aD MARGINEM

ПРЕДАТЕЛЬСТВО АРМЕНИИ -2

 

 

Глава из книги

Carl Eric Bechhofer Roberts “in Denikin's Russia and the Caucasus, 1919-1920” (1921)

перевод © Самвел Меликсетян

 

Окончание. Начало см. здесь 

 

От президента (имеется в виду премьер-министр Хатисян. – Прим. ред.) я направился через дорогу к военному министерству. Различные департаменты размещались в зданиях, не слишком приспособленных к своим новым функциям, раньше там, видимо, находились суд и прочие учреждения российского режима. Я попросил встречи с военным министром генералом Араратовым. Старый специалист по артиллерии в российской армии, он был прикомандирован к румынам, когда вспыхнула русская революция. Когда большевики пришли к власти, он, как и многие российские армяне, вспомнил о своей стране и вернулся на Кавказ, чтобы служить ей (7). Трудно было бы ошибиться и не заметить с первого взгляда в генерале веселого и честного солдата и, я уверен, самого умелого. В Эривани было известно, что атмосфера политики ему неприятна, и он хотел бы покинуть ее, если бы смог сделать это, не нарушив свой долг перед Арменией.

Я спросил его, как обстоят дела с Арменией.

“Очень трудно, - сказал он, -  попытаться дать вам ясное представление о нынешнем состоянии дел в Армении. О нашем народе могу сказать, что на него можно положиться. Чего нельзя сказать о некоторых из наших соседей. Но сейчас мы очень устали. Уже третье лето мы удерживаем турецкую границу, которую до войны русские охраняли при помощи специальных казачьих и других частей. Курды уже начали нападать на наши деревни, и, как только снег растает, мы снова столкнемся с ними”.

Он не стремился изобразить положение лучшим, чем оно было на самом деле.

“Мы призвали каждого от 20 до 25 лет и более, на деле же забираем в армию практически каждого, кого можем ухватить, от 20 до 30 и даже до 32 лет, если только он не находится на другой государственной службе. Дезертирство - обычное дело. Конечно это так, чего же ожидать? Тем не менее, могу сказать, что наша армия имеет, как минимум, численность в 20 тыс. человек. Некоторые из солдат очень хороши, другие - не настолько,  недавняя эпидемия гриппа унесла жизни тысяч из них”.

Генерал Араратов особенно хвалил британских офицеров, находившихся с армянскими войсками во время британской оккупации Закавказья, хотя и жаловался на противоречивость нашей политики по отношению к Армении.

Я спросил генерала о том, что он думает о превращении Батума в нейтральный порт. Он ответил, что это решение удовлетворило бы нужды Армении.  Если Батум передадут какой-либо другой закавказской стране, это станет последней каплей для Армянской республики, которая едва ли сможет выжить. На другой мой вопрос Араратов ответил, что в будущем Армения относилась бы к России с осторожностью, но не враждебно. Он напомнил мне, что из кавказских республик только армяне вели себя порядочно по отношению к лояльным русским. Русские офицеры служили в армянском штабе, русские профессора были приглашены читать лекции в Армянском университете; злоба и мелкая тирания, которую другие республики демонстрировали при каждой возможности, практически полностью отсутствовали в Армении. Могу подтвердить, что это было правдой.

“Наконец,-  сказал он, - есть одна вещь, которую вы, англичане, должны знать. Помните, что сейчас я говорю не как военный министр, но как старый солдат и армянин. Вы, европейские державы, должны крепко держать нас, азиатов, в узде! Не терпите от нас никаких глупостей! Это будет лучше для и для нас, и для вас в долгосрочной перспективе.”

От военного министра я спустился вниз к генералу Назарбекову, главнокомандующему Армянской армией.  Как и Араратов, он был из старой российской армии и, подобно ему, своим видом внушал доверие и симпатию. Я редко встречал столь обаятельного человека. Несмотря на свой возраст и старые раны, он все еще пытался служить делу, которое ему казалось правым. Жаждущий мира, он сожалел о кровопролитии, которое продолжалось в Закавказье и будет продолжаться до тех пор, пока проблемы не удастся урегулировать. Он сказал мне, что тяжело переносит потери молодых жизней. В целом, он представлял собой лучший тип российских армян.

“Зачем скрывать правду?- сказал он. - Наши люди измотаны, они сражаются вот уже шесть лет без передышки. Ныне они почти что раздеты. У них нет винтовок, годных для имеющихся патронов и нет патронов для наличных винтовок. Следовательно, сильно распространено дезертирство. В конечном счете, как мы вообще можем узнать, кто является солдатом, а кто нет, если большая часть нашей армии не имеет даже формы?  Единственное, что у них есть - сапоги. Когда я здесь гуляю по улицам, я не знаю, кто из прохожих мои солдаты, пока они не отдают мне честь. Что касается тех, кто не отдает честь, не могу же я постоянно смотреть на их обувь, чтобы определить, солдаты они или нет”.

“Все знают, что происходит в этой части света. Большевики и турки пытаются объединиться против британцев в Персии и Индии. Да, они уже начинают раскрывать свои карты. Я полагаю, турки в Эрзуруме скоро начнут наступление на Карс. И большевики также начинают продвижение на юг”.

 

 

Эти слова Назарбекова показывают, насколько ясным было уже в апреле 1920 года понимание общей картины и предвидение ближайших событий. Естественно, если это было ясно в Ереване, то в Лондоне имперские службы и министерства получали и обрабатывали несравнимо больший объем информации. Для них ситуация выглядела еще яснее. Проблема, однако, состояла в том, что Британия, будучи среди победителей в Первой и Второй мировых войнах из обеих вышла ослабленной, не готовой действовать с позиции силы, с трудом справляющейся с огромным числом проблем, требующих решения в Европе и мире. 

 

 

Он пожал плечами. “Когда же все это закончится? Когда мы снова обретем мир? Я старик, но ради молодых я хотел бы снова увидеть мир при своей жизни!”

 

На следующий день всего за два часа удалось добраться на автомобиле до игдирского фронта. Наша компания состояла из американского офицера Красного Креста, которому и принадлежала машина, капитана Грейси и меня. По пути мы проехали через духовный центр Армении, село Эчмиадзин, где находится резиденция католикоса, Папы всех армян. Я спросил капитана Грейси, может ли он попытаться устроить мне интервью с католикосом, и он обещал сделает все возможное. Вся дорога от Эчмиадзина до Игдира представляла собой однообразную вереницу опустошенных деревень. Глинобитные дома в развалинах, поля не обработаны, повсюду запустение и разруха. Это были как армянские деревни, так и татарские, но, разумеется, армянские пострадали сильнее. Во время татарских и турецких вторжений нападению подвергались только армянские деревни. Когда армяне изгнали захватчиков, они, естественно, предпочитали изгонять людей, а не разорять свою собственную страну разрушая деревни. Однако, часто случалось, что армянские крестьяне, возвращаясь в свои разрушенные дома, страшно мстили ближайшим татарским поселениям. Но было бы абсолютно несправедливо винить в равной степени тех и других. Равенства не было ни в намерениях, ни в действиях. Любой, кто был на оспариваемых территориях, мог своими глазами увидеть, что  за каждую татарскую деревню, разрушенную армянами, часто в качестве мести за резню, как минимум полдюжины армянских деревень были уничтожены захватчиками. Соотношение сил турок и борющегося армянского государства слишком хорошо показывают, кто, скорее всего, является агрессором.

Наконец, мы прибыли в Игдир, достаточно большую деревню, которая все еще сохраняла признаки жизни. Перед скромным домом мы были встречены группой солдат с военным оркестром. Нас вышел поприветствовать человек, который привлек бы внимание при любых обстоятельствах. Он был одет в полувоенную форму с казачьей папахой. Ярко-голубые глаза, обвисшие усы, большая копна волос и приветливая улыбка - это был Сепух, известный партизанский командир, друг и коллега Андраника.

25 лет назад Сепух был сапожником в деревне недалеко от Эрзинджана в Восточной Анатолии. Однажды группа турецких солдат ворвалась в село, вырезая и грабя армян. По той или иной причине сам Сепух спасся, но его братьев и сестер замучили до смерти у него перед глазами. Следует отметить, что они не совершали никакого преступления, чтобы навлечь на себя подобное отношение турецких правителей. Когда турки ушли из села, Сепух, тогда двадцатилетний юноша, поклялся убивать каждого турка, который ему встретится, как врага армянского народа. Поднявшись в горы и собрав вокруг себя обездоленных соотечественников, он вскоре доказал, что является прирожденным гением партизанской войны. Он стал известным за свои действия против турок в окрестностях Муша и Эрзинджана. Теперь, когда Армения вновь стала государством (had become a nation again), он служил в ее армии, воюя против своих прежних врагов турок и их приспешников - курдов и татар. Он сказал мне, что 19 августа 1920 года исполнится 25 лет с того момента, как он начал свою борьбу с турками.

