— говорит он,— на реке Иордан, молился на местах, где крещен был господь и святой Иоанн Креститель. Пришли ко мне трое мужчин из мусульман и попросили меня крестить их святым крещением. Но я оттягивал несколько дней — авось они получат [крещение] от кого-либо другого, ибо видел, что это варвары, и считал, что они лицемерят.

[Тогда] тот, кто был старшим среди них, рассказал мне: „Мы из Зангиана, из персидского города, и по верованию мугри. Построили мы высокий прекрасный минарет, приготовили все, что нужно для его освящения. И поднялся я на самый верх купола, чтобы согласно верованию мусульманскому подать презренный голос свой. И вот увидел я, как на востоке разверзлись небеса и все осветилось нескончаемым светом. Грозный и дивный царь восседал там на троне славы, а вокруг него —сонмы ангелов, благословляющих его невыразимо [прекрасными] голосами. Приходили поклоняться ему все племена христианские — каждое в сопровождении предводителя своей веры, явно украшенного славой. И когда они поклонялись [грозному царю], тот принимал приветствие их. Под конец пришло какое-то другое племя, обладающее еще большей славой, чем первые, а предводители их были просто изумительны. И когда они подошли и поклонились царю, он вместе с престолом своим двинулся ям навстречу и облобызал их вместе с их предводителями, воздал им больше почестей, чем всем остальным народам.

И пока я, удивленный я ошарашенный, стоял в изумлении, поднялся ко мне наверх вот он, старший мой сын, и говорит: „Что ты мешкаешь, ведь тебя ждет весь народ?!" Но глянул он на восток и увидел то же видение и остановился, очумелый. Позже, когда мы очень задержались, толпа возмутилась за промедление, и поднялся наверх к нам вот этот— младший мой сын—и стал выговаривать нам за задержку. И так как видение к его приходу уже исчезло, мы рассказали ему о причине нашего промедления и о видении. И тут же мы вознамерились с той высоты провозгласить Христа истинным богом и самих себя — христианами. Он помешал нам и сказал: „Раз это так, мы должны действовать с умом: если мы сейчас начнем проповедовать в пользу Христа, толпа мусульман тотчас же убьет нас и возведет на нас поклеп, мол, за какие-то преступления мы убили их. И кто узнает о нас?!

Лучше пойдемте, дадим им их пищу, приготовленную нами, а затем отправимся в святой град Иерусалим и станем там настоящими христианами при помощи крещения в [святой] купели, более того, такими христианами, о которых вы говорили, якобы их с большой радостью принял царь и отметил их в вашем видении, ежели это были армяне, доставшиеся в удел Фаддею и Варфоломею и святому Григору". Мы послушались слов его, опустились к ним и никому ничего не рассказали. Оставили все свое имущество — движимое и недвижимое— и приехали в Иерусалим; мы молили бога даровать нам встречу с тем народом, который прославлен был в видении. И бог указал нам тебя — мы видели на тебе то же знамение. А теперь мы умоляем тебя — дай нам христово крещение и преврати нас в настоящих слуг бога твоего".

И я, видя желание их и то, что зов исходит от господа, окрестил их в святой реке Иордан во имя отца и сына и святого духа и приобщил их пречистого тела и крови сына божьего. Они, попрощавшись с нами, покинули город, чтобы направиться в великий Рим, посетить во славу Христа гробницы святых апостолов Петра и Павла».

 

В издании «Ран Армении» 1977 года указанный Фурманом фрагмент (речь одного из персонажей) выглядит следующим образом:

«Мы сами хорошо знаем, что крест и евангелие — наше достояние, что двенадцати народов христианских и семидесяти двух других племен превыше стоят армяне, что армянского богослужения и шаракана, армянского мира и символа веры ни у одного другого народа нет, но эти нехристи нас и от веры отшибли и вовсе из сил выбили…»

 

Тема избранности в связи с истинностью исповедуемой веры возникает у многих народов, Наряду с евреями ряд зарубежных исследователей выделяет и некоторые другие народы, в том числе армян. Но не столько в связи с тем, что тема избранности явно акцентируется у армян, но именно в связи с особым положением ААЦ среди христианских конфессий. А также по той причине, что армяне при отсутствии государственности и прекращении политической жизни со временем превратились в изолированное этнорелигиозное сообщество – против чего боролись армянские общественные деятели XIX века, а затем национальное движение. 

