aD MARGINEM

АРМЯНСКАЯ ЖЕНЩИНА -2

 

перевод и комментарии © Самвел Меликсетян

 

Продолжение. Начало см. здесь

 

 

[Теперь] я обращусь к нравственности. Когда девочка становится старше 10-ти лет, она начинает заботиться о себе:  выходит из дому с расчесанными волосами и насурьмленными глазами, довольно аккуратно одетая и умытая. Но предаваться страстям она не может никогда. Жизнь чрезвычайно скована. Девушка всегда находится дома, или же, если ей разрешают выйти, она не остается без надзора. В подобных условиях, понятно, что у нее не будет возможности иметь свободные отношения с мальчиками. В селах других народов дела обстоят иначе. Например, у русских повзрослевшие девушки выполняют многие из полевых работ: они идут на сенокос, собирать покос, в лесу в одиночестве собирают грибы, пасут коров и телят и в глухих сокрытых местах просторных полей и лесов всегда встречают мальчиков.
В наших селах дело обстоит не так. Суровые условия семьи держат девушку в железной клетке. У нее нет ни времени, ни возможности думать о любви. Хотя возраст и инстинкты научили ее многому, но она душит страсти в своем сердце. Крайне редки случаи, чтобы девушка стала жертвой своих страстей, и, если она беременеет, то скрывает свой позор самоубийством. Отравление себя ядом или же повешение иногда случаются среди девушек.
Условия жизни не приближают мальчиков и девочек друг  к другу. В наших селах нельзя увидеть того, чтобы девочки играли бы вместе с ребятами на улицах или площадях или, сидя рядом, согласно сельскому обычаю, общались бы во дворе. Девочки всегда играют с девочками и в этом случае также в укромных местах, подальше от глаз мужчин. Церковь, которая должна была бы объединять их, подчиняется условиям обычаев семьи: места для мужчин и женщин определены [раздельно]. Помимо этого, церковь регулярно посещают только старухи, а девушки и молодые жены в селах бывают в церкви только несколько раз в году, т.е. во время Пасхи и когда нужно исповедаться. Других публичных торжеств нет. Только в двух случаях девочки и мальчики могут увидеть друг друга: во-первых, во время свадеб, во-вторых, во время церковных праздников или же паломничества. Свадьба и церковный праздник очень похожи. Играют, поют, танцуют, жизнь входит в относительно свободные рамки. Но даже в этом случае девочка не свободна: она может танцевать только со своими сородичами и близкими родственниками. Девочка обладает только той свободой, что пока она не стала женой, другие могут видеть ее лицо. Это дает возможность мальчику сорвать с ее лица тайный взгляд, улыбку… и тут же складывается молчаливая влюбленность, хотя случается крайне редко, чтобы они в последующем имели возможность встретить друг друга или обручились бы.
В романах можно увидеть [описания] влюбленности наших сельских девушек, но в жизни это случается редко. Если и бывают случаи, дело заканчивается кражей, т.е. похищением юношей девушки из дома отца и обручением вопреки воле родителей. В подобных случаях народный романтизм относится к любви крайне строго: поведение влюбленных  едко порицается в народных песнях.

 


Отношения между полами в крестьянских обществах были довольно схожими в традиционную эпоху во всем мире. Феномен романтической любви - один из важнейших элементов Западной культуры на протяжении последних двух веков, был неизвестен как в Европе, так и за ее пределами вплоть до 18 века. Английский историк Лоуренс Стоун считал сам феномен исключительным европейским изобретением, неизвестным до этого в других культурах. Предшественницей романтической любви были куртуазная любовь, проявляющаяся в творчестве европейских средневековых трубадуров и в рыцарском искусстве, куртуазной же была любовь европейской аристократии в 16-18 вв. Романтическая любовь стала своеобразным орудием буржуазии для ликвидации сословных перегородок и торжества принципа эгалитаризма и отражала социальные изменения, произошедшие в западноевропейских обществах, в том числе и значительное распространение грамотности и жанра романов.