Он сердечно приветствовал Грейси, который был его старым другом, и пригласил нас в дом, где остановился на постой. Мы пили местный коньяк и ели яйца, сыр и хлеб. Сепух извинился за вполне ожидаемую скудость трапезы. Он плохо владел русским, и большая часть беседы шла на турецком языке - Грейси выступал переводчиком.

Он показал нам свои позиции на карте.

“На этом фронте могут служить только местные. - сказал он, - Если мы призовем людей из Эривани, они сразу заболеют гриппом и малярией”.

Он добавил, что никогда в жизни не был столь же горд своими бойцами, как сейчас.

”Если бы английским или американским войскам пришлось бы сражаться в тех же условиях, что и этим людям, они бы давно стали большевиками”.

Генерал рассказал о том, что послужило причиной открытия боевых действий на этом участке фронта. Он отправил курдам окружающих деревень послание: там он писал “У нас было достаточно кровопролития” и просил прислать делегатов для переговоров. Сепух обещал принять их со всей учтивостью; их должны были встретить оркестр и банкет, переговоры должны были пройти спокойно, за линией огня. Он дал им пять дней, чтобы принять его предложение. Но прошло много дней без ответа, затем курды атаковали его позиции. Он контратаковал и изгнал их из своих деревень. Это был рассказ Сепуха, вполне возможно, что от курдов можно было услышать иную историю. Весь этот инцидент - мелочь в долгой истории агонии Армении; взял ли Сепух в данном случае инициативу на себя или, как он утверждал, подвергся атаке, не имеет значения. Когда вы удерживаете столицу своего государства, имея 250 человек на фронте в несколько миль, вы склонны игнорировать строгие правила войны, особенно когда ваши противники их не соблюдают.

Вместе с Сепухом мы выехали верхом на позиции. Небольшие лошади, на которых мы ехали, с трудом переносили наш вес; они тоже страдали от голода по всей стране. Мы прибыли в деревню, где стояла вся артиллерия Сепуха - две небольшие пушки. Он познакомил нас с некоторыми молодыми армянскими офицерами, которые несли службу во время Мировой войны в русской армии; были здесь и те, кто раньше служил по призыву в турецкой армии. Группа гражданских лиц собралась возле угла глиняной стены. Сепух призвал их встать на помощь и до последнего защищать свою деревню от врага. Мужчины слушали, держа шапки в руках, и обещали стоять твердо.

Мы прошли через пост, тщательно вычищенный, как и все, что находилось под контролем Сепуха. Я заметил, что команды отдавались на русском языке, который, между прочим, является официальным в армянском военном министерстве; большая часть солдат служила в русских армиях, часто на германском фронте. Эти армяне были красивыми, высокими солдатами с прямой осанкой, я никогда не видел солдат с лучшим телосложением. Многие из них были добровольцами.

На обратном пути к своей машине, мы постарались воодушевить Сепуха надеждой на помощь союзников. Он грустно улыбнулся и сказал: “В течение 20 лет я слышу о том, что союзники собираются помочь армянскому народу. Но вы только помогли нам уменьшиться на миллион человек”.

Он сказал это без всякого следа злости, но как человек, который из горького опыта потерял всякую надежду на наши обещания. Я слышал разговоры о том, что армяне - неблагодарные  люди, но трудно понять, за что же они должны быть благодарны.

 

 

Время посещения К.Э. Бехофером Робертсом Армении, было одним из наиболее трудных в истории страны. В мае-июне предыдущего 1919 года при помощи англичан был установлен контроль над Карсской областью и всей Араратской долиной южнее Еревана, в том числе и Нахиджеваном. Однако с уходом англичан в июле 1919 года вспыхнуло восстание местного мусульманского населения, которое возглавлял Халил бей, дядя Энвера, и в ходе которого контроль над территориями к югу от Еревана был потерян, за исключением некоторых армянских анклавов, вроде Камарлу (Арташат). Даже иностранные миссии, направлявшиеся в Ереван, попадали по дороге под обстрел повстанцев- так было с миссией Харборда, автомобили которой попали под ружейный обстрел по пути к Еревану, а один из американских офицеров и вовсе был ранен. С наступлением зимы, несмотря на некоторые локальные успехи армянской стороны, боевые действия стихли, однако с начала 1920 года вспыхнули новые восстания в Зарушате, вспыхнуло восстание армян в Карабахе, которое обернулось Шушинской резней и угрозой широкомасштабной войны с Азербайджаном, возобновились нападения курдов в Сурмалу и т.д. Именно сюда- к подножию Арарата был направлен Сепух и за короткое время ему удалось частью силой, частью уговорами склонить десятки курдских деревень признать суверенитет Армянской республики уже к середине марта. Сразу после описываемых событий (апрель 1920 г.) вспыхнуло так называемое Майское восстание - попытка государственного переворота, предпринятая армянскими большевиками с целью советизации Армении. Оно стало неожиданностью для армянского руководства и привело, по сути, ко второму государственному перевороту - смещению “умеренного” Хатисяна собранием центрального бюро Дашнакцутюн, о чем сам Хатисян был уведомлен только на следующее утро - 5 мая. Именно Сепух был направлен в Александрополь на подавление восстания, что и сделал довольно быстро и практически без потерь. Далее его отряд перешел к подавлению восстания большевиков в Тавуше - “воротах Армении”, откуда и делались главные попытки советизации. По этой причине в советской историографии имя Сепуха стало нарицательным, а сам Сепух- чуть ли не главным выразителем образа “дашнакского хмбапета”- невежественного, жестокого и ограниченного националиста. При этом, Сепух, как и в целом выходцы из западной Армении, до падения республики оставались наиболее преданными последователями идее независимой армянской государственности и именно в этой среде большевистская пропаганда оказалась безрезультатной. По этой причине в последующем, уже в период армяно-турецкой войны, когда большая часть армии развалилась и была деморализована большевистской пропагандой еще до начала широкомасштабных боевых действий, именно части Сепуха оставались одним из наиболее боеспособных за весь период войны (наряду с силами Дро на сурмалинском фронте) и на левом фланге Карсского фронта удержались дольше остальных.

 

 

На следующий день я убедил своего друга, англичанина, с которым познакомился в Ростове и Новороссийске и который теперь служил  в американском Красном Кресте в Эривани, отвезти меня на своей машине на другой местный фронт в Камарлу, примерно в 18 милях к югу от столицы. Здесь мы нашли армян гораздо менее довольными, нежели под начальством Сепуха. Они были явно истощены и встретили нас без малейшего дружелюбия, “сытые по горло” английскими друзьями. На них были практически лохмотья, надлежащие медикаменты отсутствовали. Выходя из последней деревни по направлению к фронту, мы наткнулись на солдата, раненого в живот, корчащегося на пути к врачу. Он был весь в крови, и красный след показывал, где он полз перед этим. Армянский офицер, менее угрюмый, нежели остальные, немного поговорил со мной в деревне. Он сказал, что он не может понять, почему грузинам и азербайджанцам, двум “уродливым сестрам” (из сказки о Золушке. – Прим. ред.) по Закавказью, разрешается брать себе все вооружение и амуницию, которая попала на Кавказ от спасающихся бегством войск Деникина.  Все это вооружение было британской собственностью, говорил он, за которую Деникин так никогда и не заплатил. Следовательно, вместо того чтобы разрешать татарам и грузинам брать все себе, нужно, по крайней мере, должным образом поделить его между всеми тремя республиками. С учетом того, что татары используют свое новое оружие в войне с Арменией, он еще больше удивлялся нашему отношению. Помимо этого, каждому известно, - добавил он, - что большевики вскоре будут в Баку”.

В течение следующих нескольких дней я попытался окунуться в политическую ситуацию  Армении. Излишне говорить, что она представляла не очень приятное зрелище. Практически вся администрация находилась в руках “дашнаков”, как их называли в народе. Партия Дашнакцутюн, как я уже говорил, известное армянское патриотическое тайное общество, основанное сорок лет назад (в действительности тридцать. – Прим. ред.) для борьбы с турецким и российским угнетением любыми средствами, в том числе терроризмом. В 1905 году Дашнакцутюн, - слово, между прочим, означает “федерация” или “союзники” - пришел к согласию с социалистическими программами российских революционных партий. Партийная дисциплина сильна, и, следовательно, каждый дашнак, казалось бы, должен быть социалистом. Излишне говорить, что это не так. Внутри партии дашнаков сегодня столько делений, сколько можно вообразить. Но в одном вопросе все они едины: в то время как армянский народ беспомощно рассеян по всему миру, дашнаки вновь вернули ему надежду снова получить свое государство (the hope of becoming a nation again). В этом смысле партия может утверждать, что сделала возможным достижение независимости Армении. Но теперь, когда, по крайней мере, в теории и, в какой-то мере, фактически, эта независимость достигнута, кажется, что реальная задача партии изжита. Действительно, такие люди, как Андраник, разорвали свою связь с ней, едва только Армения стала независимой. Если бы дела у молодой Армянской республики шли хорошо и дальше продолжали бы так идти, можно было бы ожидать, что партия распадется на части, социалистические и несоциалистические, и тем самым прекратит существовать как единая и преобладающая сила в армянской политике. К сожалению, ситуацию оставалась далекой от урегулирования, и дашнаки могли оправдать свою дальнейшую деятельность.

