aD MARGINEM

ИЗ ИСТОРИИ АРМЯНСКИХ ОБЩЕСТВЕННЫХ ДВИЖЕНИЙ -2

 

Продолжение. Начало см. здесь

 

перевод и комментарии © Самвел Меликсетян

 

К этому времени завершили учебу в Петрограде и вернулись в Тифлис Константин  Хатисян и Аршак Паронян. Часть студентов исключили из нашей академии. Молодежь в это время группировалась вокруг “Мшак”-а, но по-разному относилась к этой газете.

Все были воодушевлены идеей освобождения Турецкой Армении, всех связывала с “Мшак”-ом создавшаяся вокруг этого издания атмосфера в целом и получаемые здесь новости из Еркира. В это время прибыл из Вана Саркаваг (Акоп Тер-Гевондян, в конце очерка Шатирян приводит более подробные сведения о Саркаваге), интересная личность - уроженец Вана, уже постаревший человек лет 42-43, очень хитрый и лживый, один из приближенных Хримяна. (Как будет видно далее из деталей похода Кукуняна, оценки Саркавага Шатиряном были не столь уж справедливыми.)

Молодежь, увлеченная одной и той же идеей, разделилась на группы согласно настроениям и характеру, и каждая группа действовала по своему усмотрению.

Московские студенты, сторонники изучения Армении, отправили туда Левона Саргсяна, который позже опубликовал свои впечатления в журнале “Мурч” под заглавием “Посещение Турецкой Армении” (Левон Саргсян стал затем известным публицистом и членом редакторского совета “Мурч”-а, ведущего армянского литературного журнала 19- нач. 20 века, в которой публиковались все крупные армянские писатели и издавались переводы произведений мировой и русской литературы).

Петроградские студенты, сторонники более активной деятельности, созывали свои собрания, и Кукунян уже собирал свою группу.

Наша группа, самая молодая по составу и наиболее революционная по характеру, начала готовить гайдуков. Мы занимались преимущественно с мушцами, в Тифлисе их было много, они работали водоносами и грузчиками.  

Мы агитировали их, что оружие - единственное средство защитить себя от угнетения и обучали их обращению с оружием. Говорили о необходимости доставить в Еркир оружие и организовать боевые группы, как в Еркире, так и за его пределами. Местом собрания нашей группы была моя комната в “Южных номерах”. В этой же гостинице поселились приехавшие из Петрограда Аршак Паронян и Степан Тагианосян, они проживали здесь как богатые студенты, но интересовались начинавшимся движением.

Необходимо отметить, что мушские крестьяне составляли значительную часть грузчиков как в Тифлисе, так и в Константинополе, известные под именем hammal-ов (водоносы были известны как тулухчи). В Константинополе этот класс был хорошо описан европейскими путешественниками и состоял исключительно из армян (преимущественно мушцев) и турок. Внимание к этим выходцами из Армении- как в Тифлисе, так и в Константинополе было началом интереса к армянским реалиям и пробуждения чувств национальной солидарности среди проживающих в этих городах армян. Еще Раффи в своих публикациях обращал внимание на тяжелое положение этой группы и необходимость их просвещения:
“Есть среди нас патриоты, которые мечтают о Муше, Ване, Зейтуне, но здесь, в Тифлисе, не видят армянских сыновей Муша и Вана у себя под носом. Никто из нас еще не задумался над тем, чтобы организовать воскресные уроки и ознакомить их с какими-либо экономическими вопросами…” (“Армянская молодежь”, 1879 г.).
Однако многочисленные призывы Раффи не остались безрезультатными и уже в 1883 году Габриел (Габо) Мирзоян (о котором упоминает Шатирян) организовал бесплатные курсы для мушских крестьян, где они обучались не только грамоте, но и элементарной математике, чтению и обсуждению книг и газет, имели библиотеку, а также, что важно- учились обращению с оружием с проведением практических стрельб за городом. В 1884 году кураторство над этими кружками перешло к Христофору Микаеляну. Таким образом инициативы, о которых говорит Шатирян, возникли не на пустом месте и имели уже предпосылки в первой половине 80-ых гг.

 

Членами нашего кружка были, помимо меня самого, Акоп Кочарян, князь Овсеп Аргутян, Аршак Тадеосян, Никол Матинян, Окоян, который совершил первый террористический акт. Он был ахалцыхцем, покинул школу Нерсисян, бросив учебу.

Он первым из нас оказался в Еркире, отправился в Карин, где убил Герикцяна, одного из национальных деятелей Карина. Герикцян взял в свои руки вожжи революционного движения, но потом стало ясно, что он занимается предательством. Добравшись до Карина, Окоян организовал там филиал нашего кружка. В кружке бросили жребий и убить Герикцяна выпало Окояну, который все исполнил, затем вернулся в Тифлис. Наша группа решила также убить брата Герикцяна, долгое время мы разыскивали его, но безуспешно.


