aD MARGINEM

АРМЯНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ. ИСТОРИЯ И ПСИХОЛОГИЯ -3

 

Впервые опубликовано в журнале "Свободная мысль"  #16, 1992 г.

 

Окончание.  Часть вторая см. здесь

 

 

Как и в 1918 г., в 1992 г. Армения приходит к независимости в огромной степени силой обстоятельств — из-за глубокого разочарования в «центре», сменившего наивную веру, подогреваемую российскими демократами, что еще немного и цель будет достигнута, и главное — из-за общего процесса дезинтеграции СССР. Но независимость, к которой она приходит, значительно прочнее, чем независимость 1918 г. Это — независимость в ином мире — мире ООН, СБСЕ и т.д., мире, в котором с 1945 г. ни одно признанное мировым сообществом государство независимости не утрачивало.

 

 

Верное и точное наблюдение современника: Армения действительно пришла к формальной независимости прежде всего «силой обстоятельств», а не в результате долговременного движения за независимость, борьбы за независимость или постепенного созревания в умах идеи независимости. Это обстоятельство на наш взгляд следует считать ключевым для всего последующего развития событий. Оно, конечно, не привело к фатальной предопределенности, но в сочетании с рядом других факторов оказало самое негативное влияние на судьбу «третьей республики».

 

По поводу сравнительной прочности независимого статуса можно вспомнить понятие имитационной демократии, которое Фурман ввел в применении к постсоветскому пространству. Имитационность вообще типична для многих из этих государств – а для таких стран, как Армения, речь можно вести в том числе об имитационном суверенитете. Мировое сообщество, ведущие державы, влиятельные международные организации не считают правильным «замерять» степень суверенитета уже признанных государств и лишать их на основании таких «замеров» членского статуса. Утрата независимости де-факто и сохранение суверенного статуса, признанного де-юре мировым сообществом, слабо связаны между собой.  

 

 

Страх перед Турцией, достаточно реальный в 1915-1920 гг., когда она вела войну и боролась за выживание, сейчас — чисто мифологический и невротический. Как показали события 1991-1992 гг., стремящейся войти в Общий рынок Турции очень нужно армяно-турецкое сближение, и из факта чудовищного погрома, устроенного в 1915 г. находящимися в истерическом состоянии из-за неудач на фронтах и поддержки армянами Антанты младотурками никак не следует, что современная Турция — угроза Армении. Другое соседнее государство — Иран — при всей антимусульманской риторике армянских публицистов, неожиданно оказалось чуть ли не союзником Армении в армяно-азербайджанском конфликте. Но и российская революция 1988-1991 гг. — это не революция 1917 г., и шансов на возникновение аналога большевистской Красной Армии, способной повторить полузавоевание-полуосвобождение Армении, очень мало. Мир, в котором оказалась независимая Армения в 1991 г. значительно менее угрожающий, чем фантастический мир, порожденный невротическими страхами, связанными с переживаниями 1915 г., и менее угрожающий, чем реальный мир 1918 г. (Хотя одновременно этот мир и не оставляет возможности для реализации планов «Великой Армении»).

 

 

Напомним, что текст писался в 1992 году. Объяснение 1915 года «истерией» младотурок как-то очень уж близко подходит к объяснению карабахского движения коллективным «неврозом». При этом стоит отметить, что автор не приписывает «истерию» туркам, как народу, он говорит об истерии правящей партии, рассматривает ее как субъекта, ответственного за «чудовищный погром» 1915 года. Однако «поддержку Антанты» в первой мировой войне и коллективный «невроз» карабахского движения он приписывает вообще армянам.

В другой статье под названием «Карабахский конфликт: национальная драма и коммунальная склока» («Свободная мысль», 1994) Фурман пишет, что армянам очень легко было представить себе азербайджанцев

«…теми же самыми турками, которые устроили резню в 1915 году. (И это стало уж совсем просто, когда в обезумевшем, неожиданно для себя столкнувшемся с мощной армянской кампанией Азербайджане происходят сумгаитский, а затем и бакинский погромы и когда позже, чем армянское, и во многом как реакция на него, массовое националистическое движение в Азербайджане вновь принимает «тюркистскую» ориентацию)».

Опять пример объяснения через психологическую неадекватность. Но если армянская психологическая неадекватность по Фурману поддерживается и культивируется в течение долгих постгеноцидных десятилетий и направляется не совсем по адресу, то азербайджанская проявляется в виде вспышки мгновенной реакции. Картина, конечно, упрощенная, поскольку чувство взаимной враждебности после событий 1905-1906 и 1918-1920 гг. благополучно «перезимовало» под советским прессом с обеих сторон.

