aD MARGINEM

АРМЯНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ. ИСТОРИЯ И ПСИХОЛОГИЯ -2

 

Впервые опубликовано в журнале "Свободная мысль"  #16, 1992 г.

Часть вторая. Начало см. здесь

 

 

 

Любой национализм в какой-то мере — порождение ощущения народом «комплекса неполноценности».

 

 

В нашем журнале мы уже посвящали большую дискуссию разноликости и разнообразию национализмов. Если такой «комплекс» понимать, как ощущение собственной ущербности, то национализм может питаться и, наоборот, ощущением превосходства. Но вот ощущение угрозы, необходимости в связи с этим сплочения, солидарности, активности очень часто сопутствует пробуждению или активизации национализма.  Для французов в 1789 году эта угроза исходила от «старого режима», для греков Балканского полуострова в 1820-х годах – от власти османского султана, для немцев в период нацизма – от евреев, мировой «плутократии» и мирового коммунизма. Список можно продолжать очень долго. 

 

 

Сионизм и армянский национализм питаются дискриминацией, национальными преследованиями и оскорблениями, отсутствием своего государства, то есть, психологическими травмами, нанесенными национальному самосознанию. Но в этом отношении геноциды — кульминация этих травм, предельная травма. Состояние народа, пережившего геноцид, можно сравнить лишь с состоянием человека, которого зверски изнасиловали. Армянский социолог Г. Погосян говорит об отсутствии исследований о психологическом значении геноцидов. «Ясно лишь одно, — отмечает он, — что геноцид оставил глубочайший след в сознании народа. Очевидно, что эхо этой далекой трагедии накладывается и на людское горе сегодня, придавая ему особую остроту» (Коммунист. — 1989. — 1 июля. – Прим. авт). Французский исследователь Ж.П. Ришардо назвал армян «народом, травмированным навсегда» (Голос Армении. — 1991. — 22 января. – Прим. авт.). Это — страшная травма, не могущая не породить сильнейшего невроза, навязчивых воспоминаний о ужасе, страха его повторения, стремления самоутвердиться и даже отомстить. И это, безусловно, присутствует и в еврейском, и в армянском самосознании. Однако истории евреев и армян после геноцида резко отличаются и соответственно — возникают большие различия в национальной психике.

У евреев геноцид приблизительно совпадает во времени с величайшим событием еврейской истории — созданием государства Израиль, достижением почти чудесной, немыслимой нормализации положения евреев, их превращения в народ среди других народов. И хотя нормализация эта не полная, ибо положение Израиля, не признаваемого его соседями, очень сложное, что вновь поднимает страх повторения геноцида, на этот раз — со стороны арабов, и возрождает в какой-то мере ощущение гетто, серия военных побед Израиля, появление в нем нового поколения людей, выросших в независимом государстве, постепенное примирение с ним соседей, неуклонно ведет к «успокоению», нормализации еврейского самосознания, прежде всего — в Израиле, но в какой-то мере и в диаспоре, ощущающей за своими плечами поддержку мощного государства.

В армянской истории не произошло такого события, компенсирующего травму от геноцида и нормализирующего самосознание события. Создание своего государства, появление руководимой дашнаками Армянской Республики таким событием не стало, ибо зажатая между угрозой с Юга и угрозой с Севера, получившая независимость во многом против своей воли, силой обстоятельств, Армения предпочла полугосударственный статус в СССР при гарантии национального существования эфемерной и не дающей таких гарантий полной независимости. Фактически дашнаки отказались от борьбы за независимость, и неудачная Армянская Республика 1918-1921 гг. не только не явилась событием, освобождающим народ от невротического ощущения собственной недостаточности, невозможности для него того, что возможно для других народов — нормального государственного существования, но скорее усугубило это ощущение. Видный дашнакский деятель О. Качазнуни позже писал: «С первого же дня нашей государственной жизни мы отлично понимали, что такая маленькая, бедная, разоренная и отрезанная от остального мира страна, как Армения, не может стать действительно независимой и самостоятельной» (О. Качазнуни. Исповедь политического лидера // Голос Армении. — 1991. — 26 января. — С. 4. – Прим. ред.). И далее: «Мы должны быть благодарны большевикам. Свергнув нас, они, если не сказать — спасли, то, во всяком случае, поставили на более надежные рельсы унаследованное дело» (Там же. – Прим. ред.).