Речь об основателе известного тайного общества “Защитник Отчизны” («Պաշտպան Հայրենյաց», Эрзурум, 1881 г.)  Хачатуре Керекцяне (Герикцян). “Защитник Отчизны” стал крупнейшей подобной группой и одной из первых, которая поставила вопрос о вооружении армянского населения и подготовке вооруженного восстания для освобождения Армении еще в самом начале 1880-ых гг.. Керекцян установил связи с тифлисскими деятелями, вел активную организационную деятельность, в результате которого количество членов группы достигло 5 тысяч человек. Однако из-за оформления большого числа членских билетов, случайно найденных при аресте одного из членов организации в 1882 году, организация была раскрыта, а один из ее членов - фотограф Мкртич Манукян в обмен на собственную свободу и плату выдал всех знакомых членов группы, в том числе и Керекцяна. Благодаря конспирации были арестованы всего 72 человек, однако деятельность группы прекратилась до освобождения Керекцяна в 1886 году. С этого времени он стал сторонником более осторожной и продуманной политики, из-за чего вступил в конфликт с вновь организованным Дашнакцутюн и был убит по безосновательному обвинению  в предательстве. Убийство Керекцяна осуществил не Окоян, а эрзурумец Арам Арамян в сентябре 1891 года, приговоренный к казни османскими властями и повешенный в 1899 году (это событие стало основанием для написания известной фидаинской песни “Храбрый Арам”).

 

В 1919 году я оказался в Харькове по вопросам обосновавшихся на Северном Кавказе беженцев. Во время собрания нашим предложениям возражал один из местных, мужчина лет 50-ти, который, судя по всему, имел много сторонников. Когда собрание завершилось, он подошел ко мне и сказал:

- Не узнаете? Я брат Герикцяна. Моего брата тогда оклеветали, он не был предателем, зря вы его убили. Я отомстил за брата, и, как видите, жив-здоров, продолжаю оставаться армянином и патриотом…

С будущими гайдуками мы упражнялись в военном деле в овраге, примыкающем к Тифлисскому ботаническому парку за холмом Махат. В нашем распоряжении были несколько опытных ружейных стрелков из российских армян. Один из них - уроженец Шамшадинского округа Казаха около 40 лет от роду по имени Микаел и кличке “Армянин”. Он больше всех занимался обучением стрельбе крестьян из Армении, был очень искусным в своем деле и руководил учениями. Я сам несколько раз ходил на стрельбы под его руководством.


Казахеци Михаил (Мехак), или Бидза (Казахеци- от названия Казахского уезда Елизаветпольской губернии, горные части которого имели исключительно армянское население, ныне - марз Тавуш) - один из ранних и наиболее активных деятелей Дашнакцутюн, который обучал мушских крестьян стрельбе еще в школе Габо Мирзояна в 1883-84 гг., т.е. задолго до организации кружка “Дрошак”.

 

Я был самым молодым в нашем кружке и самым воодушевленным. Я чувствовал, что среди нас нет того, кто смог бы объединить наши разрозненные силы, организовать дело и активистов. Чувствовал, что среди моего окружения только Христофор Микаелян может осилить это дело. Будучи самым близким к нему человеком из нашего кружка, я после высылки продолжал постоянно с ним видеться и каждый раз при нашей встрече звал его в наш кружок, предлагал взять на себя руководство. Столько раз говорил ему об этом, что мы оба устали. Он был увлечен народовольческими делами и равнодушен к нашим попыткам.

В это время с Христофором Микаеляном случилось значимое событие - его женитьба, обстоятельства которой известны немногим. У него был близкий друг по фамилии Лаврусевич, обрусевший поляк и народоволец. Несколько раз Лаврусевича ссылали в Сибирь, но продолжал свою революционную деятельность и на Кавказе. На Кавказе в это время был очень сильный центр “Народной Воли”, где видную роль играли Лаврусевич, Хр. Микаелян, Валериан Лункевич и несколько совершеннолетних русских девушек, в высшей степени симпатичные по складу души и характера. К этой же группе был близок Авраам Дастакян. По моему впечатлению, Христофор был мозгом группы, хотя с ним работали очень видные и заслуженные революционеры.

У Лаврусевича была русская жена, Евгения Константиновна, учительница, проживавшая в ссылке со своим мужем. Лаврусевич и Христофор были приблизительно ровесниками, обоим было по 30-32 лет, а жене примерно 26-27. Жена в это время почти каждый день бывала у Христофора - либо уже находилась там, когда я наведывался к нему, либо приходила, когда я был у него, так что каждый день мы встречали друг друга.

Не знаю, когда и как влюбились друг в друга Христофор и эта женщина. Тогда я был очень неопытным юношей и ни о чем не подозревал.

Христофор жил в полуподвальной темной комнате, однако, она была нашим любимым местом. В это время он состоял корректором тифлисской газеты “Новое обозрение”, работал по ночам, а днем оставался свободен. Его быт был очень скромным. Чрезвычайно трудолюбивый, он получал небольшую зарплату, всегда жил в нужде, но никогда не жаловался на свое положение, ничего ни у кого не просил - совершенный стоик, который с покорностью нес свой крест. Всегда спокойный, уравновешенный, с удивительно нежной и приятной улыбкой на лице. Несмотря на сильную хромоту, он не любил сидеть на месте и постоянно ходил взад-вперед - не по причине нервности, а из-за внутренней умственной работы. Я сам часто нервничал из-за его хождения, потому что комната была маленькой, а он очень сильно хромал. На предложение сесть он отвечал: когда хожу, мне лучше думается.