 

Вернемся к теме различия между двумя субъектами – младотурки предпринимают действия в ответ на действия армян. Перед нами очень существенный момент, который в одинаковой степени часто присутствует и в «обыденном сознании», и в публичном дискурсе, и в научных публикациях по отношению к негосударственным народам, народам со значительной диаспорой. Государство, правящая партия в значительной степени прикрывают народ или народы от ответственности: все негативное – военные поражения, агрессию, тоталитаризм, дискриминацию, террор и проч. не относят на счет народа/нации. В отсутствие государства даже при наличии политических организаций очень часто, говоря о политике, коллективную ответственность возлагали на евреев, ирландцев, поляков, армян, курдов, басков и т.д. На это и сегодня очень важно обращать внимание – и не только тогда, когда приписывается негативная ответственность, но и в случае приписывания со знаком плюс. Народ не является политическим субъектом даже в моменты наибольшего подъема и мобилизованности – такими субъектами могут быть институции, организации, формальные или неформальные структуры и группы, где вырабатываются решения и организуется претворение их в жизнь. Даже если отсутствует единое руководство движением, все равно нужно обращать внимание на отдельных лидеров, которые принимают решения, на руководящие группы, не впадая в иллюзию спонтанных действий огромного множества людей. Это не предрешает ответа на вопрос о коллективных моральных заслугах и коллективной моральной ответственности, который во многом зависит от степени поддержки, степени мобилизации. Но конкретных политических субъектов нельзя упускать из виду.

 

Практически все, кто писал о карабахском конфликте со стороны, стремились его дегероизировать. Кроме применения к конфликту терминологии психологической неадекватности, Фурман использует в упомянутой статье 1994 года классический для русской советской литературы образ бессмысленных склок – ссоры соседей по коммуналке:

«Это не «редукция» великого и романтического к прозаическому и низменному, ибо коммунальная склока – тоже трагедия, здесь также мучают друг друга люди, также обманывают друг друга и сами себя, здесь та же последовательность долго накапливаемого раздражения (не столько на соседа, сколько на всю судьбу, на всю тяжелую жизнь, своеобразным символом которой оказывается сосед), затем внезапной вспышки и наконец – долгих мучений, скрываемых от самих себя сожалений и поисков выхода из становящейся все более невыносимой ситуации. Борьба наций – «масштабнее» коммунальной склоки чисто физически, но отнюдь не «глубже», не «умнее», не «возвышенней». Она, если так можно выразиться, трагичнее количественно, а не качественно».

При взгляде со стороны рациональными обычно представляются конфликты между государствами, где совершенно ясны политические субъекты, где работают государственные институты, где войну ведут регулярные армии. Менее рациональными представляются революции, восстания, повстанческие движения, направленные против государства, возглавляемые структурированной политической силой, но при значительном элементе внешней спонтанности. И уж совсем иррациональными кажутся со стороны конфликты, где организационные структуры выглядят размытыми, плохо контролирующими ход событий, где часто нужно провести целое расследование, чтобы выявить все элементы и всю длину цепочки – от замысла отдельной акции к ее исполнению. В 1988-1991 годах карабахский конфликт при взгляде со стороны выглядел именно так в ряду других, менее масштабных «межнациональных конфликтов», «межнациональными столкновений», как их называли в годы «перестройки».

 

О том, что «стремящейся войти в «Общий рынок» Турции очень нужно армяно-турецкое сближение», о том, что «мир, в котором оказалась независимая Армения в 1991 г. значительно менее угрожающий…» нам легко судить уже с высоты прошедшего времени. В международной политике Турции со времен Ататюрка в целом и даже за последние 25 лет было множество разнообразных поворотов, особенно по отношению к соседним странам – Сирии, Греции, Ирану, Израилю. Нет оснований рассматривать примеры межгосударственного «сближения» в этом районе по образцу европейского примирения и сближения – например, между Францией и Германией после второй мировой войны. Особенно в случае резкой разницы в «весовых категориях».