И хотя есть некоторая параллель роли Советской Армении для армянского народа и роли Израиля для евреев (поддержка диаспоры, роль ее культурного центра, движение реэмиграции, сопоставимое с сионистскими реалиями и т.д.), Советская Армения, государство не независимое, судьба и безопасность которого зависят не от него самого, а от СССР, Москвы, естественно, не могла, во всяком случае до конца, выполнить функцию Израиля — функцию нормализации, успокоения израненного, травмированного национального самосознания.

В самосознании евреев триумфы Израиля и просто его проблемы постепенно заслонили травму геноцида. У армян этого не происходило. Прошлое оставалось незажитой раной. Сознание нации центрировалось на страшных событиях прошлого, вновь и вновь переживая их, как сознание изнасилованной женщины вновь и вновь возвращается к пережитому ужасу. И при ограниченных возможностях нормальной, реальной национально-государственной жизни происходит нечто вроде фантастической, мечтательной компенсации.

 

 

Фурман затрагивает очень интересную тему рационального и иррационального в «национальном самосознании». Тут, наверное, имеет смысл обратиться к таким, обычно противопоставляемым друг другу ценностям, как коллективизм и индивидуализм. Если  коллективизм внутри небольшого сообщества (жителей деревни, прихожан конкретной церкви, работников одного предприятия) может быть вполне рациональным - таким коллективизмом, от которого каждый имеет достаточные основания ожидать выгод для себя лично - то коллективизм большого (“imagined” по терминологии Бенедикта Андерсона) сообщества неизбежно несет определенную иррациональную составляющую, такой коллективизм почти никогда нельзя свести для индивида к его выгодам и интересам. Даже если он обещает миллионам общие выгоды в перспективе, человек не может точно знать, достанется ли конкретно ему пропорциональная доля этих выгод, а между тем от него нередко требуется риск, вплоть до риска собственной жизнью.

Израиль как раз хороший пример. «Нормализацию» еврейского самосознания Фурман совершенно оправданно связывает с созданием государства и его успехами. Но в короткий период между Холокостом и упрочением Израиля это самосознание нельзя назвать нормализованным, а между тем создание Израиля не было подарком союзных держав, в первую очередь это было результатом еврейских усилий. Насколько рациональным было для еврея-европейца решение отправиться в ближневосточную пустыню? Конечно, многим не хотелось оставаться в Европе, где происходило истребление. Но были возможности эмигрировать в индивидуальном порядке, например, в Северную или Южную Америку и не включаться в тяжелую общую борьбу с совершенно неясным исходом. Некоторые так и поступили, другие поступили иначе (их набралось достаточно много), их выбор в пользу коллективизма нельзя считать продиктованным в первую очередь рациональными соображениями.

 

Обращаясь к коллективистским практикам, к массовой мобилизации – неважно за или против дискриминации, реформ, революции и проч. – мы сталкиваемся с очевидными элементами иррациональной убежденности в своей правоте, религиозной или совершенно светской веры, с готовностью приносить личные жертвы. Без этого не происходило ни одно масштабное историческое событие.

Иррационализм может быть разным, он не всегда вызван защитной реакцией, но может быть и агрессивным, может требовать сохранить или вернуть привычное «величие»,  господство над «чужими». Потенциально присутствующий в обществе коллективизм может быстро нагнетаться властью или против власти, направляться против слабой или против сильной стороны. Обращением к эмоциям, солидарности, общим «нематериальным» ценностям гораздо легче вызвать мощный подъем, чем набором рациональных соображений. Еще и потому что последние не имеют веса математических истин - любую рациональность – и в смысле идей, идеологий, и в смысле политических практик, технологий, тактик и стратегий в применении обществу оспаривают иной рациональностью. В жизни страны, общества, народа нет никаких очевидных критериев рациональности, кроме как краткосрочные и долгосрочные последствия, возможность постфактум  судить об успехе или неудаче.