Не существует другой армянской партии, сопоставимой по своей организации с дашнаками. Есть несколько партий, но в нынешних условиях они не способны выдвинуть какую-либо программу, которая могла бы соперничать в глазах народа с программой дашнаков. Последние присутствуют всюду: в лагере, на поле боя, в селе, на службе. Сильные люди среди них, такие как, например, Дро, фактически диктуют политику правительству. Когда я был в Эривани, повсюду говорили, что президент Хатисян слишком умеренный человек для дашнаков, ему придется уйти; и, разумеется, несколько недель спустя он ушел в отставку и широко-известный дашнак занял его место (8). Нет сомнения в том, что все беспартийные армяне, даже умеренная часть дашнаков – вероятно, большинство в партии - хотят видеть у власти коалиционное правительство, объединяющее все лучшие армянские элементы. Но все играло на руку экстремистам среди дашнаков. Все призывало к власти явно националистическую партию. Результаты, конечно, были плохими. Правительству приходилось предлагать все свои посты членам партии, оно не осмеливалось действовать против них, если даже они не оправдывали доверия. Умеренные были изгнаны из правительства, им даже приходилось покидать страну. Люди, с которыми я говорил на эту тему в Эривани, утверждали, что фактически сам Андраник был изгнан из Армении. Поскольку он покинул партию, объясняли они, его жизнь оставалась под угрозой мести партийных лидеров. Другим вредным результатом доминирования дашнаков в правительстве была ответная реакция на агрессию турок и татар с применением столь же жестоких методов, даже если более умеренные методы часто могли оказаться эффективнее. Вы не можете убедить партию оголтелых националистов в том, что из черного и черного белого не получится; в результате, не проходило и дня без списка жалоб с обеих сторон, армянской и татарской, о беспричинных нападениях, убийствах, поджогах деревень и т.п.

На первый взгляд, ситуация была серией порочных кругов. Татары и армяне нападали и мстили за нападения. Страх вел каждую из сторон к новым эксцессам. Турки с легкостью возбуждали татар и курдов к новым вторжениям в Армению, дашнаки таким же образом призывали своих соотечественников к мести. Дашнаки оставались у власти, поскольку условия были именно такими, а условия оставались такими в не меньшей степени потому, что дашнаки были у власти. Существовал только один способ разорвать этот узел. Определение границ Армении и их признание соседями (Выделено автором. – Прим. ред.). Как только Армянская республика получила бы свои постоянные границы, крестьяне-мусульмане внутри этих границ и армянские крестьяне за их пределами могли бы поменяться местами - единственное известное лекарство от раздоров в этих краях; или же те и другие должны были мирно признать своих новых правителей. Затем, после прекращения гражданских войн, партия дашнаков потеряла бы смысл существования, и ей на смену пришло бы более умеренное и умиротворяющее правительство. Другого пути нет. Пока великие державы откладывают определение границ Армении и не гарантируют их уважение после определения, они лишь тянут Армению и Ближний Восток все дальше и дальше в нищету, кровопролитие и экстремизм.

 

Тема национализма после окончания Первой мировой стала крайне актуальной. И президент США Вильсон, и вождь большевиков Ленин выступили с лозунгом права наций на самоопределение. На территориях Российской и Австро-Венгерской империй появились новые национальные государства, распалась Османская империя. При проведении границ предполагалось ориентироваться на результаты плебисцита среди местного населения, однако по разным причинам, этот принцип применяли не везде. Кроме того, при этнически смешанном населении даже плебисцит не позволял прийти к надежному решению.

Так или иначе сразу возникли проблемы украинцев и белорусов в воссозданной Польше, немцев в Чехословакии, венгров в Румынии, греческо-турецкая проблема, решенная за счет обмена населения. В бывшем российском Закавказье державы-победительницы в 1919-1920 годах в силу ряда обстоятельств пришли к варианту «де-факто» - признание де-факто трех возникших республик, признание временного разграничения примерно по границам бывших губерний. В случае варианта «де-юре», в том числе точном определении и закреплении границ при такой сложнейшей в демографическом смысле ситуации, да еще при наличии огромного числа беженцев, авторитет Антанты требовал бы принятия мер против нарушителей статус-кво. Даже в свете угрозы установления прямого контакта между большевиками и кемалистами, страны Антанты не готовы были направить в такой отдаленный и проблемный регион необходимое количество человеческих и материальных ресурсов.

Скорее всего, именно тогда и начал формироваться существующий до сих пор тренд негативного отношения к национализму, приписывающий именно ему множество разного рода эксцессов и массовых преступлений. Для держав Антанты в их попытке установления послевоенного порядка национализм в Азии, в Центральной и Восточной Европе был, вероятно, даже большей проблемой, чем коммунизм. И «турецкий национализм» кемалистов, и «армянский национализм» дашнаков были причиной головной боли, потому что требовали затрат ресурсов. В первом случае кемалисты прямо выступали как противники Антанты и ее послевоенного урегулирования. Во втором случае дашнаки выступали как союзники, которые, по мнению Антанты, ничем не могли помочь, но, апеллировали к моральной ответственности и требовали ресурсов для защиты, имея очаги хронической напряженности, как на границах, так и внутри страны.  

 

 

   

Г-н Ллойд Джордж вновь доказал свое воистину примечательное невежество в иностранных делах призвав армян сражаться и защитить себя, раз они хотят быть свободными (9). Как будто они делали что-либо со времен коллапса России в 1917 году, когда большинство армянских мужчин уже два или три года как  были на войне! (см. комментарии в конце материала)

 

Через несколько дней мне представилась возможность провести интервью с католикосом, если снова удастся выехать в Эчмиадзин. После полудня мы отправились из Эривани. Мы проехали по городу и пересекли пенящуюся реку, которая отделяет его от равнины. Затем проследовали по живописной дороге с небольшими подъемами, пока внезапно на нас не обрушился ужасный шторм из дождя и града. Человеческая одежда и плоть не могли ему противостоять, через несколько минут мы бросили машину и бросились в соседний виноградник. В довольно ветхом сарае мы нашли его владельца и группу его друзей, веселившихся с единственным стаканом у чайника, полного вина. Чайник был громадным эмалированным сосудом и вмещал такое количество вина, что всем нам, включая нашего водителя и слугу владельца виноградника,  досталось несколько бокалов вкуснейшего напитка. Это стало для меня новым открытием Армении; товарищество, характерное для остальной части Кавказа, есть и в Армении, оно проявляется когда возникает возможность.

Буря утихла, и мы снова направились к Эчмиадзину. Удивительная громада седого Арарата очень ясно проявилась после дождя, и в первый раз за последние несколько дней мы могли видеть его вершину. Это настолько обширный массив, что я не способен описать его, можно только сказать, что не имеет значения, откуда вы смотрите на него из Араратской долины, он всегда занимает три четверти расстояния до небосвода.

В Эчмиадзине согласно армянской традиции, Спаситель явился Св. Григорию в начале IV в. и приказал ему заложить церковь. Армянские Папы или "католикосы" живут в Эчмиадзине с конца четвертого века. Они избираются всеми армянами по всему миру и имеют больше власти по отношению к народу, нежели любой другой армянин. Католикос одновременно является духовным и политическим главой, прежде всего потому, что долгое время не существовало стабильной армянской светской власти.

Их резиденция кажется еще более прекрасной от того, что находится посреди ныне опустошенной Армянской равнины. Прежде чем эриванская дорога достигает ее, вы проезжаете через одну или две древние церкви, очень маленькие и характерно армянские по своей структуре; затем вы пересекаете беспорядочно разбросанную деревню и, в конце концов, достигаете комплекса двухэтажных зданий, построенных вокруг собора. В одном из них живет сам католикос; другие - монастырь, примыкающий к собору, прекрасная библиотека древних рукописей и музей предметов, представляющих местный интерес. Поскольку многие католикосы принимали участие в политических движениях, некоторые исторические реликвии представляют особый интерес. Мы пересекли широкий двор, окружавший собор, и ждали возле дома католикоса, пока уточняли, примет ли он нас.