 

 

И Армения сейчас — это не Армения 1918 г. При всей призрачности армянской государственности советского периода, Армянская ССР все же была «полугосударственным» образованием с четкими границами, с несомненным национальным лицом. В этом «полугосударстве» выросла мощная армянская интеллигенция и не менее мощная бюрократия. Несмотря на всю мощь и видимое господство армянской «невротической мифологии», в этой новой армянской элите, связанной не с диаспорой, а с самой Арменией, образованной, обладающей гарантированным статусом, постепенно и незаметно складывались новая, более «реалистическая» психология, глубоко отличная от психологии диаспоры и от психологии дашнакской политической элиты 1918-1920 гг. Как и все интеллигентски-бюрократические элиты союзных республик, она не могла не стремиться к большей власти, к большей независимости от Москвы, и это, диктуемое ее социальным положением и социальными интересами, стремление, в конечном счете, оказывается сильнее мифологических схем и даже — требований, диктуемых борьбой за Карабах.

 

 

Термин «элиты» употребляется в самых разных, часто противоречащих друг другу значениях. Нередко к элите относят тех, кто обладает определенными качествами - высоким интеллектом и творческим потенциалом («деятели науки и культуры», верхний слой интеллигенции). Считают даже, что интеллектуалам, обладающим наибольшими способностями,  должна принадлежать власть (см. меритократия). Часто под элитами понимаются привилегированные на данные момент слои общества вне зависимости от человеческих качеств каждого индивида. В социологии, как правило, относят к элитам прежде всего людей, которые активно участвуют в принятии политических решений, в управлении крупными финансово-экономическими ресурсами.

Для СССР понятие элиты имело свои особенности – управление экономикой здесь полностью принадлежало государству, а государство в свою очередь безальтернативно управлялось одной политической силой. Мало того, общество целенаправленно пытались сделать как можно более однородным. Хотя признавалось наличие советских народов, но республиканские коммунистические партии были всего лишь местными подразделениями единой КПСС, подчиненными строжайшей партийной дисциплине. Хотя признавалось различие между рабочим классом, колхозным крестьянством и интеллигенцией, но те же профсоюзы были просто одним из звеньев (рычагов) единой системы управления. Ни большие, ни малые сообщества не имели организаций для защиты своих прав и реализации своих специфических интересов. До начала «перестройки» неформальные, не санкционированные партией авторитеты на самом деле почти не имели возможности найти доступ к аудитории – публичная сфера находилась под жестким контролем. Сейчас трудно даже представить до какой степени отслеживались каждая строчка книг и статей, каждый кадр фильмов. Конечно, трудно было контролировать, например, запись и перезапись песен барда на магнитофоны, но пресечь его выступления было проще простого. Единичные «неформальные» авторитеты в 60-е, 70-е и первой половине 80-х были на самом деле отфильтрованы и допущены «сверху» по тем или иным соображениям. Поэтому понятие контрэлит, то есть элит, способных целенаправленно влиять на важные аспекты политико-экономической жизни страны через оппонирование власти или в обход нее, трудно применить к СССР.

Важнейшие черты советской системы управления помогает понять термин «номенклатура». В статье И. Валлерстайна и Г. Дерлугьяна «СССР — история одного падения», опубликованной в журнале «Эксперт» в 2012 году, советской элитой считается бюрократическая номенклатура. Авторы связывают кризис и распад СССР с сокращением командных полномочий верховной власти и расширением «степеней свободы» номенклатуры:

 

«Командная экономика требовала верховного командира. В его отсутствие бюрократические патологии всех видов быстро размножились. Государственный аппарат стал коррумпированным, фрагментированным системой покровительства, слепо инерционным и расточительным».

И далее:

«Советская экономика, однажды достигшая впечатляющих темпов экономического роста и технологических инноваций, начала замедляться именно тогда, когда Москва перестала быть «командной высотой», превратившись в место бюрократического лоббизма министерских и региональных тяжеловесов. Рассеивание центральной власти на олигархический по сути своей баланс интересов элит привело, говоря на жаргоне экономистов, к валовой неэффективности в выделении ресурсов и более мягкому «бюджетному ограничению», которое, в отличие от раннего героико-террористического периода, теперь вело к быстрому сокращению отдачи».

Советскую интеллигенцию авторы статьи не считают ни элитой, ни контрэлитой, говоря о ней, как об «источнике внутреннего давления» в послевоенный период.

«Это была советская интеллигенция — очень разнящийся по роду занятий и этническому происхождению класс образованных специалистов, которые тем не менее разделяли основное общее устремление: реформировать политическую и культурную структуру советского государства в соответствии со своей значительно возросшей долей и функциональной важностью в обществе. Потенциально это была сила для обновленного экономического динамизма на базе, как это тогда стали называть, научно-технической революции».