Однажды, я увидел его ужасно задумчивым и сильно встревоженным, без привычной нежной улыбки на лице.

Я спросил:

- Что случилось? Ты, кажется, в плохом настроении?

- Ничего.

Я пришел сказать привычные слова и повторить свое предложение: спросить, когда он появится среди нас, когда мы сможем поговорить о наших делах, когда, в конце концов, мы составим общую программу и объединим разрозненные силы.

Увидев его столь задумчивым, я встал, чтобы уйти.

- Останься, - сказал он, - Есть дело.

Чуть позже подошла Евгения Константиновна, также чрезвычайно взволнованная. Обычно она была очень любезна со мной, но в этот раз даже не поздоровалась, но, уставшая, села и сказала:

- Ну, слава Богу, закончила.

Христофор встревоженно ходил из угла в угол и спросил:

-Закончила? И как?

- Ничего, он согласен.

Слыша этот короткий диалог, я чувствовал, что между ними есть что-то, но, будучи наивным, не понимал, что именно.

Я здесь явно лишний, но почему же Христофор сказал, чтобы я остался?  Ясно, что он хочет моего присутствия.

После ответа г-жи Христофор обратился ко мне и сказал по-армянски:

- С этого дня Евгения Константиновна моя жена.

Я был ошарашен: как же так, жена самого близкого его друга теперь стала его женой? Совершенно потерял надежду и разочаровался: ради чего я пришел сюда и свидетелем чему стал? Решил, что все кончено, чего можно еще ожидать от этого человека, тут же схватил свою шляпу и выскочил из комнаты.

Христофор крикнул вслед: “Ты куда?” Я ответил, что приду позже, и исчез.

Мне казалось, что мы навсегда потеряли Христофора.

В течение двух дней я не видел его. На третий день он сам ко мне пришел. В моей комнате из наших находились несколько человек: Акоп Кочарян, Окоян, который готовился к поездке в Карин, Тигран Степанян. Им было известно, что я веду переговоры с Христофором, чтобы он присоединился к нашей группе и нашему делу. Христофор поинтересовался как обстоят дела. Мы рассказали о группе Кукуняна, которая только организовывалась и была делом петроградского студенчества. Во время разговора в мою комнату вошли несколько мушцев и “Армянин”, прозвучали слова о боевой подготовке, оказалось, что набралось около 35 человек, готовых перейти в Еркир, но денег пока нет.

В тот день я еще раз спросил Христофора, присоединится он к нашему движению или нет?

Он ответил:

- Хорошо, если вы так серьезно этим занимаетесь, я буду с вами. Но вначале необходимо составить программу деятельности.

После этого у нас было два-три собрания при участии Христофора, где обсуждались основные пункты программы. Ядром обсуждений стала необходимость подготовить группы и организовать самооборону армян Турции.

В это время важное значение получила группа Кукуняна, ставившая себе целью переход в Турцию и наказание угнетателей-курдов. Мы рассчитывали тем самым привлечь внимание Европы к нашему вопросу и заставить исполнить данные по Берлинскому договору обещания.

Христофор сказал мне:

- Поскольку дело Кукуняна связано с Карсом, Александрополем и Сарыкамышем, а у нашей группы там никого нет, ты должен туда отправиться, организовать наши ячейки и руководить отправкой группы Кукуняна: принимать новых людей, размещать их в селах и т.д. А мы здесь приведем в порядок наши разрозненные силы, которые служат той же самой цели.

Объединение всех самостоятельных групп и деятелей, о чем мы не думали, считая того или другого хвастуном, бесполезным и проч., стало первой мыслью Христофора и величайшим его делом.

Именно он решил объединить прибывших из Москвы и Петрограда деятелей-народовольцев и другие группы. И это ему удалось.  

 

* * *

 

Я готовился к отправлению в Александрополь. Со мной должны были отправиться несколько человек, чтобы присоединиться к группе Кукуняна.

Больше других бросался в глаза в высшей степени красивый юноша хорошего телосложения возрастом около 22 лет из селения Дагет по имени Абраам (Дагет или Дагет-Хачен- крупное армянское селение на юге Грузии, основанное карабахскими переселенцами в 18 в. (откуда и второй корень названия - Хачен), жители которого были известны в округе своей воинственностью, вошедшую в фольклор тбилисских армян в виде многочисленных анекдотов и баек), который убил уездного пристава и стал “гачаг”-ом (от тюрк. беглец- человек вне закона, ведущий разбойничий образ жизни). Среди них были также храбрый боец из Карабаха по имени Аршак крепкого телосложения, с выразительными чертами лица; жалкого вида юноша из Карина, тоже Аршак, который в последующем стал знаменитым Кери. Были и два выходца из Вана, из людей Саркавага.