 

Речь не только о важности иррациональной составляющей в «национальном самосознании» и коллективном сознании других больших сообществ. Индивидуальное сознание тоже невозможно рационализировать. Процитирую фрагмент из дискуссии в нашем журнале по поводу национализма:

Нет никаких оснований постулировать, что в человеческом сознании есть некая рациональная достоверность, некая "правда жизни" и вот эту "правду жизни" национализм или какой-то другой “-изм” злонамеренно пытаются подменить мифами. Нормальное человеческое сознание насквозь соткано из того, что  можно определить как мифы, симулякры, конструкты и т.д., они являются способом человека мыслить, чувствовать, организовывать свою деятельность. Даже сексуальность и процесс потребления пищи в достаточно развитом обществе неразрывно связаны с самыми разными «мифологиями» и «манипуляциями». При попытке «очистить» человеческое сознание там вряд ли что-то останется кроме простых биологических инстинктов или простейших логических форм, в которых отсутствует содержание.

 

Не оспаривая утверждений Фурмана об иррационализме и последствиях травмы, о важности определенной “нормализации”, стоит дополнить их утверждением о том, что внерациональное, иррациональное не обязательно представляет собой негатив. Это важнейшая, необходимая сторона как индивидуального, так и коллективного сознания. Проблемы возникают тогда, когда нарушается необходимый в данных обстоятельствах баланс между рациональным и иррациональным: когда отсутствуют институции, политические организации и силы, способные обращаться к коллективным ценностям и в то же время вырабатывать и реализовывать рациональную политическую, социальную, экономическую стратегии, когда налицо долговременный дефицит концептуального осмысления ситуации, преобладают эмоциональные оценки и суждения.

Именно это, на наш взгляд, произошло в армянском случае и не только в армянском. Спустя сто лет у нас почти нет примеров глубокого осмысления Геноцида, его места в армянской и мировой истории, его причин и последствий. Есть острый дефицит осмысления Движения в 88-91 годах во всей его полноте и сложности, осмысления причин провалов государственного строительства в «третьей республике». Рассуждения ведутся большей частью о справедливости и несправедливости, должном и недолжном, моральном превосходстве и моральной ущербности. Иррациональная сторона в политическом поле вырождается в демонстративные «акции», продиктованные, скорее, ощущением безнадежности. Рациональная сторона вырождается в совершенно превратное понимание «реалполитик» как готовности всегда подстраиваться под внешнее давление, пытаться заручиться  благоволением внешней силы, максимально избегать риска и ответственности.

 

   

В диаспоре «исторические партии» сохраняют и культивируют идеологию мести туркам и восстановления исторических границ Армении (но не восстановления армянской независимости, которая парадоксальным образом кажется менее реалистической перспективой, чем возвращение Карса и Эрзерума). При этом никаких реальных путей для осуществления этого нет — есть лишь надежда на чудо, на какую-то констелляцию обстоятельств, постоянное давление на «страны проживания», результатом которого могут быть лишь чисто символические успехи, вроде осуждения Европарламентом геноцида 1915 г. и, как прямое следствие безнадежности и бессилия, террор, организованный армянскими «революционными» группировками против турецких дипломатов в 70-е годы.

Идеология диаспоры как «неофициальная» идеология доминировала и в Советской Армении (и, естественно, в советской армянской диаспоре). Здесь также господствовали и господствуют мечты о реванше и возвращении армянских земель. «... Мы обреченно воздыхали, вспоминая не только о горе Арарат, которая на нашем государственном гербе, но за нашими границами.., но и о Карабахе и Нахичевани. ...Наши сердца воистину обливались кровью при взгляде на карту» (Голос Армении. — 1989. — 12 октября. – Прим. ред.).

Армянские историки и публицисты, не имея возможности бороться за настоящее, ведут борьбу за прошлое. Наверное, нет другого народа, который бы больше жил в прошлом, переживая и прошлое величие, и прошлые катастрофы. (Вспомним «Уроки Армении» А. Битова). Под покровом советской интернационалистской идеологии велось нечто вроде войны историков, войны-реванша, и самые эзотерические проблемы, которые у других народов могут волновать лишь кучку специалистов, вроде проблемы албанизмов в языке Мовзеса Каланкатауци, приобретают общественную значимость; статьи об этом помещались, например, в «Коммунисте Армении». Ненависть к турецким насильникам входила составным элементом и в неофициальную, и в официальную идеологию Советской Армении. Причем Москва, очевидно, сознательно допускала в этом вопросе определенные отклонения армянской позиции от официальной позиции СССР, ибо эта ненависть была гарантией того, что армяне никогда не повернутся против России.