Однако с началом «перестройки» выяснилось, что

«…политические навыки и организационная сеть советской интеллигенции оставались очень ограниченными. Разумеется, было много символического активизма на публичной арене, вызванного гласностью и исходящего в основном от знаменитостей-интеллектуалов и журналистов, но этого было недостаточно, чтобы затронуть более широкие массы и получить их поддержку».

Авторы связывают распад СССР с «восстанием номенклатуры» в условиях нерешительности центральной власти:

«И тут номенклатурное большинство, до этого инертное и послушное, осмелилось действовать самостоятельно. Его отчаянные оборонительные действия трансформировались в опасные импровизации, направленные на выживание в краткосрочной перспективе. Разрушая давние советские табу, номенклатура развернула три стратегии, каждая из которых была взята из требований оппозиционных социальных движений. Это парламентские выборы, приватизация госпредприятий и национальный суверенитет. Поскольку во многих случаях номенклатура еще контролировала государственные организационные ресурсы и экономические активы на уровне их текущей административной юрисдикции, она могла использовать выборы для продвижения себя в спикеры или президенты, приватизацию — для самообогащения, национальный суверенитет — для того чтобы защитить себя от чисток, идущих из Москвы, и обуздывать неоперившиеся гражданские общества, спонсируемые местной интеллигенцией» (конец цитаты).

 

В национальных движениях часто усматривают прежде всего инициативу местных элит, которых не устраивает контроль из Центра, которым хочется больше власти и больше возможностей. Или, на худой конец, видят в таких движениях стремление контрэлит занять место старой элиты. Этот фактор в той или иной степени, безусловно, присутствует в национальных и национально-освободительных движениях, но, на наш взгляд, в самой разной степени.  Если говорить об СССР, такая картина не была в равной степени характерна для всей страны. В Центральной Азии она однозначнее определяет события в Казахстане, Туркмении и Узбекистане, чем в Киргизии и, особенно, в Таджикистане. Она гораздо больше соответствует событиям в России, чем в Прибалтике, в Украине, чем в Беларуси, в Азербайджане, чем в Армении.

Во многих случаях имело бы смысл провести разделение номенклатуры на партийно-государственный «актив» и хозяйственный «актив» – людей связанных с экономикой, от соответствующих министров и их заместителей до директоров крупных предприятий. В первом случае представителям номенклатуры, как правило, нужно было вовремя совершить резкий и рискованный политический поворот – он легче удавался отдельным личностям, таким как Ельцин, Шеварднадзе, Кравчук, чем значительным группам номенклатуры. Во втором случае не только отдельные лица, такие, как Виктор Черномырдин, могли попасть на вершины власти, но и в целом вся эта часть номенклатуры оказалась в достаточно выгодном положении при внедрении «сверху» элементов рыночной экономики.

Кроме того, представляется важным временной фактор. Номенклатуру в республиках подбирали отнюдь не по таким качествам, как способность брать на себя ответственность и делать выбор в критические моменты. Есть много свидетельств о том, что до определенного времени номенклатура в республиках делилась на две части, каждая из которых была по своему лояльна Центру. Одна по привычке сохраняла лояльность первому лицу - Горбачеву - и провозглашенному им курсу реформ, хотя плохо понимала, как далеко эти реформы могут зайти. Другая сохраняла лояльность привычным ценностям, относилось к "перестройке" с такой же опаской, с какой большинство номенклатуры относилось к разоблачениям сталинизма на ХХ съезде КПСС, поддерживала консерваторов в руководстве страны, тоже плохо понимая, как далеко могут зайти консерваторы. 

Однако с какого-то момента, стало накапливаться слишком много свидетельств того, что борьба в Центре идет не столько между, как тогда говорили, «перестроечными» и «антиперестроечными» силами, сколько между двумя силами, которые с разными целями способствуют раскрутке кризисных процессов, особенно на периферии. Одна сила делает это для перехода к жесткой командной системе управления. Другая делает ставку на переформатирование СССР, освобождение Москвы от непосильного бремени социального обеспечения республик, с тем чтобы суверенная Россия могла унаследовать статус мировой держав, став современным, динамичным государством, а большая часть республик (за исключением Прибалтики) оказались бы номинально суверенными, но с неизбежностью – в сфере влияния новой державы. Руководящая роль на этом переформатированном пространстве перешла бы от союзного Центра к руководству России, в результате баланс выгод и обязательств России при таком новом лидерстве был бы положительным в отличие от баланса РСФСР в Советском Союзе. Этот достаточно рациональный с точки зрения интересов России и ориентированный в будущее проект имел гораздо больше шансов на успех.