Кери (Аршак Гафавян) (1858-1916) - один из видных деятелей армянского освободительного движения, участник Сасунской самообороны 1904 года, армяно-”татарских” столкновений 1905-1906 года, Иранской революции (1908-1912) и Первой мировой войны, в которой командовал 4-ой армянской добровольческой дружиной. Отряд Кери участвовал в ожесточенных боях “Сарыкамышской операции” и понес значительные потери. В 1916 году погиб во время боя на севере Ирана, попав в окружение.

 

Мы вместе направились на вокзал, чтобы двинуться в Акстафу, оттуда - в Александрополь. На вокзале, как оказалось, поджидали специальные люди, которые следили за дагетским Абраамом.

Было 7-8 вечера, когда мы вошли в вагоны.

За нами последовали два жандарма, чтобы арестовать Абраама. Одного из жандармов он убил тут же на месте, через другую дверь вагона выскочил и убежал в сторону горы Махат. На вокзале начались большая неразбериха и переполох. Я подумал, что тоже должен бежать. Взял наши с Абраамом хурджины и вышел из вагона. Со мной спустились также два ванца, а два Аршака отправились в Акстафу. Один из ванцев ночью нашел Абраама и отвел его к Саркавагу, который в это время жил у горы Св. Давида. Было решено, что Абрааму уже нельзя отправляться по железной дороге, потому он вместе с ванцами пойдет в Александрополь пешком. Я же на следующий день поехал в Акстафу, где меня ждали два Аршака. Оттуда вместе мы достигли Александрополя.

Здесь я организовал первую группу. Наша тифлисская группа называлась “Дрошак”, новосозданная группа стала ячейкой “Дрошак”-а. Это имя далее перешло к официальному печатному органу Дашнакцутюн.  Членами первой группы Александрополя были Т. Хзмалян, Ав. Малоян, Пето (Александр Петросян), Енок Гёнджян (двоюродный брат карсца “Пло Тагавора”) и священник Тер-Хорен, по кличке “Нотаджи”, которое он получил за преподавание нотной грамоты. Один из них, Аво Гарибян, был владельцем караван-сарая, где останавливались извозчики.

В Александрополь я отправился летом 1890 года. При помощи организованной мною ячейки мы установили контакты с селами Ширака. Кукунян часто приезжал к нам из района Карса по делам своей группы. Мы заботились о разнообразных его нуждах и стали своеобразными посредниками между ним и Тифлисом.

После моей отправки из Тифлиса [в Александрополь] в Тебриз (Персию) отправили  Тиграна Степаняна, исключенного как революционера из Технического училища в Москве. Ему предстояло основать в Тебризе мастерскую по производству оружия, поскольку было решено переправлять оружие в Ван через Персию. А в Карин отправили Окояна, о котором я уже говорил ранее.

После нас прибыли также и Абраам со своими ванскими товарищами, они жили в карван-сарае Гарибяна. Когда мне написали из Тифлиса, что необходимо послать хорошую группу для переправки оружия в Персию, я поставил эту задачу перед нашей ячейкой в Александрополе.

Мы нашли двух опытных и пригодных людей, двух “гачагов”. Одним из них был александрополец Сардар,  который сбежал из Сибири - он подходил, как самый опытный, около 40 лет возрастом. Кукунян придавал ему большое значение и действовал по его советам. Местные власти были хорошо осведомлены, что он сбежал из Сибири, но не осмеливались к нему приближаться. Вторым был юноша из памбакской Каракилисы (ныне - Ванадзор) по имени Баграт возрастом 23-24 года, низенький, жилистый и немного полноватый парень, очень ловкий и храбрый. Мы решили подружить их с двумя Аршаками и с Абраамом-дагетцем и послать в Персию для дальнейшей переправки оружия в Ван.

Из наших скромных средств мы приготовили для них запасы еды, оружие, лошадей, назначили определенную дату - в полночь предстояло тронуться в путь. В предыдущий день было нужно найти 200-300 рублей, чтобы отдать отправляющимся. Времени для сбора не оставалось, Еноку Гёнджяну было поручено занять эту сумму.

На следующий день в 4 утра в мое окно постучали. Я увидел нашего знакомого Мкртича Налбандяна. Открыл окно.

- Таца (отец Арутюна Пахлавуни) отправил сказать тебе, что караван-сарай Гарибяна этой ночью обыскали, нашли оружие, пусть ребята спрячутся.

Это был первый обыск в Александрополе, который вызвал большой переполох и волнение. Я ответил: хорошо! Ребят разместили у моих родственников, и я отправил им весть, чтобы сменили свои места пребывания.

Во время обыска нашли 20 ружей, 5 пакетов патронов. У Аво Гарибяна был друг-грек: потом стало известно, что именно он донес полиции.

Ребята должны были отправиться в тот же день в полночь. Что делать? Мы наспех нашли 5 ружей, достаточно патронов и 5 лошадей. Начали искать Енока Гёнджяна, но его и след простыл. Пришлось еще и найти 300 рублей. Мы решили, что в 10 вечера соберемся в доме Тер-Хорена для прощания. Это была первая группа, которую мы отправляли.

Мы сидели за скромно накрытым столом, на нем хлеб, сыр и водка.

Один из нас сказал: “Вот придут сейчас и всех схватят”.