Ни в Советской Армении, ни в зарубежной диаспоре невроз не компенсировался и не рассасывался; он консервируется. Страх соседей, страх повторения 1915 г. и сейчас не исчезает, естественная ненависть к прошлым насильникам не проходит, как прошла в основном ненависть евреев к немцам. Более того, она принимает, на наш взгляд, даже особо болезненные формы, граничащие с расизмом.

Вот образцы этой фактически расистской ненависти, взятые из официального армянского «Коммуниста». Это — тексты 1989 г., но в это время лишь выходит наружу то, что в скрытом виде было и раньше. «Хочется отметить, что сумгаитская резня, по-видимому, позволяет ставить вопрос о существовании «своеобразной» турецкой (ибо азербайджанцы генетически принадлежат к турецкому этносу) модели межэтнических отношений. Такое подтверждается не только армянским геноцидом 1916, 1918 и 1920 годов, но и турецко-греческим конфликтом 1974 г. на Кипре, а также, очевидно, событиями в Косово» (Г. Багразян. Сумгаит — Чернобыль духа // Коммунист. — 1989. — 2 декабря. – Прим. ред.). (Автор, как мы видим, причисляет албанцев к тюркам — Д-Ф.)- А вот место из совершенно патологической публицистики 3. Балояна. Он пишет, что в Карабахе, к сожалению, было много смешанных браков, а это объясняется тем, что во время войны все армяне ушли на фронт: «И не мудрено, что при гипнотической сталинской национальной политике в крае отмечались смешанные браки» (3. Балоян. Арцах — раны и надежды // Коммунист. — 1989. — 13 сентября. – Прим. авт.). Поразительная «глухота» нашего российского демократического движения проявлялась и в том, что 3. Балоян не только считался прогрессивным демократическим деятелем, но и, вроде бы, был близок к академику А.Д. Сахарову.

 

 

Мы не найдем войны или национально-освободительной борьбы, когда превалировали бы «беспристрастно-объективные» суждения: мол, есть «отдельные негативные проявления» со стороны «отдельных представителей» противника, но нет оснований негативно судить о «большинстве» на той стороне.

Пусть любой из нас вспомнит войны, которые считает справедливыми, исторически судьбоносными – на негативные стереотипы мы в этом случае смотрим иными глазами. А вот негативные стереотипы в конфликтах, по отношению к которым мы в целом нейтральны - к примеру, в отношениях между индуистами и мусульманами после распада Британской Индии - кажутся проявлениями примитивного, архаичного, нецивилизованного, следствием мифов, коллективных неврозов и проч.

 

Даже если мы возьмем страны Запада, представления о врожденных чертах рас и народов (в том числе европейских) веками были нормой. Колониальная система и расовая сегрегация на юге США наглядно это подтверждали. Такой же нормой были стереотипы у тех, кого колонизировали и подвергали дискриминации. Как бы ни оценивать советскую политику, СССР и коммунистическое движение представляли идеологию интернационализма, использовали стереотипизацию по иным, классовым признакам.

Только в конце 60-х годов, после окончательного крушения колониальной системы и реформ в США в рамках программы “Great Society” президента Джонсона, на Западе стала проводиться целенаправленная и достаточно успешная политика по изживанию таких представлений. Наоборот, с крушением СССР и «мира социализма» не только в России, но в большинстве постсоветских стран, а также стран Восточной Европы  с самого начала 90-х ксенофобия и национальные предубеждения, изгнанные из публичного пространства идеологией интернационализма, прорвались наружу и с тех пор занимают заметное место. Под влиянием последних событий такие тенденции начинают реанимироваться на наших глазах и в ряде стран Западной Европы. Избранного президента США за время его избирательной кампании постоянно обвиняли в расистских высказываниях, его избранию это не помешало.