Проект горбачевского «реформированного Союза» номенклатуру более чем устраивал – с одной стороны она получала гораздо больше свободы, с другой – некоторую защиту своей власти на местах Центром, с одной стороны сохранялось в том или ином виде единое финансово-экономическое пространство, с другой – элементы рыночной экономики могли дать немыслимые ранее возможности личного обогащения. Но горбачевский проект провалился именно в Центре, где он не устроил ни одну из двух сторон.

После провала переворота ГКЧП, власть перехватила вторая сторона. Если простым гражданам могла быть непонятна суть произошедшего, то номенклатуре, которая имела больше информации, стало ясно, что победил вариант переформатирования и раздела союзного государства - компартия потеряет власть, экономика станет полностью рыночной. Союзный «Центр» потерял всякое реальное значение, а новый, российский «Центр»поддержит только то и только тех, что/кто будет соответствовать этому направлению.

Таким образом нам представляется, что «восстание номенклатуры» имело место именно в Центре, где она была гораздо более квалифицированной, где было сосредоточено управление силовыми структурами и экономикой в масштабах всей страны. А республиканская номенклатура, как и всегда в истории СССР, пассивно следовала за эволюцией Центра, потому что больше ничего не умела. Поддержала «перестройку», поддержала бы ГКЧП, если бы Комитет удержал власть, поддержала проект переформатирования союзного государства через раздел и суверенизацию, потому что его номенклатурные сторонники одержали в Центре победу.   

Кроме того, на наш взгляд, немалая часть номенклатурных кругов, стоявших в Центре за проектом суверенизации России, преследовала далеко не только свои узкокорыстные цели. Работа в Центре – совсем другой уровень ответственности, чем работа на республиканской периферии, где важно правильно понимать сигналы сверху и правильно отчитываться. Это действительно государственный уровень ответственности, причем уровень сверхдержавы, и такой уровень не может не формировать соответствующего мышления. Кроме того они прекрасно понимали, что потеря статуса великой державы будет и потерей их статуса, коллективного и индивидуального. Проект был государственническим по отношению к России, а вот катастрофическое его исполнение в 90-х годах – это уже другая история. 

 

Что касается национальной интеллигенции в республиках, она еще в меньшей степени, чем номенклатура, была готова к политической деятельности и, тем более, государственному строительству. Если во времена индустриализации, войны, послевоенного восстановления технические специалисты (большинство интеллигенции) были в СССР привилегированной прослойкой, то огромное перепроизводство людей с высшим образованием привело к полной девальвации статуса интеллигенции в 70-80-х.

Фурман говорит об «интеллигентски-бюрократических» элитах через черточку, как о некоем целом. В статье Валлерстайна и Дерлугьяна указывается, что номенклатура видела в интеллигенции главную угрозу. Нам представляется, что этот антагонизм в «эпоху перестройки» только возрос.

На контрэлиту советская интеллигенция никак не тянула. Она могла верить и часто верила в «очищение» социализма, в «социализм с человеческим лицом», в «возвращение к заветам Ильича», эта вера могла причудливым образом соединяться с элементами национализма, а в таких республиках, как Армения, еще и с верой в «старшего брата». Союз с местным «начальством» тоже был исключен – в 70-80-е его, за редкими исключениями в виде отдельных фигур, все больше обвиняли в некомпетентности, коррумпированности (по тогдашним меркам), карьеризме за счет игнорировании интересов республики.

В условиях крепкой центральной власти и более или менее стабильной экономики интеллигенция достаточно долго продолжала бы рассказывать на кухнях политические анекдоты, а республиканский партийно-хозяйственный актив рьяно проводить в жизнь любые продиктованные «сверху» кампании.

 

 

Если вначале идея независимости выдвигается немногими диссидентами (прежде всего П. Айрикяном), то постепенно к ней переходит и возникшее из Комитета «Карабах» Армянское общенациональное движение (АОД) во главе с Л. Тер-Петросяном, пришедшее к власти на первых свободных выборах, на сторону которого, как это происходит с аналогичными движениями в других республиках, постепенно переходит основная масса местной элиты. И если в 1988-1989 гг. голос этой элиты тонул в общеармянском хоре, требующем Миацума, то по мере движения к независимости он становится слышен все более отчетливо. И требует он уже не Миацума, а прежде всего — стабилизации положения независимой Армении, от которой неотделима стабилизация ее собственного положения.