Нас пригласили войти и отвели в длинную комнату, полную солнечного света и ковров. За столом сидел величественный старик; странная квадратная шляпа на его голове указывала, что он является католикосом. Мы поцеловали его руку, и он попросил армянина, который был с нами, переводить. Но последний сказал, что я владею русским, и он говорил с нами на этом языке. Он спросил нас, каковы наши впечатления от Армении и после нашего ответа сказал, что, по крайней мере, американские и британские работники миссий по спасению сделали многое для улучшения дел. 

“Они проделали большую работу по обеспечению пищей наших сирот и голодающих, и мы глубоко благодарны им".

Я задал несколько вопросов.

“Дайте нам мир и границы, - сказал он, - и через десять лет вы не узнаете наш народ! Что еще можно ожидать сейчас, кроме беспорядка? Наш народ подвергся грабежу, насилию и убийству. Наше правительство миролюбиво, оно хочет только защитить нас, но даже в этом случае оно не может избежать войны. Вы, на Западе, теперь только начинаете понимать с каким циничным, злобным врагом столкнулись в лице турка. Многие защищают турка, но они не знают его так, как знаем мы. Дайте нам мир и наши границы, и наше правительство будет мирным. В своих молебнах я всегда  проповедовал, что армяне должны жить дружелюбно, как братья, с другими народами внутри наших границ. Мы не желаем войны. Мы хотим мира, деятельности и безопасности”. 

“Мы очень благодарны нашим друзьям на Западе, очень благодарны. Мы ждем только еще одного доброго слова. Только дайте нам справедливость, дайте нам то, что является нашим и ничего более. Мы очень вам благодарны".

Аудиенция продолжалась, вероятно, полчаса, и характерные высказывания были такими. Нас взволновали энергия и мужество этого человека, на чьем лице отражались страдания за свой народ. Он - наиболее вдохновляющая фигура современной армянской жизни. Если Армения переживет бурю ближайших нескольких лет, то это станет в значительной степени его заслугой.

В течение следующих нескольких дней я обошел некоторые лагеря беженцев в Эривани. Здесь сотни тысяч беженцев из Вана и окрестных гор, многие из них находятся в самом городе. Многие мужчины, женщины и дети, доставлены туда на последних стадиях истощения. Их лица настолько худые, что глядя в анфас, вы с трудом различаете черты, только в профиль их можно разглядеть должным образом. Особенно ужасно выглядели дети: вы видели сморщенное лицо старухи на ребенке четырех-пяти лет. Тем не менее, в других частях лагеря можно было увидеть беженцев, которые находились в таком же тяжелом положении несколько недель назад, но теперь продвигались по пути к достижению поразительного здоровья. Это казалось удачей всех, кто оставался достаточно долго на попечении миссии. Было трогательно видеть доктора Ашера, американского миссионера-врача, совершающего обход пациентов в больницах. Его звали со всех сторон,  женщины хватали его руки и прижимали к своим губам, дети кричали от волнения, пока он не узнавал их. Помимо его удивительной работы в больницах Эривани, доктор Ашер в Армении национальный герой. Именно он был одним из лидеров (утверждение, не соответствующее действительности, хотя как врач доктор Ашер действительно оказал неоценимую помощь. – Прим. ред.) героической обороны Вана в 1915 году, когда армянское население, без достаточного количества оружия и запасов выдержало осаду турецкой армии, имевшей целью опустошить город. В эти ужасные дни д-н Ашер и его жена переболели тифом. Доктор выздоровел, как выздоравливают многие после тяжелого приступа, однако миссис Ашер умерла. Но он все еще исполняет свою работу среди голодных и страждущих - один из лучших людей на земле.

Однажды за обедом он рассказал мне историю, которая, по его мнению, характеризовала армянина, какой он есть и каким развивался под турецким гнетом. Вскоре после того, как он впервые приехал в Армению из Америки, он увидел маленького турецкого жандарма, который избивал громадного армянского пастуха. Хотя тот был достаточно большим, чтобы раздавить наказывавшего едва ли не между указательным и большим пальцами, он не сделал и движения, чтобы защититься. (К слову, большинство армян, особенно крестьяне, вопреки распространенному мнению, люди крупного телосложения). На следующий день этот трусливый пастух пас свое стадо, когда на животных напал медведь. У армянина была только деревянная дубинка в качестве оружия, но он бесстрашно набросился на зверя, так ошарашив его и избив, что медведь, в конце концов, попытался убежать. Но пастух запрыгнул на его спину, бил дубинкой по голове, и фактически пересек реку верхом на медведе, пока последний, наконец, не упал замертво на другом берегу. Позднее доктор Ашер понял, почему пастух переносил битье турецкого жандарма так терпеливо. Если бы он протестовал, словом или действием, ему, его семье и всем другими армянам по соседству грозил бы арест или нечто похуже. Видя, что никто больше не пострадает от избиения, кроме него самого, он помалкивал. Но он не мог позволить каким-то медведям нападать не его стадо!

Доктор Ашер не приписывает армянам тех достоинств, которых у них, как правило, не было и не могло быть после веков притеснения под властью турок. Он не слеп к их многочисленным недостаткам. Но и он также уверен в том, что это народ (race), на который "вы можете положиться". Он решительный сторонник того, чтобы Англия взяла мандат над Арменией, а если не сможет Англия, тогда Америка.

По моему мнению, не последнее доказательство истинных достоинств армян состоит в том, что они смогли завоевать горячую симпатию двух таких людей, как доктор Ашер и капитан Грейси. Ни один народ не имел когда-либо лучших друзей.

 

Я собирался сказать больше об американских и британских комитетах помощи. Но о них так часто писали, что нет необходимости делать это снова. Когда я был там, американцы имели огромную организацию, но на деле они не завоевали уважения народа. Неприязнь в большинстве случаев была взаимной; и я не сомневаюсь, что здесь имела место вина обеих сторон. Возможно, армяне сравнивали остальных американцев с доктором Ашером; а работники Красного Креста были склонны относиться к армянам, как к необычно неудовлетворительным двойникам среднестатистического американского гражданина. Оба критерии не были вполне справедливыми.

 

 

Примечания автора:

 

7)  Антиармянские пропагандисты на Кавказе постоянно уверяли меня, что у армян есть тайный договор с генералом Денининым, и, более того, многие его штабные офицеры находятся при армянских войсках, манипулируя ими в его интересах. Предполагаю, что одной из причин этих слухов было наличие среди армянских офицеров бывших офицеров российской армии, таких как Араратов, который не говорил по-армянски. Было также небольшое число русских по происхождению офицеров, которые не хотели служить под началом Деникина, но хотели оставаться при деле и были рады служить Армянской Республике, единственной из закавказских республик, которая вела себя разумно и порядочно по отношению к русским. Соглашения между Арменией и генералом Деникиным были, как я узнал из достоверного источника, не более чем договоренностями о взаимообмене винтовками и патронами. У армян был запас патронов, непригодных для их винтовок, но необходимых для Деникина, та же сама ситуация сложилась у добровольцев его армии. Не имея поводов для вражды, они обменивались боеприпасами в соответствии со своими нуждами. Пусть в Тифлисе и Константинополе объяснят (видимо, имеются в виду британская военная миссия в Тифлисе и британские оккупационные власти в Константинополе. – Прим. ред.), в чем состоит криминал, если армяне остаются в дружественных отношениях с русскими, которым они (как и весь Кавказ) стольким обязаны.

 

8) 5 мая 1920 года президентом стал доктор Оганджанян. (Хатисян также был членом Дашнакцутюн, однако в партию он вступил в 1917 году, после Февральской революции. Партийный стаж Оганджаняна был гораздо большим. – Прим. ред.)

 

9) М-р Ллойд Джордж в Палате общин, 25 марта 1920 года: "Что касается Эриванской республики, которая является армянской, только от самих армян зависит, смогут ли они защитить свою независимость или нет... Мне сказали, что они могут с легкостью организовать армию численностью около 40 тыс. Если они попросят вооружений и техники, мы будем очень рады помочь им в оснащении их армии. Если они хотят помощи офицеров в подготовке этой армии, я убежден, что нет ни одной союзной страны в Европе, которая не готова была бы помочь в этом вопросе. Так будет гораздо лучше для них самих. Это повысит их самоуважение. Это сделает их более мужественным и зрелым народом. Вместо того, чтобы постоянно обвинять другие страны и направлять петиции и обращения, пусть они защитят себя сами. Когда они сделают это, турок будет слишком много уважения - не к ним, но к себе - чтобы попытаться устроить еще одну резню в этой стране".