Я ответил:

- Если придут, нам первым делом нужно помочь сбежать Сардару, Каракилисскому Баграту и Абрааму. Карабахский Аршак залезет на плечи Сардара и Абраам с их помощью вылезет через ердик (отверстие в крыше традиционного сельского армянского дома для выхода дыма очага).

Мы обсуждали это, когда постучались в дверь и послышалось на русском: “Открывайте, именем закона!”.

Аршак и Сардар встали, но Абраам не смог выскочить через ердик... Что делать?... Все члены нашей ячейки находились здесь, за исключением Пето.

Я предложил троим:

- Как только откроется дверь, применив револьверы, выскакивайте на улицу, остальные не имеют значения.

Открываем дверь, и что вы думаете?... Енок Гёнджян стоит на пороге. Человек вздумал подшутить… От возмущения я дал ему оплеуху со всей силы.   

Выяснилось, что утром он решил, что не сможет достать денег и это не его дело, взял ружье и, ни о чем нас не известив, целый день был на охоте.

В конце концов, мы успокоились и проводили в путь ребят.

 

* * *

 

Через несколько дней я поехал в Карс. Поскольку дело Кукуняна концентрировалось в окрестностях Карса, было необходимо там же сконцентрировать и организацию нашего содействия, организовать ячейку “Дрошак”-а, что я и сделал.

Членами первого органа Карса были Седрак Тер-Григорян, Амазасп Нохратян (которому, не знаю почему, не доверяли, но он был моим другом, я знал его хорошо, потому и настоял, чтобы его приняли), Тадеос Шекосепян, Каранджян, который позже стал священником и Усик вардапет Тер-Мовсесян (потом стал епископом), который был вне состава, но симпатизировал нашему предприятию и только я знал об этом.

Чтобы иметь средства для проживания в Карсе, я стал учителем. Каждый день или через день Кукунян приходил ко мне всегда злой и в тревоге. Ребятам из его группы, распределенным по селам, было трудно оставаться там и находить средства для содержания, они постоянно требовали перейти границу.

А из Тифлиса писали, что группу пока не нужно отправлять. Для нее передали 2000 рублей, которые хранились у меня.

Ситуация становилась серьезной: весть о создании группы распространялась, а губернатором Карса в это время был Томич, крайне жестокий человек и страшный арменофоб.

Я считал необходимым либо распустить группу, либо отправлять, того же требовал и Кукунян, а из Тифлиса шло распоряжение не распускать и не отправлять. С Кукуняном мы виделись в доме сыном моей тети Тевананц Алека, крупного и красивого человека.

Однажды вечером, когда вновь пришел Кукунян и разъяренно потребовал, чтобы я отдал ему отправленные для его группы деньги, что он не хочет подчиняться Тифлису и отправится без разрешения, разговор обострился, мы стали кричать друг на друга и нас услышали в соседней комнате. Кукунян кричал, что не подчинится, я в свою очередь кричал, что не отдам денег. Помню, присутствовал также Шекосепян. Разъяренный Кукунян пригрозил мне револьвером, в это время в комнату ворвался Тевананц Алек, схватил Кукуняна за руку, скрутил его и подмял под себя. Кукунян был худеньким, очень красивым, но не отличался физической силой. Я подбежал и поднял его на ноги: от злости он расплакался, начал всхлипывать. Я обещал, что телеграфирую в Тифлис, чтобы отправили человека решить вопрос на месте.

Через несколько дней прибыл Константин Хатисян, который привез с собой денег для группы. Он не только не смог убедить Кукуняна, но даже отдал ему привезенную сумму. Я же до самого конца не отдал имеющихся у меня денег.

Еще одна интересная черта из революционных нравов эпохи. Константин Хатисян был выходцем из богатой семьи: хорошо одевался, курил дорогие сигары. Наши друзья жаловались: “Какой из него революционер, если он разъезжает в карете и курит дорогие сигары?” Подобное отношение удивляло его: “Кому какое дело, на что я трачу свои собственные средства, не на общественные деньги ведь я живу?”

После отъезда Константина Хатисяна я телеграфировал, что он не смог убедить, отправьте другого человека.

Было уже начало октября, уже появилось название “Дашнакцутюн”, оно появилось в Тифлисе в мое отсутствие. Симон Заварьян вернулся из России и присоединился к нашей группе. Его отправили из Тифлиса убедить Кукуняна, но тот уже отправился со своим отрядом в Сарикамыш. Мы с Симоном вместе направились в Сарикамыш, чтобы встретить и остановить их, но они уже перешли границу. Мы вернулись в Карс.

Я считаю здесь излишним подробный рассказ о группе Кукуняна, о которой есть публикации редакции “Дрошака”.