Российская пресса за шумом карабахского конфликта «пропустила» глубочайшее изменение, происшедшее в идеологии АОД, борьба которого за власть и независимость сопровождалась изживанием (и довольно быстрым) глубиной национальной мифологии. Между тем сами АОДовские лидеры, и прежде всего Л. Тер-Петросян, склонны преуменьшать революционность значения этих изменений.

Л. Тер-Петросян говорит: «Объективным является то, что трудно нашему народу, в течение 70 лет вскормленному на одной психологии, сегодня внутренне совершить крутой поворот и допустить возможность нашего диалога с Турцией... Я думаю, что самое большое достижение, самая большая революция в нашем политическом мышлении, чего мы достигли в течение последних лет, — это отказ от пустой мысли надеяться на другого, на покровительство третьего государства. В течение 300 лет политическая мысль армянского народа отравлялась ошибочной идеей о том, что крупные державы — иногда Западной Европы, и, как правило, Россия — должны осуществить наши национальные задачи...» (Голос Армении. — 1990. — 25 ноября. – Прим. авт.). В интервью «Независимой газете» он говорит: «Мы отказались от идеи ориентации, на которой почти 300 лет основывалась политическая мысль Армении... Конечно, оппозиция до сих пор обвиняет нас в национальном предательстве, но мне кажется, психологические барьеры преодолены...» (Независимая газета. — 1992. — 13 августа. – Прим. авт.).

Д. Шахназарян, член правления АОД, так характеризует задачу: «Движение взяло на себя тяжелую миссию — переориентировать политику Армении на реальность». Это армянское «новое мышление» и соответствующие ему действия, прежде всего, диалог с Турцией, вызывают, естественно, бешеную оппозицию. Против Тер-Петросяна — вся мощь трехсотлетней мифологии, вся мощь армянского «комплекса национально-государственной неполноценности» и вся история карабахского движения, возникшего отнюдь не как движение за независимость, все свои расчеты строившего на давлении на Москву, на Центр. При этом объединяются самые разные силы, воплощающие разные аспекты этого армянского традиционного мышления.

Это, во-первых, вернувшиеся в 1990 г. в Армению и создавшие здесь свои отделения партии диаспоры — прежде на селе (дашнаки) — с их страстным антитюркизмом и традиционной политической опорой на Россию. (Только догматизм большевиков сделал «антисоветчиков» из дашнаков, лидер которых писал в 1924 г.: «Разрушить Советскую власть... означает разрушить и Армению. Каждая попытка в этом отношении — измена по отношению к Родине» (О. Качазнуни. Открытое письмо г-ну Z-ну // Голос Армении. — 1990. — 18 ноября. – Прим. авт.). Лидер дашнаков Г. Марухян в своем первом интервью армянской прессе говорил: «Хотелось бы сообщить господину Горбачеву, что стержневым принципом нашей политики в Армении является поощрение арцакского движения в политически зрелом направлении, которое исключает антисоветские и антирусские настроения» (Э. Оганесян. Указ. соч. — С. 679. – Прим. авт.). А Э. Оганесян говорит: «...Если сегодня Армения вдруг станет независимой страной, то это не будет означать того, что русские подарили нам свободу. Напротив - это будет означать, что русские подарили нас Турции» (Голос Армении. — 1990. — 24 мая. – Прим. авт.). И так как перехватить инициативу у АОД и добиться власти дашнакам не удается (это удалось лишь в Карабахе, где реальность наиболее близка к дашнакскому мифу), и Армения устремляется к независимости, дашнаки первыми переходят в решительную оппозицию.

Во-вторых, это партийные функционеры КПСС, не нашедшие по тем или иным причинам места в АОД и использовавшие карабахское движение для того, чтобы помешать Армении выйти из СССР, сохранить максимальные связи с Москвой, что означает для них — сохранить свою роль, свое влияние. «Руководствуясь национальными целями, в первую очередь проблемой Арцаха, мы должны сохранить Союз Суверенных государств», — говорил А. Саркисян на пресс-конференции в ЦК КПА (Голос Армении. — 1991. — 1 февраля. – Прим. авт.). «Актуальна ли сегодня проблема Карабаха и считает ли Республика Армения эту проблему своей или нет? На деле — нет... Эти политические силы пришли к власти, размахивая знаменем признания геноцида 1915 г., но сегодня, даже не спрашивая мнение всего армянского народа, они как бы предали эту общенациональную проблему во имя установления экономических связей с Турцией... Кто сказал, что политическая независимость — гарантия независимости в целом?» (Голос Армении. — 1991. — 1 мая. – Прим. авт.) — отмечал С. Погосян на III этапе XIX съезда КПА.