 

 

Как и у других народов, у которых существовала привязанность этноса к религии, у армян эта связь приводит к особой устойчивости этноса, его сопротивляемости ассимиляции. В средние века в рамках великих религиозных общностей — православной, католической, мусульманской — этнические барьеры были очень слабыми и переход из этноса в этнос относительно легким. Высшая ценность — религия, и тюркизирующийся перс или онемечивающийся чех не воспринимали процесс этнического перехода как нечто важное, как дело выбора (в отличие от перехода в иную веру). Недаром средние века дают так много людей с непонятной национальностью, из-за которых потом, когда национальные границы приобрели иную значимость и ценность, начались идейные бои. Но для армян, как и для евреев, хотя, разумеется, в меньшей степени, полная ассимиляция невозможна, ибо наталкивается на необходимость перехода в другую веру. Эти этносы как бы окружены двумя стенами — собственно этнической и религиозной.

 

 

Это действительно так, хотя религиозная стена давала и трещины. В древности – к постепенной ассимиляции привели, например, переход в греко-православие армянской знати в Византии, а также значительных масс армянского населения на некоторых территориях, вошедших в состав грузинских государств. В девятнадцатом веке - переход армян в Османской империи в католицизм и протестантизм, наоборот, ассимиляцией не сопровождался.

 

 

К XVII в., например, существовавшая с XI в. львовская армянская община уже давно утратила армянский язык, перейдя на польский и тюркский, как утратили язык армяне в Стамбуле, Сирии, Египте. Но от этого они не перестали быть армянами, не растворились среди окружавших их народов, как не растворялись давно забывшие свой язык евреи. Когда в начале XVII в. в контрреформационной Польше начинается гонение на армян с целью заставить их перейти в католичество, уже давно перешедшие на польский львовские армяне предпочитают эмиграцию в Молдавию и Валахию (См.: L. Агрее. A History of Armenian Christianity. — New York, 1946. — P. 226. - Прим. авт.). Естественно, что по отношению к мусульманским народам препятствующая ассимиляции граница была еще более непроходимой, чем на Западе.

Ясно, что этнос, устойчивый к ассимиляции, легко создает диаспору, ибо куда бы ни попала группа его представителей, она не растворяется, «консервируется». Но созданию армянской диаспоры способствовало и географическое, геополитическое положение Армении — постоянного буфера между Византией и персами, затем арабами, затем — между турками и персами. Постоянные походы через Армению, многократные насильственные переселения, серия «вавилонских пленений» армян (роль шаха Аббаса вполне сопоставима с ролью Навуходоносора) создали громадную армянскую диаспору, вполне сравнимую с еврейской. В XVII в. Симеон Лехаци, путешествуя по Европе, Азии и Африке, фактически переезжает от одной армянской общины к другой. Он пишет: «И если посмотреть, то от Молдавии до Стамбула и от всей Румынии до великой Венеции нет города, села или поместья, где не было бы армянина, ибо погрязнув в грехах наших, мы, подобно пыли, рассеялись по лицу земли» (С. Лехаци. Путевые заметки. — М., 1965. — С. 97. – Прим. авт.). В XVIII в. армянские колонии раскинулись от Мадраса и Манилы до Марселя и Амстердама, а затем распространились и по Новому Свету.

Мы идем по цепочке причинно-следственных связей. Связь религии и этноса ведет к устойчивости этноса. Отсюда — его диаспоричность. Но диаспоричность порождает другое следствие. Прежде всего, ясно, что диаспора в средние века и позже означает сосредоточение в руках диаспорического этноса торговли и финансов, ибо для армян торговые операции между Персией и, скажем, Польшей — это торговые операции представителей одного и того же народа, одной и той же веры. Роль армянских купцов и финансистов (амиров и ходжей) в экономике Персии и Турции была грандиозна и вполне сопоставима с ролью евреев в Польше. Второе следствие диаспоры — это возникающая в ней, особенно в начале Нового времени, открытость новым знаниям и передовым идеям. Достаточно вспомнить, например, факт издания армянских журналов в Индии до прихода англичан, где печатались, в том числе, и переводы французских просветителей (журнал «Аздарар» Шмавоняна) и где разрабатывались проекты конституции Армении (кружок Шаамиряна). Характерно, что эта высокая, европейски ориентированная культура — это именно культура диаспоры, а не Армении, причем не только диаспоры западной. Так, первые печатные книги на армянском появляются в Венеции в 1512 г., в Стамбуле армянская типография — с 1568 г., в Новой Джульфе, армянском центре Ирана — с 1639 г., а в Эчмиадзине на деньги армянских купцов из Индии типография создается только в 1771 г.

Какова же могла быть судьба армянского народа, диаспоричность которого сделала его, во-первых, народом торгово-финансовым, во-вторых, просвещенным и проводником европейских идей и европейского влияния в условиях поднимающегося в XX в. нерелигиозного национализма? Очень близкой к судьбе другого народа, в культуре которого действует схожая конфигурация факторов — связь религии и этноса, диаспоричность, специфическая экономическая роль, открытость новому — евреев. Как в Германии эпоха Просвещения открывает для евреев двери в общественную жизнь, науку и т.д., но порождает и светский, нерелигиозный немецкий национализм, делающий евреев «козлами отпущения» и в конечном счете приведший к геноциду, немыслимому в средние века, так и в Турции европеизация XIX века приносит резкое улучшение положения армян, но ведет и к светскому турецкому национализму, «тюркизму», породившему в конечном счете геноцид (или «протогеноцид») 1915 г., не только технически, но и психологически невозможный в традиционном мусульманском обществе.