Настроения, которые царили в отряде Кукуняна, особенно среди студенчества, во многом характерны для романтического восприятия национализма в целом, в сочетании с совершенно поверхностными представлениями о том, что их ожидает на другой стороне границы. В дальнейшем широкую известность получило выражение самого Кукуняна на предложение Заварьяна остановить поход в виду нецелесообразности: “Пусть моя кровь окрасит землю Армении, а после пусть будет что будет”.
Любопытна в этом контексте также символика, которая использовалась членами отряда. Карсские девушки подарили отряду знамя, на которой были изображены 5 звезд (по числу армянских провинций) и написана цифра “61”- статья Берлинского конгресса, предписывающая проведение реформ в Армении, буквы Մ.Հ. («Մայր Հայաստան», “Мать Армения”), а на обратной стороне- надпись “Месть, месть!”. На двух других знаменах были изображены Григорий Просветитель- на одном, на другом- лев, под ногами которого был помещен полумесяц. На эполетах участников отряда были те же инициалы Մ.Հ., которые, что интересно, во время судебного следствия были интерпретированы как “Միացյալ Հայաստան”(“Объединенная Армения”), то есть свидетельство армянского сепаратизма также и в РИ.
Некоторые члены отряда, например тот же Саркаваг, хорошо знакомый с условиями османской части Армении, советовали Кукуняну переходить в Еркир небольшими группами и постепенно, не привлекая внимания к большому отряду и не вступая в открытое столкновение с пограничными войсками и курдами, что будет пагубным для отряда. Об этом же предупреждал недавно вернувшийся из Османской Армении Овсеп Аргутян, который говорил о преждевременности вооруженного выступления, необходимости проникать небольшими группами и предпочтительности пропаганды на начальных этапах пребывания в Еркире, поскольку армянское население ни морально, ни материально (вооружение) не готово к восстанию. Об этом же писал уже пост фактум один из наиболее одиозных критиков армянского освободительного движения, русский консул в Ване и Трапезунде (Трапизоне) В. Маевский, бывший при этом, первоклассным военным специалистом: “По всей вероятности, ни предводитель ее и никто из его сподвижников не имели никакого представления о том, что такое Турция, как охраняется ее государственная граница, что такое курды, какова вообще топография местности пограничного района и те условия, в которых придется очутиться немедленно после перехода пограничной черты...”
Эта расторопность в сочетании с пренебрежением местной специфики привела, в конечном счете, к провалу похода: сразу после перехода границы отряд из порядка 100-120 человек был обнаружен курдами и турецкими пограничниками и вступил в бой. Отступив на вершину горы Боздаг, члены отряда вели перестрелку до поздней ночи, пока османские силы не отошли (с намерением продолжить бой на следующий день с подоспевшими на помощь свежими силами), а отряд, в свою очередь пробился на территорию Российской империи и остановился в садах армянского села Хар. После продолжительной перестрелки с подоспевшей казацкой сотней и батальоном Дербентского полка, часть людей из отряда во главе с Кукуняном решили сдаться (всего 43 человека), часть же- скрылись бегством, прорвав кольцо казаков. Арестованные члены группы даже не думали о побеге, считая, что их деятельность не направлена против Российской империи, значит и наказание окажется незначительным, при этом можно будет поднять Армянский вопрос во время судебного следствия. Один из участников похода позже писал:
“Мы думали, что сегодня-завтра нас отпустят. Мы были очень наивными и неопытными. Наша неопытность переходила в глупость. К нам был приставлен всего лишь один полицейский, чтобы следить за нами и выпускать из камеры. Он же целый день сидел и дремал на одном месте, но ни одному из нас не пришло в голову сбежать, несмотря на то, что побег был столь легким делом”.
Судебный процесс над отрядом затянулся до 1895 года, при этом Кукунян был приговорен к 20 годам каторги на Сахалине, из которых 7- в цепях, еще 19 членов группы были приговорены к 15 годам каторги, всего же количество осужденных достигло 26. (см. Եղիազարյան, Կարինե - Սարգիս Կուկունյանը և նրա գլխավորած արշավանքը // ՊԲՀ, 2000 թ.)
Поход Кукуняна, несмотря на свою неудачу, стал символом и поворотным пунктом в истории так называемых “походов в Еркир”. Его неудача подстегнула к более продуманной тактике организации борьбы, и как отмечал даже такой пристрастный автор, как Маевский:
“Печальное окончание ребяческой затеи Кукуняна послужило, однако, хорошим уроком для армянских агитаторов в будущем. В следующие годы они формируют небольшие партии, человек в 7—8—10, легко могущие незаметно пройти повсюду и найти для себя не стеснительный приют и ночлег даже в небольшом селении. Затем, банды вообще формируют из людей надежных, испытанных, отважных. И нужно отдать справедливость: те банды, которые появлялись в пределах Битлисского и Ванского вилаетов, держали себя геройски. Мне известен случай единоборства целого турецкого табора с партией армян в 30—35 человек, умевших ускользнуть даже после полного их окружения, с потерей всего лишь 2-х человек.”

 

Единственное обстоятельство, которое заслуживает внимания - отношение народа к этому движению. Сельское население относилось с большой симпатией к парням из группы Кукуняна: им давали жилище, еду, сено и ячмень для лошадей и все даром.

В моей памяти особенно остались два крестьянина: один, житель села Укзункилиса, богатый старик Малхас Кехян, чрезвычайно воодушевленный новым движением и ничего не жалевший для ребят из группы. Другой - житель села Газарапат по имени Васак, высокого роста, богатый, в чьем доме месяцами лечилось несколько раненых ребят из группы Кукуняна.

“Меня зовут Васак, - говорил он, - Но я не такой: я докажу, что и Васак может быть патриотом”.