Естественно, что происходит смычка этих двух, ранее относительно враждебных, но воплощающих в целом общую ментальность, ее разные аспекты сил, тем более, что у идеологии дашнаков сохраняется законсервированный, унаследованный из прошлого «социализм», противоречащий прокапиталистическим тенденциям АОДовской верхушки. (Как несколько наивно пишет Э. Оганесян, «лучше всего ... — «национал-социализм».., не оскверни это сочетание Гитлер, оно вполне могло бы соответствовать идеалам дашнакской партии» (Э. Оганесян. Указ. соч. — С. 524. – Прим. авт.). Идеологическое сближение дашнаков и коммунистов имело и свой «кагэбэшный» аспект, впоследствии использованный против дашнаков Л. Тер-Петросяном.

К этим двум силам примыкают некоторые московские армянские деятели, чье влияние также зависит от их роли посредников между Москвой и Арменией. В наиболее острой и даже гротескной форме (вообще характерной для его публикаций с сильным патологическим оттенком) их настроение выражает 3. Балоян в «Открытом письме Б. Ельцину»: «Именно сейчас, когда Россия стоит перед выбором пути к реальному спасению, христианский Карабах,., будет продолжать борьбу за свое выживание как части исторической Армении, вошедшей в состав России, как надежный форпост... Нет карабахского вопроса как такового, он давно решен и скреплен кровью русских и армян. Скорее, есть вопрос Азербайджана, который был искусственно образован как буферное тюркоязычное административное деление» ( Голос Армении. — 1991. — 16 февраля. – Прим. авт.).

Весь этот разношерстный блок — промосковский, прорусский. Но эта «прорусскость» весьма специфична. Этот блок готов поддерживать любое российское правительство в расчете на то, что Россия «вернется на Кавказ», «накажет» Азербайджан, защитит от Турции и вообще поможет своему «историческому союзнику».

Э. Оганесян пишет: «Мы должны отказаться от всех тех шагов, которые противоречат русскому государственному интересу, независимо от того, кто представляет эти интересы — царь-батюшка, националисты, демократы или коммунисты» (Э. Оганесян. Век борьбы. — С. 684. – Прим. авт.). Эта «прорусскость» — другая сторона болезненного, агрессивного, но исполненного неверия в собственные силы «комплекса неполноценности» и стремящегося действовать через других, чужими руками, национализма.

Между этими «прорусскими» силами и АОД разворачивается жестокая борьба. И это — не борьба «прорусской» и «протурецкой» ориентации, не борьба между ориентацией на меньшую самостоятельность, но с возможностью расширения территории и реванша и ориентацией на отказ от реванша и экспансии, но за достижение полной независимости. Это — нечто большее. Это борьба новой, сложившейся в Армении элиты за полноту власти с элитой диаспоры, в том числе и российской. Это борьба новой, более реалистической, «нормальной» государственной философии с мифологией, переживанием травм прошлого и «комплексом неполноценности». Это — борьба реальности с мифом. И поскольку обретение Арменией независимости, ее столкновение «один на один» с миром — это по сути своей столкновение с реальностью, выход из состояния «аутических» фантазий, победа в этой борьбе скорее всего будет за АОД, во всяком случае, за воплощаемой им тенденцией.

 

 

Сегодня крайне интересно читать эти оценки 1992 года, которые полностью соответствовали саморепрезентации тогдашнего армянского руководства. АОД и Левон Тер-Петросян представлялись автору сторонниками реализма против авантюризма, государственнического подхода против «мифологии» и «комплексов неполноценности», компромисса против войны, интересов граждан РА против диаспорной идеологии, независимости против ориентации на внешние силы.

Здесь не место обсуждать большую и важную для армянской аудитории тему АОД и ее руководства, приведем только гораздо более позднюю цитату Фурмана - в своем интервью 2008 года по поводу «оранжевых революций» Фурман обратился к важной для себя теме «имитационных демократий» на постсоветском пространстве, в том числе к событиям этого года в Армении:

«Тер-Петросян принадлежит к интеллектуальной элите Армении. Он – неизмеримо культурнее других постсоветских руководителей девяностых.  Но, несмотря на всю свою культуру, насколько я понимаю, он шёл по пути создания имитационно-демократического режима, принципиально не отличающегося от режимов, во главе которых стояли значительно менее культурные люди, вроде нашего Ельцина.