 

 

Незадолго до этого обмена мнениями в Палате общин на Лондонской конференции союзников с его участие были в целом согласованы условия будущего Севрского договора и принято решение о военные и политические мерах для подготовки претворения его в жизнь. При этом ни Анатолия, ни Армянское нагорье никак не контролировались союзниками и фактически являлись питательной средой для кемалистов и разного рода иррегулярных банд. Тем не менее, договорившись о достаточно жестких для турецкой стороны условиях мирного договора, союзники рассчитывали обойтись минимальным использованием собственных ресурсов, особенно военных. Одновременно они не готовы были в необходимом объеме бесперебойно поставлять оружие и боеприпасы армянам (в Республике Армения и Киликии), грекам (греческой армии, грекам Понта и Малой Азии), ассирийцам, представлять необходимую помощь военными специалистами в организации и инструктаже. Эта двойственность была связана с опасениями, что война превратится в религиозную войну против мусульман и может спровоцировать серьезные конфликты в британских и французских колониях.

За десять дней до процитированного автором книги выступления Ллойд-Джорджа была начата та самая масштабная военная оккупация Константинополя союзниками, на которую ссылался в разговоре с автором Хатисян (см. первую часть). Военное присутствие рассматривалось, как необходимая мера для обеспечения выполнения будущего соглашения. Затем пришлось разогнать османский парламент, произвести аресты. В результате Мустафа Кемаль получил предлог для формирования альтернативных парламента и правительства в Анкаре и уже 19 марта разослал на места соответствующие телеграммы. Регулярные силы кемалистов в то время еще не начали военных действий против Армении, однако ситуация для Первой республики и без того была тяжелой, как и положение армян в Киликии. В тот день, 25 марта, Ллойд-Джордж говорил в Палате общин, что ожидает от США активного участия в общем урегулировании всех вопросов, связанных с Османской империей и Армянским вопросом:

 

“With regard to the Turkish Empire, I will just say one word about what was said by my right hon. Friend as to the regrettable delay in establishing peace with Turkey. I quite agree that the delay is very regrettable, but I am sorry to say that it was quite inevitable in the circumstances. I have repeatedly explained to the House of Commons what those circumstances were. We had hopes that the United States of America would share the burden of the oversight of Turkey. It would have made a great difference if they had done so. The supervision of the Turkish Empire will strain the resources of the Allies to the utmost, especially having regard to their other obligations, anxieties and duties nearer home, but if the United States had been ready to come in they might have undertaken the protection of the Armenian population, not merely in Armenia but in the province of Cilicia and some of the adjoining provinces. We also hoped that the United States of America might have undertaken the mandate for the Straits and possibly for Constantinople, and with their seat at Constantinople might have controlled the activities of Turkish officials throughout the whole of Asia Minor”.      

 

Само обсуждение интересующей нас темы 25 марта началось с того, что лидер оппозиции Генри Герберт Асквит, высказавшись по поводу будущего Константинополя и султана, поднял далее вопрос об армянах и Армении:

 

“That is all that I have to say on that part of the Turkish question, but there are two other aspects of it upon which I think it would be desirable that we should receive further information from His Majesty's Government. The first—in some ways it is a question perhaps of the most poignant interest, though not so far as we are concerned of permanent importance—is the future status of Armenia and the Armenian people. I am not going into one of the most vexed of all geo graphical and ethnological questions, namely, what are the precise boundaries and areas of Armenia? It would be, for instance, a very interesting, but a very difficult, problem to say how far, in Cilicia, where those recent massacres have occurred, there is, in point of number and religion, a preponderating Armenian or Christian population. What is wanted—and this is a point on which I would ask my right hon. Friend to give us any information he can—what is wanted, in my judgment, is a liberal extension westwards, and perhaps south-westwards, of the present limits of the new Republic of Erivan; and at the same time, though I am afraid it is not in a position to stand entirely upon its own legs and to live entirely upon its own resources, the provision for that Republic of more effective means of self defence. It has been suggested, and I think with reason, at any rate with plausibility, that that might be effected, or at any rate very largely helped, by the despatch of European officers to train and organise the native forces on the spot. That is a matter of the greatest urgency it admits of no delay; and why? Because, so long as Mustapha Kemal and his forces are at large, and the Armenians are left with an inadequate provision for self-protection, the recurrence of massacre and outrage is only a question of time In the prevention of such terrible events as those of 1915, supplemented, as they were, by the events of January and February of the present year, I conceive the honour and conscience of the Christian Powers of Europe are involved. I hope we may receive some assurance that this is a matter which has not only been lost sight of, but is receiving urgent and practical consideration”.

 

После рассуждений о возможных опасностях дальнейшего умаления роли султана при оккупации Константинополя, Ллойдж-Джордж  перешел к армянской теме:

 

“I now come to the question of Armenia I do not know that I have anything to add to what has already been said in this House, and I certainly do not differ in the least from any of the observations made by my right hon. Friend on this subject in so far as I can carry those in my memory. The difficulty about Armenia is that the Armenian population is scattered over several provinces. There is only one part of Turkey where you can say that the Armenians are in the majority. By no principle of self-determination can you add to the Republic of Armenia territories like Cilicia. In Cilicia they are in a minority, and a very considerable minority. I rather think that the Mohammedans there are in the proportion of three or four to one”.

 

Асквит оспорил достоверность существующей статистики. Ллойд-Джордж в свое оправдание сослался на ориентировочные данные британских представителей на местах:

 

“I can only say that these are statistics which have been furnished to me and which to a certain extent have been checked by British officers who are there. They have not taken a census, but they have been in occupation of the place for a considerable time, and if these figures were hopelessly wrong I think they would have pointed that out. I do not think my right hon. Friend denies that the Armenians are in a minority there and the Christians in a minority. If they were not in a minority there would be no difficulty at all in dealing with the situation. In fact, we have considered it very seriously, and our trouble is that if you grant self-government to Cilicia without some strict control the situation of Christians there will be perfectly hopeless.

(…) There are some who seem to imagine that you can somehow or other include the whole of the Armenians in a self-governing State. That is exactly what you cannot do. That province presents a very great difficulty. Cilicia has a Mussulman population in the main.

 

Прозвучало мнение, что такая демографическая ситуация возникла в результате резни, на что премьер ответил:

 

(…) We must take the facts as they are. I have no doubt that the horrible massacres upset the balance of the population. If you grant self-government it is the people who are the survivors who will exercise it.

(…) what is the alternative? Who is to control? That is the difficulty which has arisen owing to the fact that America has failed to undertake what I regarded as her share of the responsibility. If America had accepted the responsibility for controlling Armenia the French, who, under what is called the Sykes-Picot Agreement, had Cilicia assigned to their control, were quite willing to hand it over to American control. The British, French, and Italians are quite agreed on the subject, but we have not yet seen a sign. We have only received telegrams from America asking us to protect the Armenians; we have had no offers up to the present to undertake the responsibility. Who is to do it? It is a very large tract of territory, it is an undeveloped territory—not very developed in roads, hardly developed at all in railways. It is a mountainous wild country. To protect these 200,000 Christians over the whole of that territory involves very considerable responsibility. We are hoping that France will undertake that responsibility, but it is a good deal to ask of her. We have also got our responsibility, and we cannot take too much upon our own shoulders.

 

О некоторых серьезных военных и политических проблемах, вставших перед Британской империей уже в середине 1919 года можно прочесть в статье John D. Rose “Batum as Domino, 1919-1920: The Defence of India in Transcaucasia” The International History Review Vol. 2, No. 2 (Apr., 1980), pp. 266-287

«Great Britain's unexpectedly strong military position in the Caucasus seemed to give the British an opportunity to turn the region into an outpost of the British Empire. Great Britain, however, had no traditional interests in Transcaucasia. And as British policymakers debated what, in effect, amounted to a question of whether to annex it, Transcaucasia took on an aura of luxury that the British government, with its ever-increasing imperial responsibilities, could ill afford. Indeed, by mid-1919 the British were fully occupied in dealing with political disturbances in areas more familiar and important to them. In Ireland, the Sinn Fein party had boycotted Parliament and had issued a declaration of independence. A virtual civil war broke out later in the year. In India, Mahatma Gandhi's first campaign of political non-co-operation had been launched. The Amritsar incident and the declaration of war by the Amir of Afghanistan quickly followed. In Egypt, the government faced a sudden outburst of anti-British agitation, which led to nationalist terrorism on a modern-day scale. In Turkey, the nationalist supporters of Mustafa Kemal Pasha were already turning into a potentially serious threat to Britain's control of Constantinople and the Straits. These political disturbances in the more traditional spheres of influence, which were a serious drain upon British resources, seemed to forbid new adventures elsewhere”.