Геноцид евреев и геноцид армян подводят страшную черту под перечнем следствий связи религии и этноса и сходства еврейской и армянской истории.

 

 

Территория Армении в эпоху модерна была практически недоступна европейцам из-за плохих коммуникаций и, самое главное, небезопасности – нападений и грабежей вооруженных кочевников и просто разбойников. Мы знаем немногочисленных путешественников, исследователей, миссионеров, которые решались посещать Нагорье. Даже после присоединения отдельных армянских территорий к Российской империи, таких людей здесь появлялось мало. Большинство писавших об армянах сталкивались с ними в диаспоре – Стамбуле, Тифлисе, Смирне и проч. В результате даже у россиян, не говоря уже о других, сложился определенный перекос в общем восприятии армян. Крестьянское большинство народа на родине всегда оставалось за скобками, а меньшинство (торгово-финансовый, ремесленный слои, а позднее – интеллигенция) в диаспоре – всегда на виду. Определенная закономерность в этом есть – крестьянство, конечно, было главным ресурсом строительства наций, но если оно территориально было оторвано от элит, от более зажиточных слоев населения крупных городов своего времени, ресурс слишком долго оставался невостребованным, и это вызывало большие проблемы не только в восприятии извне, но, самое главное, для национального будущего.

 

 

Своеобразное положение армянского народа и его трагическая судьба не могли не отразиться на своеобразии национального самосознания армян в Новое время, в эпоху секуляризации. Средневековая религиозная идеология давала объяснения и создавала идейные компенсации странному и «ненормальному» положению этноса. У евреев — это вера в избранность и грядущее царство мессии. У армян также возникает идея избранности как следствие, логический вывод из факта совпадения религии и этноса. И как такое же следствие из «фактов истинной веры» и отсутствие своей государственности возникает идея восстановления армянского царства в конце истории.

X. Абовян изрекает устами своих героев: «Говорят, пока не придет конец света, не будет у нашего народа ни царства своего, ни престола» (X. Абовян. Указ. соч. — С 140. – Прим. авт.). Упадок этой идеологии в новое время означал осознание особого положения этноса как мучительной проблемы, требующей нового решения — как идейного, так и волевого, действенного. Диаспоричность, отсутствие своего государства теперь уже не могут объясняться волей Божией и компенсироваться идеей избранности и неизбежного возмещения Богом страданий народа в конце истории. Они воспринимаются теперь как «неполноценность», требующая усилий воли для ее ликвидации, У евреев это порождает сионизм с его глубочайшим ощущением «ненормальности» положения евреев как национальной «неполноценности» и пафосом нормализации, как писал Бубер, попыткой волевой классификации неклассифицируемого. Работа по воссозданию, «нормализации» еврейского общества, проделанная сионизмом — работа поистине титаническая, и проделать ее можно было лишь при немыслимо высокой мотивации, крайне остром ощущении ненормальности и стремлении к норме. У армян, которые никогда полностью не теряли, как евреи, исторической родины, это — борьба за воссоздание армянского государства. И очень характерно, что особую роль в этой борьбе играла более мучительно переживающая свое положение и более просвещенная диаспора, в которой создавались революционные организации, из которой направлялись в Турцию агитаторы и организаторы выступлений, и которая, как и еврейская диаспора, пыталась использовать свое влияние в странах проживания для освобождения Родины (что, между прочим, естественным образом усиливало турецкую реакцию и объективно вело к 1915 г.).

 

 

Надо сказать, что сама армянская историография в советское время крайне преувеличивала такой фактор, как стремление к воссозданию государства, смешивая с ним два других явления – вначале желание, чтобы христианская держава освободила армян от османского или персидского ига, затем, позднее, уже во второй половине XIX века, борьбу за «нормализацию» - против дискриминации, за равные права, в том числе самые элементарные, поскольку жизнь, честь, имущество армян в «восточных вилайетах» Османской империи находились под угрозой. И не случайно та же Дашнакцутюн после младотурецкой революции 1908 года с такой активностью включилась в строительство нового «османского отечества» с равными правами для всех граждан. В Российской империи вплоть до самого конца ее существования даже по программе-максимум армянские требования ограничивались федеративным Закавказьем в составе федеративной России. Это диктовалось не только страхом перед турецкой угрозой, но в первую очередь демографическими особенностями армянского расселения в регионе, где ни Тифлис, ни Баку не имели перспектив войти в состав армянского государства. 

 

Продолжение см. здесь

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...