Возникновение такого режима, превращение демократии в её имитацию, зависит не столько от того, какой человек во главе страны, сколько от того, насколько страна готова к демократии. Если эта готовность недостаточна, если, скажем, на идейно–декларативном уровне все за демократию, но при этом готовы на всякие фальсификации и преследование оппонентов, чтобы остаться у власти, если в обществе нет необходимого уровня честности и законопослушности —  демократия сама собой превращается в имитационную. Тер-Петросян, например, запретил ряд сильных оппозиционных партий, выборы при нём, несомненно, подтасовывались».

 

 

Мы сравнивали армянскую и еврейскую истории. И, возможно, как для евреев создание Израиля сыграло громадную «терапевтическую» роль, «нормализовав» национальное самосознание, так и для армян достижение независимости сыграет аналогичную роль, и в XXI век Армения войдет «нормальной» страной, членом мирового сообщества, имеющей спокойные отношения соседями.

Карабахская война продолжается, унося все новые и новые жертвы. При всех революционных изменениях в своей политике и политической философии, Л. Тер-Петросян слишком скован и грузом прошлого (все же начинал он как борец за Карабах), и грузом настоящего: Карабах, в котором у власти стоят дашнаки, далеко не полностью подчиняется ему. И вообще он должен считаться с мощной оппозицией, чтобы пойти сейчас на какие-то реальные шаги к миру, признав, что Карабах — часть Азербайджана. Тем не менее, карабахская война все более ощущается в Армении как путы, унаследованные от прошлого и мешающие строительству «нормального государства». Почти несомненно, что скоро поиски выхода из карабахского тупика станут особенно интенсивны. При этом формула мира, очевидно, будет заключаться в признании Карабаха частью Азербайджана и выдаче дополнительных международных гарантий прав карабахских армян. Это будет практически та же самая формула, которую в 1988 г. безуспешно предлагал М.С. Горбачев. Но между 1988 г. и 1993 г. стоят изгнание всех армян из Азербайджана (кроме Карабаха) и азербайджанцев из Армении, погромы и зверства, Сумгаит и Ходжалы, разрушение экономик обеих стран (армянской в большей степени), немыслимые страдания сотен тысяч людей. Возникает естественный вопрос: нужно ли все это было, чтобы придти к тому же, чего спокойно можно было добиться четыре года назад?

И все же, как это ни печально признать, очевидно, четко сказать «нет» нельзя, нельзя ценой всех этих страданий совершать глубокие изменения в психологии народа. Распад СССР, принеся народам массу страданий, одновременно означал оздоровляющее «столкновение с реальностью» во всех ее аспектах — политическом, экономическом и др.. Может быть, армянам, как никакому другому народу СССР, это «столкновение с реальностью», которую могла дать лишь независимость, исчезновение «Центра», на который можно сваливать свои беды и неудачи, за которого можно прятаться», умолять его о помощи и т.д., было психологически необходимо.

Весь этот страшный путь, проделанный армянским народом за последние годы, был путем к этой реальности, путем изживания мифологического, «аутического» и невротического сознания. И если в дальнейшем будет существовать независимая Армения (пусть не «Великая» — ведь реальное величие народа очень мало связано с величиной занимаемой им территории), мирно живущая со своими соседями, избавившаяся от невротических кошмаров и грез, то можно сказать, что, как ни велики и ни бессмысленны с чисто рациональной точки зрения перенесенные за эти годы людские страдания, они не пропали зря. И не только для Армении, но и для всех народов этого региона, и для России. Ибо реальные интересы демократической России в Закавказье — это отнюдь не бессмысленное возобновление экспансии на Юг, при опоре на Армению, что предлагает России дашнакско-коммунистическая армянская оппозиция и ее приверженцы в Москве.

 

 

Обратим внимание, как четко руководство Армении следовало тогдашней российской схеме. Ельцин и его сподвижники спекулировали «красно-коричневой» угрозой, то есть угрозой нового «нерушимого блока» коммунистов и ультранационалистов против новой демократической власти. Ровно такой же угрозой – конечно, в большей степени националистической, чем коммунистической – спекулировало руководство РА.

 

 

Интересы заключаются только в одном — в мире, демократическом правопорядке и процветании народов Закавказья. Демократической России в Закавказье нужно одно — иметь нормальных демократических соседей, в том числе и демократическую Армению.

 

 

Позднее Фурман будет применять слово демократия к постсоветскому пространству с прибавлением эпитета "имитационная", причем будет оценивать эту имитационность, как достаточно закономерную. Но в 1992 году такое заключение еще было возможным.

 

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...