 

Далее в ходе обсуждения член палаты О’Коннор заявил, что предотвращение резни – самая большая ответственность из всех (To prevent massacres is the greatest of our responsibilities).

Ллойд-Джордж согласился лишь отчасти:

 

“I agree that we have a certain responsibility in the matter, but, with every desire to assist, we really cannot police the whole world. We have used the British Fleet very freely. We practically policed that country for a year or two and policed it successfully, but it cost a very considerable sum of money and we cannot undertake that liability indefinitely. It would not be fair to the British Empire to fasten that burden on its shoulders. That is the trouble with regard to Cilicia. If, by exercising pressure on the Central Government at Constantinople and by a free use of the accessible power of the Allies, we can control the irregularities, we shall be quite prepared to do so, but beyond that I do not believe that Great Britain can undertake any wider responsibility in that sphere. There are Christians scattered over the whole of Asia Minor—an enormous tract. For us to give any pledges which would look like undertaking that we would send armies into Anatolia is something that no Minister has a right to do. I am glad to think I have the assent of my right hon. Friend there”.

 

Если в случае Киликии и других территорий, Ллойд-Джордж ссылался на демографический фактор, на невозможность защиты меньшинства, рассеянного на таких обширных пространствах, то затем, перейдя к Republic of Erivan (цитата приведена в книге), он, наоборот, ссылался на то, что там, преобладающее армянское население должно самостоятельно себя защищать при материальной поддержке держав Антанты.

 

"With regard to the Republic of Erivan, which is Armenian, it depends entirely on the Armenians themselves—whether they protect their independence. They must do so; they must begin to depend upon themselves. They are an intelligent people; they are an exceptionally intelligent people. In fact, it is their intelligence which gets them into trouble sometimes, from all I hear. That is what is so obnoxious to the Turks. I am told that they could easily organise an army of about 40,000 men. If they ask for equipment we shall be very happy to assist in equipping their army. If they want the assistance of officers to train that army, I am perfectly certain there is no Allied country in Europe that would not be willing to assist in that respect. That is far and away the best thing for themselves. It would increase their self-respect. It would make them a manlier and more virile people. Instead of always casting themselves upon other countries and sending supplications and appeals, let them defend themselves. When they do so the Turk will have too much respect—not for them, but for himself—to attempt any more massacres in that quarter".

 

 

исходный текст второй части главы:

 

From the President I went across the road to the War Office. The houses in which these various departments were housed appeared to be old law- courts and offices of the Russian regime, none too well fitted for their new functions. I asked to see General Araratov, the War Minister. An old artillery expert in the Russian army, he was attached to the Rumanians when the Russian Revolution broke out. When the Bolshevists took power, he, like so many other Russian-Armenians, remembered his country and went back to the Caucasus to serve her. (7) You could not mistake the General for anything but what he was—a jolly and honest soldier, and, I am sure, a most efficient one. It was notorious in Erivan that the atmosphere of politics was anything but agreeable to him; and that he was anxious to leave it, if he could do so without fading in his duty to Armenia.

I asked him how things stood with Armenia.

‘It's very difficult,' he said, ‘to be precise in trying to give you an idea of the present condition of affairs in Armenia. What I would say of our people is that it is one on which you can build. And that is more than can be said about some of our neighbours. But at present we are very tired. For three summers now we have been holding the Turkish frontier, which before the War the Russians used regularly to send special Cossack and other forces to guard. The Kurds have already begun their attacks on our villages; and as soon as the snows are melted, we shall be up against it again.’

He did not try to show things better than they really were.

‘We have called up everybody from the ages of twenty to twenty-five and more; in fact, everyone, practically, we can get hold of between twenty and thirty, or even thirty-two. is in the army, unless they are engaged on some other Government service. Desertion is rife. Of course it is; what can you expect? Still, I would say that our army has a minimum strength of about 20,000. Some of the men are very good; others are not of much use, and the recent epidemic of influenza has carried off thousands of them.’

General Araratov went out of his way to praise the work of the British officers who had been with the Armenian forces during the British occupation of the Transcaucasus, though he complained of the inconsistencies of our policy in regard to Armenia.

I asked the General what he thought of the neutralisation of Batum. He replied that it was a solution that satisfied Armenia’s needs. Had Batum been handed over to any one of the other Transcaucasian nations, this would have been the last straw for the Armenian Republic, which could hardly have survived. To another question of mine, General Araratov said that Armenia would regard Russia in the future with cautious but not unfriendly eyes. He reminded me that, among the Caucasian republics, the Armenians alone had behaved decently towards the loyal Russians. Russian officers were serving on the Armenian staff; Russian professors were being invited to lecture at the Armenian University; in fact, the malice and petty tyranny that the other republics were showing at every opportunity were all but completely absent in Armenia. This I can tesify to be true.

'Finally,' he said, ‘there is one thing that you Englishmen must know. Remember that I am speaking now not as War Minister, but as an old soldier and an Armenian. You European Powers must keep a tight hold upon us Asiatics! Don’t stand any nonsense from us ! This will be best for both of us in the long run.’

From the War Minister I went downstairs to General Nazarbekov, the Commander-in-Chief of the Armenian Army. Like Araratov, he was of the old Russian Army, and, like him again, he inspires confidence and sympathy by his appear¬ance. I have rarely met so charming a man. Despite his age and the trouble of old wounds, he was still trying to serve the cause that seemed to him the right one. Anxious for peace, he deplored the bloodshed that still continued in the Transcaucasus, and is bound to continue until settled conditions prevail. He told me that he was sick at the wastage of young lives. He was altogether a type of the best sort of Russian Armenian.

‘Why hide the truth?’ he said. ‘Our people are worn out. They have been fighting now for six years without a respite. They are now almost unclad. They have no rifles for their cartridges and no cartridges for their rifles. Consequently, desertion is heavy. After all, how are we to know who are soldiers and who aren't, when a great part of our army is not even in uniform? The only thing they have is boots. When I walk through the streets here, I don’t know who are my soldiers until they salute. As for those who don’t salute, I can’t be always looking at their boots to see if they are soldiers.

‘Everybody knows what is going on in this part of the world. The Bolshevists and the Turks are trying to unite against the British in Persia and India. Well, they are already beginning to show their hand. The Turks at Erzerum will soon, I suppose, advance upon Kars. And the Bolsheviks also are beginning to move southward.'

He shrugged his shoulders. ‘When is it all going to end? When are we going to have peace again? I am an old man, but for the sake of the young men I should like to see peace again in my time . ’

It only took two hours by car next day to the Igdir front. Our party consisted of an American Red Cross officer, whose car it was, Captain Gracey, and myself. On the way out we passed the spiritual centre of Armenia, the village of Echmiadzin, where the Katholikos, the Pope of all the Armenians, resides. I asked Captain Gracey if he would try to get me an interview with the Katholikos, and he said he would do his best. All the way from Echmiadzin to Igdir there was a monotonous trail of gutted villages. The mud houses had fallen in; the fields were untilled; everywhere were waste and destruction. There were both Armenian and Tartar villages; but, naturally, the Armenian villages had suffered more. During the Tartar and Turkish invasions only the Armenian villages were molested. And when the Armenians drove out the invaders, they naturally preferred to drive out the men rather than ruin their own country by destroying villages. However, there were frequent cases where Armenian villagers, returning to their ruined homes, had taken a terrible revenge upon the nearest Tartar villages. But it would be absolutely untrue to say that the Armenians were equally to blame with the Tartars. They were not so either in intention or action. Any one who has been in the disputed territories can see with his own eyes that for every Tartar village destroyed by Armenians, often in revenge for massacres, at least half a dozen Armenian villages have been ruined by the invaders. The relative strengths of the Turks and the struggling Armenian State show too well who was likely to be the aggressor.

We ran into Igdir at last, a fairly large village, which still retained a semblance of life. In front of a modest house we were met by a body of soldiers with a band. A man came out to greet us who would have attracted attention under any circumstances. He was dressed in a semimilitary suit, with a Cossack hat. Bright blue eyes, a drooping moustache, and a great mane of hair, a welcoming smile—it was Sebo, the famous guerilla leader, the friend and colleague of Andranik.

Twenty-five years ago Sebo was a shoemaker in a village near Erzinjan, in Eastern Anatolia. One day a body of Turkish troops descended on the village, massacring and ravishing the Armenians in it. For some reason or other, Sebo himself was spared; but he saw his brothers and sisters tortured to death before his eyes. It must be remembered that they had committed no crime to call down this treatment from their Turkish rulers. When the Turks left the village, Sebo, then a boy of twenty, swore an oath to kill every Turk he set his eyes on, as an enemy to the Armenian people. He took to the hills, and, collecting a band of homeless fellow-countrymen round him, he soon proved to be a natural guerilla genius. He became famous for his exploits around Mush and Erzinjan against the Turks. Now that Armenia had become a nation again, he was serving in its army against his former enemies and their tools, the Kurds and Tartars. On August 19th, 1920, he told me, it would be twenty- five years since he began to fight the Turks.