Здесь мы опять возвращаемся к проблеме рационального и иррационального в индивидуальном и массовом сознании. Многое, что на первый взгляд выглядит рациональным, тоже представляет собой «мифы» и конструкты, но они доминируют настолько, что воспринимаются как общие места здравого смысла. Какой, к примеру, могла быть «рациональность» в средневековой Европе? Она, естественно, не могла не включать в себя религиозные представления. Рациональность, основанная на доминирующем кредо индивидуализма и бесконфликтности – продукт не такой уж давний.  И, конечно же, ее в свое время сменит господство иной рациональности или тот конфликт рациональностей, который имел место в эпоху «холодной войны». В последнее время мы можем наблюдать во ряде стран возврат многих глубоко архаичных «мифов», которые пока только подрывают существующую рациональность, но еще не способны создать новой.

 

Можем ли мы оценивать «мифы» и конструкты по шкале «плохо-хорошо», «полезно-вредно»? Для этого нам надо определиться с главной ценностью, главным «мифом». Это свобода или, например, порядок, или равенство? Кроме прагматической оценки «мифов» по результатам,  возможна и сугубо моральная оценка. Она не в последнюю очередь зависит от того, кто использует «мифы» – нападающая или защищающаяся, сильная или слабая сторона. Допустим, венгерский национализм до  преобразования империи Габсбургов в двуединую Австро-Венгрию был знаменем слабой стороны, после преобразования он стал представлять сильную, доминирующую сторону по отношению ко всем народам, включенным в состав Венгерского королевства. То же самое относится, например, к румынскому национализму, который после освобождения от османского ига оказался со временем идеологией слабой стороны в Европе, но сильной стороны внутри страны по отношению к многочисленным «инородцам»: дискриминация венгров, уничтожение евреев, изгнание немцев.

 

 

При первом дуновении свободы, которую несла с собой перестройка и которая не только пьянила, но и страшила, ибо освобождение от тоталитарной дисциплины — это освобождение для всех, в том числе и для насильников, которые могут вернуться к прошлому, подавленные страхи, мечты о восстановлении исторической справедливости и реванше выходят наружу с немыслимой силой. Если у прибалтов, украинцев и других народов возникшее с перестройкой национальное движение направлено против «русского владычества», за выход из СССР, то здесь этого не происходит.

Движение сплачивается не вокруг идеи независимости, а вокруг идеи возвращения Карабаха, компенсации, реванша за геноцид 1915 г.; причем азербайджанцы выполняют как бы функцию заменителей турок. Ставший эмигрантом и дашнаком армянский диссидент Э. Оганесян пишет: «Идея воссоединения Арцаха... с Арменией стала главной для всех армян, как на родине, так и за рубежом... Политическое мышление армян на всех социальных уровнях обращается вокруг этой главной, если не сказать единственной, национальной идеи...» (Э. Оганесян. Век борьбы. — Мюнхен-Москва, 1991. — С. 561. – Прим. авт.). Не учитывая этого, а также травмы 1915 г. и отождествления в армянском сознании азербайджанцев и турок, на наш взгляд, мы не сможем понять смысл и функции этого движения, отодвинувшего на задний план в сознании народа все другие проблемы.

 

 

Читая эти строки, написанные в 1992 году, можно только поражаться тому, как успешно и быстро эту главную национальную идею удалось вначале задвинуть в долгий ящик, а потом практически списать без всякой общественной дискуссии, по конъюнктурным соображениям момента. Проблема не в том, что противоестественное наличие двух армянских государств выгодно по определенным соображениям «правящему классу». Проблема в том, что само общество совершенно безразлично к этой проблеме, ставшей в своем время знаменем борьбы. Идею, собиравшую миллионные митинги, не удается актуализировать ни в РА, ни в НКР, несмотря на старания ее активных, но малочисленных приверженцев.