Карсское общество также относилось с большой симпатией к группе Кукуняна: в особенности женщины, которые шили для ребят белье и всячески заботились о них. Многие из них были влюблены в Кукуняна, например одна - г-жа Д-ян, отважная и красивая женщина: она была до такой степени воодушевлена и смела, что ее даже заключили под стражу на несколько дней. Она стала первой женщиной-узницей нашего движения.

Все жители Карса были связаны с группой Кукуняна таким воодушевлением и любовью, что когда членов группы под арестом привели в Карс и заключили в тюрьму, весь город оказался в трауре. В эти дни город имел отчасти траурный, отчасти праздничный вид: многие закрывали свои магазины. Женщины привозили еду и белье для заключенных и, когда солдаты не разрешали отдать, поднимали ужасный шум: “Это наши сыновья и родственники, почему не разрешаете?” На самом деле ни у кого не было там ни сына, ни родственника, все были чужими. Так они демонстрировали свою симпатию к любимым национальным героям. Небольшие группы детей пели по переулкам “Нашу Отчизну” («Մեր Հայրենիք»). Заключенные подпевали им, и поход в баню приобретал характер политического митинга. В результате арестантов перестали водить в баню и ужесточили условия заключения.

 

Вот как описывает этот же сюжет один из очевидцев прибытия заключенных в Карс, также бывший член отряда, спасшийся бегством:
“В день, когда в Карс привозили Саргиса Кукуняна, карсские армяне закрыли все свои магазины. Народ столпился на дороге, на улицах города, на крышах домов. Власти пытались запретить, но никто и не думал слушать их. Многие группами шли по кагзванской (Кагзван или Кагызман, в окрестностях которого была задержана группа Кукуняна, был первым местом заключения, уездным центром Карсской области) дороге, откуда должны были привести заключенных… После полудня, вдалеке показалась группа заключенных. Кукунян шел впереди, все ребята были в цепях, окруженные полицейскими, казаками и солдатами. Когда группа приблизилась к народу, народ был очень подавленным и грустным, но ребята из группы улыбались. И народ воспрял духом. Неожиданно, вся толпа сотрясла воздух криками “ура!” и с этими криками провожала их до самой тюрьмы”.

 

Через три дня после того, как членов группы Кукуняна арестовали и привезли в Карс меня тоже взяли под стражу во время урока в школе и посадили в тюрьму, где я провел полтора месяца. Расследование показало, что я не имею никакого отношения к этому делу… Меня выпустили, но приказали удалиться из Карсской области. Вынужденно я вернулся в Александрополь.

Во время арестов на границе около 60-70 человек из группы Кукуняна смогли убежать. У Кукуняна также была возможность сбежать, но он не захотел по той причине, что собирался во время судебного процесса поднять Армянский вопрос.

Во время совещания, когда он отклонил предложение товарищей освободиться при помощи бегства, он отдал своего белого коня Карабахскому Абрааму (не путать с Абраамом Дагетским).

Карабахский Абраам, Карабахский Закар - который был солдатом-дезертиром, Сардар и один александрополец, по кличке Мукуч вчетвером на лошадях обратились в бегство и спаслись от ареста. Закар был ранен преследующими казаками, но Абраам посадил его на своего коня и оторвался от преследования. Закара привезли в село Газарапат и передали Васаку, который с большой заботой ухаживал за ним и поставил на ноги, хотя в то время это было крайне опасно. Я лично был свидетелем заботливости Васака, поскольку два раза посещал больного с целью узнать о его состоянии.

Остальные трое достигают склонов Арагаца, останавливаются у курдов, у которых много раз укрывался Сардар. Ночью курды зарезали Сардара и Мукуча. Абраам проснулся, его тоже ранили, но он быстро вскочил на ноги, нескольких убил на месте, добежал до своего белого коня и ускакал. Он был низкорослым, худым жилистым и смуглым юношей, с   искрометными и злыми глазами.

Однажды вечером в окно постучали: смотрю - Абраам. Спрашиваю:  “Откуда?” Он: “Открой дверь!” Заходит, достает из кармана 6-8 человеческих ушей и кидает мне на стол.

- Есть у тебя красное вино?

- Есть, - отвечаю я и приношу вино.

- Это уши курдов, -говорит он. - Эти нелюди убили Сардара. Пока не убью 50 курдов, не успокоюсь.

Начинает обмакивать уши в красном вине и сосать…

Он приходил ко мне 4 или 5 раз и каждый раз приносил с собой новые уши. Для меня его визиты были невыносимыми, я мучился и просил, чтобы он больше не приходил.

По его словам, он успел убить 35 курдов…

О нем начали придумывать легенды. Курды называли его Сурб Саргис, потому что у него была белая лошадь и, по обыкновению, он разъезжал по ночам. Полиция, чего только не делала, чтобы узнать, кем же был этот необычный убийца, но не смогла найти никаких следов.