He greeted Gracey cordially, who was an old friend. He invited us into his quarters, where we drank local cognac and ate eggs, cheese, and bread. Sebo apologised for the poor fare, which was only to be expected. He had little Russian, and most of the conversation was in Turkish, Gracey acting as interpreter.

He showed us his positions on a map.

‘Only local troops can serve on this front,’ he said. ‘If we bring men down from Erivan, they fall sick at once with malaria and influenza.

But, he added, he had never been so proud in his life as he was of the troops who were then fighting under him.

‘ If English or American troops had had to fight under the same conditions as these men, they would have gone Bolshevik long ago.’

The General gave us his account of what had led to the re-opening of hostilities on this front. He had sent a note to the Kurds in the neighbouring villages, saying, ‘We have had enough of bloodshed,' and asking them to send in representatives to deal with him. He promised to receive these with all courtesy; there was to be a banquet, and a band to meet them, and they were to arrange to settle down quietly behind his lines. He gave them five days in which to accept his invitation. But many days went by without an answer, and then the Kurds attacked his lines. He counter-attacked, and drove them out of their villages. This was Sebo’s story; it is quite possible that the Kurds have a different story to tell. The whole incident is a trifle in the long story of Armenia’s agony; whether Sebo in this case had taken the initiative or, as he declared, had been attacked, is of no importance. When you have to hold the capital of your country with about 250 men on a front of several miles, you are apt to disregard the strict rules of war, especially when your opponents do not observe them.

We rode out to the lines with Sebo. The tiny horses on which we were mounted bore our weight with difficulty; they, too, were suffering from the national famine. We came to the village where all Sebo’s artillery—two small guns—were posted; and were introduced by him to some young Armenian officers who had seen service in the Great War in the Russian armies; there were some also who had served as conscripts in the Turkish army. A group of civilians came round a bend in the mud walls. Sebo stopped them and exhorted them to stand and help to defend their village to the last against the enemy. The men listened, hat in hand, and promised to stand firm.

We walked through the post, which, like all the places under Sebo’s care, was scrupulously clean. I noticed that the words of command were given in Russian, which, by the way, is the official language of the Armenian War Office; most of the soldiers had served in the Russian armies, often on the German front. These Armenians were fine, tall, upstanding men. I have never seen a set of men of finer physique. Many of them were volunteers.

As We rode back to our car, we tried to encourage Sebo with the hope of aid from the Allies. He smiled sadly and said : ‘For twenty years I have heard that the Allies are going to help the Armenian people. But you have only helped us— to become a million less!’

This he said without a trace of malice, but in the spirit of one who from bitter experience had lost all hope in our promises. I have heard it said that the Armenians are an ungrateful people; but it is difficult to see what they have to be grateful for.

Next day I got a friend of mine, an Englishman whom I had met at Rostov and Novorossisk and who was now serving in the American Red Cross at Erivan, to take me out in his car to the other local front at Kamarloo, about eighteen miles south of the capital. Here we found the Armenians much less happy than under Sebo. They were frankly exhausted, and greeted us without the slightest friendliness. They were ‘fed up' with their English friends. They were practically in rags, and without any proper medical stores. As we walked out beyond the last village towards the front, we came upon a soldier with a stomach wound, writhing along the road towards the doctor’s billet. There was blood all over him, and a red trail showed where he had crawled. An Armenian officer, less surly than the rest, talked to me a little in the village. He said he could not understand why the Georgians and the Azerbaijans, the Ugly Sisters of the Transcaucasus, were being allowed to take all the arms and ammunition that were being brought into the Caucasus by Denikin’s fleeing troops. All these arms were British property, he said, for which Denikin had never paid, and consequently, instead of allowing the Tartars and Georgians to take them all, we ought at least to see that they were properly distributed to all three republics. And when he considered that the Tartars were using their new arms to fight the Armenians with, he wondered still more at our attitude. Besides this, everybody knew, he added, that the Bolsheviks would soon be in Baku.

During the next few days, I made what inquiries I could into the political situation at Erivan. Needless to say, it was not a very satisfactory spectacle. Practically the whole administration was in the hands of the ‘Dashnaks,’ as they were popularly called. The Dashnakzutiun party, as I have said, is the famous Armenian patriotic secret society, founded forty years ago to fight Turkish and Russian oppression with all weapons, including terrorism. In 1905 the Dashnakzutiun—the word, by the way, means 'Federation' or 'Allies’—came into line with the Socialist programmes of the Russian Revolutionary parties. Party discipline is strong, and, conse¬quently, every Dashnak was supposed to be a Socialist. Needless to say, this is very far from being the case. There are as many divisions inside the Dashnak party to-day as there can be. But in one thing they have all been united : at a time when the Armenian people was scattered helplessly all over the world, the Dashnaks brought back to it the hope of becoming a nation again. In this way the party may claim to have made possible the independence of Armenia. But, now that in theory at least, and to some extent in fact, this independence had been achieved, it seemed as if the real task of the party had been outlived. Indeed, such men as Andranik severed their connection with it as soon as Armenia became independent. If all had gone well and was going well with the young Armenian republic, one might have expected to see the party split up into its various parts, non-Socialist and Socialist, and thus cease to exist as a single and predominant force in Armenian politics. Unfortunately, con¬ditions have been anything but settled, and the Dashnaks could justify their continued activity.

There is no other Armenian party with an organisation comparable with that of the Dash¬naks. A few parties exist, but they cannot put forward, under present conditions, any programme that can compete in the popular eye with that of the Dashnaks. The latter are everywhere; in camp, field, village, and office. The strong men among them—Dro, for instance—practically dic¬tated the policy of the Government. When I was in Erivan, it was everywhere said that Dr Khatis- sian, the president, was too moderate a man for the Dashnaks, and that he would have to go; and, sure enough, a few weeks afterwards he resigned, and a well-known Dashnak took his place. (8) There is no doubt that all non-party Armenians, and even the moderate section— probably a majority—in the Dashnak party itself, wished to see a coalition Government in power, uniting all the best Armenian elements. But everything played into the extremist Dashnaks’ hands. Everything called for the rule of a strongly nationalist party. The results, of course, were bad. The Government had to offer all its posts to party men; and it dared not proceed against them, if they were unworthy of their trust. The moderates were driven out of the Government, and even forced to leave the country. People I spoke to in Erivan on this subject said that Andranik himself was virtually an exile from Armenia. Since he had left the party, they declared, his life would not be safe from the vengeance of the party leaders. Another evil result of the Dashnak predominance in the Government was that it retaliated upon Turk and Tartar aggression with methods as violent as its enemies’, even when milder methods might often be more effective. You cannot persuade a party of frenzied nationalists that two blacks do not make a white; consequently, no day went by without a catalogue of complaints from both sides, Armenian and Tartar, of unprovoked attacks, murders, village burnings, and the like.

Superficially, the situation was a series of vicious circles. Tartar and Armenian attacked and retaliated for attacks. Fear drove on each side to fresh excesses. The Turk easily excited the Tartar and Kurds to fresh invasions of Armenia, and the Dashnaks drove on their countrymen to revenge themselves in kind. The Dashnaks remained in power because conditions were such as they were; and conditions were such as they were to no small extent because the Dashnaks were in power. There was only one way to cut the knot. It was to define Armenia’s borders and to have these recognised by her neighbours. Once the Armenian republic had its settled frontiers, Mohammedan villagers inside and Armenian villagers outside would be able to change places—the acknowledged only certain remedy for the strife in these parts—or both parties would accept their new rulers in peace. Then, with the cessation of civil -wars, the Dashnak party would lose its raison d’etre, and a more moderate and conciliatory government would come in. But there was no other course. So long as the Great Powers delayed the fixation of Armenia's frontiers, and did not ensure that these would be respected when they were fixed, they were merely dragging Armenia and the Middle East down further and further into misery, bloodshed, and extremism.

Mr Lloyd George again proved his really remarkable ignorance of foreign affairs by urging the Armenians, if they wished to be free, to fight and defend themselves (9) As if they had been doing anything else ever since the collapse of Russia in 1917, when already most Armenian men had put in two or three years’ fighting!