 

 

Мощь и страстность карабахского движения — порождение психической травмы, невроза национального самосознания. Но неврозы обладают одной особенностью, изученной в свое время Карен Хорни, — они порождают действия, вызванные страхом повторения некоей мучительной, травмирующей ситуации, но не адекватные реальной ситуации и фактически ведущие как раз к этому повторению. Карабахское движение нельзя понять без учета травмы 1915 г, Но фактически оно вело к серии новых травм. Мы здесь не говорим о моральной стороне дела — о преступлениях азербайджанских погромщиков в Сумгаите, а затем в Баку. Мы говорим лишь о цепочке причинно-следственных связей. А цепочка эта очевидна: не возникни мощного движения, пытающегося через Центр — через Москву — соединить НКАО с Арменией (что для армян означало бы восстановление исторической справедливости, но для азербайджанцев — надругательство над суверенитетом республики), более того, не будь уже возникшей к тому времени волны беженцев-азербайджанцев из Армении — Сумгаита и Баку не было бы. Но после того, как преступления в Сумгаите и Баку произошли, совершилось как бы подтверждение всех прошлых страхов. Весь длительный опыт спокойного и мирного сосуществования армян и азербайджанцев и в Армении, и в Азербайджане, говорящий о том, что на самом деле никакого глубинного конфликта и несовместимости между ними нет, оказался перечеркнутым.

 

 

Тут можно задать вопрос, каким неврозом была обусловлена «армяно-татарская резня» (как ее окрестила российская пресса), которая началась в феврале 1905 года в Баку и затем прокатилась по всему восточному «Закавказью». Масштаб, число жертв и взаимное ожесточение двух, разделенных по этнорелигиозному принципу сторон были беспрецедентными за всю историю Российской империи. И это после того, как предшествующие три четверти века под властью империи тоже вроде бы подтверждали отсутствие «глубинного конфликта и несовместимости». Власть Центра резко ослабевала трижды – в 1905, 1917-1920 и 1987-1991 годах. И трижды мы видим крайнее ожесточение, видим борьбу, которая вовлекает в той или иной степени все население.

 

 

В начале борьбы за Карабах казалось, что еще немного, еще один нажим российских демократов, безоговорочно поддерживавших армян, и Карабах будет передан Армении. (Если требования и иллюзии армян — естественны, порождены армянской историей, спецификой армянского самосознания, то безоговорочная поддержка карабахского движения российской либеральной интеллигенцией, возможно, тоже естественна, но все же является и проявлением поразительной безответственности и глухоты).

 

 

Позиция «российской либеральной интеллигенции» за редкими исключениями была продиктована главным и единственно важным для нее конфликтом. Для «перестроечной» российской интеллигенции это был конфликт с «консерваторами» во власти, с тем крылом власти, которое «тормозило перестройку» и в карабахском конфликте занимало резко проазербайджанскую позицию. Для радикализирующейся, антикоммунистически настроенной российской интеллигенции это был конфликт с властью в целом, в том числе с горбачевской политикой «урегулирования». Важным обстоятельством был и тот факт, что в Армении к власти пришло АОД, а в Азербайджане она все еще принадлежала местной компартии.

 

 

Но по мере того, как демократы от лозунга права наций на самоопределение перешли к более выгодному для них, позволяющему вступить в союз со стремящейся к перераспределению власти в свою пользу бюрократией республик (и отчасти российской) лозунгу суверенитета республик, перспектива присоединения Карабаха становится все более призрачной. Вновь Армения оказалась одинокой, всеми преданной, брошенной на растерзание. Круг замкнулся, история повторилась, и ужас 1915-1920 гг., преследовавший национальную память армян, как бы возвратился в реальности. И как выраженная в «секулярной» форме мольба о чуде, о божественной помощи звучит заклинание армянских публицистов: «Армения, армянство — соль Земли, планеты. И мировое сообщество не допустит его гибели» (Р. Мадаян. За стойкость веры и воли // Коммунист. — 1990. — 2 марта. – Прим. авт.). Когда читаешь О. Качазнуни, который пишет, как к концу 1915г. «эйфория и самогипноз» сменились ужасом, как «искали доказательств предательства русских и, конечно, находили, точно также, как шесть месяцев тому назад искали и находили доказательства благожелательного отношения русских» (О. Качазнуни. Исповедь политического лидера // Голос Армении, — 1991. — 25 января. С. 3. – Прим. авт.), создается ощущение, что читаешь про 1988-1989 гг., когда перестроечная «эйфория» сменилась ужасом, разочарованием в Центре и антирусскими настроениями. Но история, если и повторяется, то частично, на новом витке спирали.

 

Окончание см. здесь

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...