Несколько раз в очерке Шатиряна мы встречаем упоминания о гачагах, т.е. разбойниках, которые предстают наиболее опытными и полезными с точки зрения боевой подготовки людьми в отрядах (Абраам из Дагета, Карабахский Абраам, Сардар  и др.). Это явление, чрезвычайно характерное для начального этапа развития национальных движений, известно на примере Балкан (гайдуки - те же беглецы, скрывавшиеся в горах и промышлявшие разбоем), Северного Кавказа (абреки), Греции (клефты), Албании (качаки, от аналогичного тюркского корня, что и гачаг), Украины (гайдамаки) и т.д. Национальные движения сообществ, лишенных собственных легальных военизированных групп (таких, как польская шляхта, венгерское дворянство и т.д.) начинались именно с привлечением этих единственных групп людей, способных обращаться с оружием и выработавших специфический боевой этос.
Гачагство, как явление, было характерно прежде всего для тюркского населения Южного Кавказа, где оно приобрело чрезвычайно массовые формы, сделавшие закавказские губернии (Эриванская, Елизаветпольская, Бакинская, Борчалинский уезд Тифлисской губернии с тюркским населением) одними из наиболее криминальных в Российской империи. В Елизаветпольской губернии гачаги в конце 19 в. даже брали в заложники губернского начальника полиции и уездного начальника, грозя подвергнуть подобной же участи и губернатора. Целые племена в горной части Елизаветпольской губернии были фактически неподконтрольны центральным властям и вели разбойный образ жизни (айрумы в горной части Елизаветпольского уезда, колани - в горной части Джеванширского уезда, карачорлу- в Зангезурском уезде, борчалинцы на юге Тифлисской губернии, чобанкяра в окрестностях Арагаца и т.д.). Из этой среды вышли как многие, по выражению Эрика Хобсбаума), “благородные разбойники” (наиболее известный пример - Гачаг Наби), пользовавшиеся уважением не только тюркского и курдского, но и армянского населения, так и славящиеся своей жестокостью и более криминальные по своей направленности лидеры и группы (например, колани). Как это характерно для криминальных сообществ в целом (позже - “воры в законе”), гачаги иногда были интернациональными и в некоторых гачагских отрядах известны как тюрки и курды, так и армяне.  
Уже Раффи отмечал внимание на то, что все известные армянские разбойники - явление, чрезвычайно редкое в масштабах всей исторической Армении - были выходцами именно из этой горной зоны северо-восточной Армении - Карабах, Гандзак, Тавуш, Лори, где долгое время сохранялось вооруженное армянское крестьянство и контакт с тюркским населением с гачагской культурой. Раффи же, еще в статье “Гайдуки”(1878 г.) впервые предвосхитил роль этой группы для начального этапа национально-освободительной войны. Следует отметить, что кроме этих элементов вооруженного армянского крестьянства, других военизированных групп среди армянского населения не было. Армянская знать Грузии, сама крайне немногочисленная, практически полностью инкорпорировалась в высшую военную элиту Российской империи (Аргутинские-Долгорукие, Бебутовы, Тумановы, Лорис-Меликовы и т.д.), оторвавшись от собственно армянского населения и его забот. Армянское (как и грузинское) население стало призываться в армию Российской империи только с 1889 года, т.е. за год до похода Кукуняна. Потому на начальном этапе роль гачагов была довольно значительной в первых попытках организации вооруженных отрядов.

В классической работе “Бандиты” Эрик Хобсбаум называет таких участников национально-освободительных движений “национальными бандитами”, отличая их от “социальных бандитов”:

“Бандиты в национальном освобождении - явление достаточно распространенное, но оно чаще встречается там, где национальное-освободительное движение может быть выведено из традиционной социальной организации, из сопротивления чужестранцам, чем в случае, когда это нечто новое, импортированное школьными учителями и журналистами”.

Наличие такой субкультуры с весьма противоречивыми ценностями объясняет также тот факт, что “народные мстители” одной группы становились также эпическими персонажами в фольклоре соседних групп, что особенно характерно для курдского фольклора, сохранившего песни о многих фидаинских лидерах армянского национального движения, хотя они и были их противниками.  


Появились сведения, что членов группы Кукуняна переводят в Тифлис для расследования дела. Мы решили освободить их при проходе через Дилиджанское ущелье. Это дело мог довести до ума только Абраам, потому решили пригласить его и предложить. С большой радостью он взялся за исполнение. Он слышал, что в окрестностях Нор-Баязета есть группа разбойников под названием “группа Ово”, среди членов которой были несколько его старых друзей. Он решил подружиться со всей группой и с их помощью осуществить наше предложение. Так и поступил.

Но в группе оказался шпион, который сообщил полиции о плане. Абраама ловят, берут под стражу и привозят в Карс, чтобы показать ребятам из группы Кукуняна и узнать, кто он такой. Никто из заключенных не признался, что знаком с ним и это Абраам. В Карсской тюрьме он договорился с двумя тюрками, своими товарищами-заключенными, по дороге к прокурору бросить в глаза трем конвойным солдатам нюхательный табак и сбежать. Те согласились. Абраам бросает табак в глаза сопровождавшего его солдата, но его товарищи-тюрки этого не делают. Остальные два солдата открывают ружейный огонь по бегущему Абрааму и убивают под стенами Карсской крепости.

 

Продолжение следует

 

                               

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...