After a few days it seemed likely that I might be able to have an interview with the Katholikos, if I went out again to Echmiadzin. We set out one afternoon in a car from Erivan. We ran through the city and over the foaming river that separates it from the plain. Then we followed a picturesque road up and down little rises in the country, until all of a sudden a tremendous storm of rain and hail burst upon us. Human flesh and clothes could not stand against it, and, after a few minutes, we abandoned the car and rushed into an adjacent vineyard In a rather dilapidated bam we found the owner and a party of friends making merry with a teapot, full of his wine, and a single glass. The teapot was an enormous enamel vessel, and held such a quantity that all of us, including our driver and the owner's groom, had a couple of glasses of the delicious stuff. This was a new revelation of Armenia for me; it was clear that the good-fellowship of the rest of the Caucasus is not absent in Armenia too when it has an opportunity to show itself.

The storm abated, and we set off again towards Echmiadzin. The amazing bulk of white Ararat showed very clearly after the rain, and for the first time for some days we were able to see its summit. It is so vast a mass that I cannot describe it, except to say that, no matter where you look at it from the Armenian plain, it always seems to stretch three-quarters of the way to the sky.

Echmiadzin is the spot where, according to Armenian tradition, the Saviour appeared to St Gregory, at the beginning of the fourth century, and ordered him to found a church. The Armenian popes, or ‘ Katholikoi,' have lived at Echmiadzin since the end of the fourth century. They are elected by all the Armenians throughout the world, and have more authority than any other Armenian over the people. They are at once the spiritual and the political head, the latter chiefly, of course, because for so long no stable Armenian secular government has existed.

Their residence seems all the more beautiful for being in the midst of the now desolated Armenian plain. Before the Erivan Road reaches it you pass one or two ancient churches, very small and characteristically Armenian in structure; then you traverse a straggling village, and come at last to a collection of two-storied buildings built round a cathedral. In one of the houses the Katholikos himself lives; others are the monastery, attached to the cathedral, and a fine library of ancient texts and a museum of objects of local interest. Inasmuch as many of the Katholikoi have taken part in political movements, some of the souvenirs of their activity have a peculiar interest. We crossed the broad courtyard that surrounds the cathedral, and waited outside the house of the Katholikos while we ascertained if he would receive us.

We were invited to enter, and were taken to a long room, full of sunshine and carpets. A dignified old man was sitting at a table; on his head was the strange square hat that showed him to be the Katholikos. We kissed his hand, and he asked an Armenian who was with us to interpret for us. But the latter said that I knew Russian, and in this language he spoke to us. He asked us how we found Armenia, and, to our reply, said that at least the American and British relief workers had done much to improve matters.

‘They have done a great work in feeding our orphans and hungry people, and we are deeply grateful to them.’

I asked a few questions.

‘Give us peace and our frontiers,’ he said, ‘and in ten years you will not recognise our people ! What else can you expect now but disorder? Our people have been and are being robbed, ravished, and murdered. Our Government is peaceful; it seeks only to defend us; but, even so, it cannot avoid war. You, in the West, are beginning now to know what a cynical, what an evil foe you have to deal with in the Turk. Many people defend him; but they do not know him as we do. Give us peace and our frontiers, and our Government will be peaceful. In my sermons I have always preached that the Armenians should live in a friendly way, like brothers, with the other races within our borders. We do not want to fight. We want peace, activity, and security.

‘We are very grateful to our friends in the West —very grateful. We look only for one more kind word. Only give us justice; give us what is ours and nothing more. We are very grateful to you.’

The audience lasted, perhaps, half an hour, but these were his salient remarks. We were moved by the energy and courage of this man, whose face was marked with much suffering for his people. He is the most inspiring figure in contemporary Armenian life. If Armenia weathers the storm of the next few years, it will be largely his doing.

During the next few days I went round some of the refugee camps in Erivan. There are hundreds of thousands of refugees from Van and the mountains scattered in this neighbourhood, many of them in the city itself. Many of them, men, women, and children, were brought there in the last stages of starvation. Their faces were so thin that, looking at them from the front, you could hardly distinguish their features; it was only in profile that you saw them properly. The children, especially, looked awful; you saw the wizened face of an old woman on a child of four or five. Yet, in other parts of the camp, you saw refugees who had been in as bad a plight a few weeks before, but who were now well on the way to attaining the astounding health that seemed the good fortune of all who stay sufficiently long in the care of the missions. It was pathetic to see Dr. Usher, the American missionary doctor, going his rounds among the patients in the hospitals. His name was called from every side; women seized his hand and pressed it to their lips; children screamed with excitement until he acknowledged them. For, besides his wonderful work in the Erivan hospitals, Dr. Usher is a national hero in Armenia. It was he who was one of the leaders of the heroic defence of Van in 1915, when the Armenian inhabitants, without proper weapons or supplies, withstood the siege of a Turkish army that was determined to lay waste the town. In those terrible days, both Dr Usher and his wife went under with typhus. The doctor got well—as well as one ever gets after a bad attack of typhus—but Mrs. Usher died. But he still carries on his work among the hungry and the suffering—one of the finest men in the world.

He told me one day at dinner a story which seemed to him characteristic of the Armenian as he is and as he has developed under Turkish oppression. Soon after he first arrived in Armenia from America, he saw a little Turkish gendarme beating a huge Armenian shepherd who, though large enough to crush his persecutor almost between finger and thumb, made no movement to defend himself. (Most Armenians, by the way, especially the peasants, are big men, contrary to common supposition.) The next day this cowardly shepherd was out with his flock when it was attacked by a bear. The Armenian had only a wooden club for a weapon, but he attacked the bear fearlessly, and so astonished and battered the animal that it at last tried to escape. But the shepherd jumped on its back, hitting away at its head with his club; it actually crossed a river with him still upon it, until at last it fell dead on the other bank. Dr. Usher afterwards realised why the shepherd had accepted the Turkish gendarme’s beating so quietly. Had he protested, by word or act, he would have been in danger of arrest or worse, together with his family and all the other Armenians in the neighbourhood. Consequently, seeing that no one suffered by the beating but himself, he had kept quiet. But he could not allow mere bears to molest his flock !

Dr Usher does not claim for the Armenians virtues that they have not generally got and cannot have after their centuries of oppression under the Turks. He is not blind to their many shortcomings. But he, too, is sure that they are a race on which ‘you can build.’ He is strongly in favour of England taking the mandate for Armenia, or, if England cannot, America.

It is, in my opinion, not the least proof of the real virtues of the Armenians that they have been able to win the warm sympathy of two such men as Dr Usher and Captain Gracey. No people ever had finer friends.

I had intended to say something more of the American and British relief stations. But these have been so often described that it is unnecessary to do it again. When I was there, the Americans had an enormous organisation, but they had not really won the respect of the people. The dislike in most cases was mutual; and due, I do not doubt, to various faults on both sides. Perhaps the Armenians compared the other Americans to Dr. Usher; and the Red Cross people, probably, were inclined to treat the Armenians as curiously unsatisfactory counterparts of the average American citizen. The tests were thus in neither case quite fair.

 

7) Anti-Armenian propagandists in the Caucasus repeatedly assured me that the Armenians had a secret treaty, with General Denikin, and that, moreover, numerous of his staff officers were with the Armenian armies, manipulating them in his interests. I imagine that the presence of Armenian officers of the type of Araratov, who spoke no Armenian and were old Russian officers, was one cause of these rumours. There were also a certain small number of entirely Russian officers, who did not wish to serve under Denikin, but, desiring work, were glad to serve under the Armenian Republic, which alone among the Transcaucasian republics behaved towards Russians with sense and decency. The agreement between Armenia and General Denikin was, I am informed on good authority, nothing more serious than an arrangement for the mutual exchange of rifles and ammunition. The Armenians had a supply of cartridges which were useless for their rifles, but which Denikin needed; the opposite was the case with the Volunteers. Therefore, having no quarrel, they exchanged munitions according to their respective needs. Why it should be considered criminal of the Armenians to remain friendly with the Russians, a people to whom (like the rest of the Caucasus) they owe so much, I leave to Tiflis and Constantinople to explain.

8) On May 5, 1920, Dr Ohandjanian became President.

9) Mr. Lloyd George, in the House of Commons, on March 25, 1920 : ‘With regard to the Republic of Erivan, which is Armenian, it depends entirely on the Armenians themselves whether they protect their independence. ... I am told that they could easily organise an army of about 40,000 men. If they ask for equipment we shall be very happy to assist in equipping their army. If they want the assistance of officers to train that army, I am perfectly certain there is no Allied country in Europe that would not be willing to assist in that respect. That is far and away the best thing for themselves. It would increase their self-respect. It would make them a manlier and more virile people. Instead of always casting themselves upon other countries and sending supplications and appeals, let them defend themselves. When they do so, the Turk will have too much respect—not for them, but for himself—to attempt any more massacres in that quarter.’ {Hansard.)

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...