Представление о том, что любовь является предпосылкой для брака, было также чуждым для европейской и иных культур вплоть до 19 века, и далее, несмотря на чрезвычайное распространение романтической концепции любви, эта чуждость и позднее оставалась  широко распространенной.
В армянской культуре, под влиянием арабо-персидской традиции, с позднего средневековья сложилась культура ашугов-трубадуров, где господствовал этос куртуазной любви (недоступность объекта вожделения, невозможность достичь любимой, трагизм и т.д.). Иногда в ней усиливались восточные элементы телесного вожделения (например, поэзия Наапета Кучака), однако эта культура и ее категории никогда не стали широко распространенными для сельского населения и выступали своеобразной заставкой, инобытием социальной реальности, которое не предполагало реальных социальных последствий.
Всюду, где возраст полового созревания совпадал с возрастом вступления в брак, возникновение устойчивых чувств, помимо первичного влечения и “любви по страсти” (passionate love- влечение к другому полу на основе, прежде всего, сексуального вожделения) были невозможны. В последующем, распространение феномена романтической любви было связано как с более поздним возрастом вступления в брак, так и непосредственно специфической литературы - романов, через которые эти интерпретации и мировоззрение проникали в широкие слои, изначально и прежде всего - городского населения- с более высоким образовательным цензом и наличием свободного времени, которое можно было уделить чтению. (см. Э. Гидденс “Трансформация интимности“)  

 


В селах браки заключаются по расчету. Судьбой помолвленных родители распоряжаются как хотят. Чувства девушки или юноши не имеют значения в этом деле. Обручения бывают всегда равных с равными (по возможностям) и особенно родители девушки стараются, чтобы их дочь стала невесткой в большом доме. В любом случае, это желание остается молчаливым, было бы позором, если бы предложение исходило со стороны семьи девушки. Переговоры начинаются со стороны отца жениха при помощи разных посредников, отец девушки, прежде чем согласиться, заставляет довольно долго упрашивать себя. Браки, как правило, заключаются до возраста 15 лет. В селах редко можно встретить 18-20 летних девушек, и если даже и найдутся такие, то это непременно одни дурнушки или же сумасшедшие. В целом, крестьянин не держит долго девушку, стремится поскорее избавиться от нее, что его сильно заботит. “Девушка это такой плод, который при созревании портится”, - гласит сельская поговорка. Поскольку браки всегда бывают по расчету, часто встречаются крайне неестественные браки. Например, отец девушки, не желая терять “хорошего” жениха, отдает 5-6 летнего ребенка взрослому человеку, или же наоборот, свою 15-ти летнюю дочь выдает замуж за 4-х летнего мальчика. И наши сельские священники всегда готовы за несколько звонких монет заключить такие браки. Иногда обручают девушку, когда она еще в колыбели, это называется тюркским словом “бешик-касама”, т.е. отрезанный или поконченный в колыбели. Не удивляйтесь, если скажу, что иногда девушку обручают, когда она еще не вышла на божий свет из утробы матери.  Отец жениха дает клятву вместе с отцом девушки, сказав: “Если твоя жена родит дочь, она должна быть женой моего сына”. Часто старая родовая вражда между двумя семьями завершаются выдачей замуж или приемом дочерей друг друга. (Один старик из Сюнийской страны рассказывал, что видел, как в селах Карабаха девушек обручали на папахах. Это показалось мне забавным. Но когда он объяснил причину, я убедился, что такое было возможным. Во время тирании персов, когда ханы похищали всех красивых армянских девушек, родители пытались быстрее помолвить их с кем-либо из мальчиков, поскольку замужнюю женщину не уводили, а для своих гаремов выбирали только невинных. Случалось, что юноша, с которым хотели помолвить дочь, находился в дальнем селе, или же на чужбине и не мог присутствовать на церемонии помолвки. В таком случае жених вместо себя отправлял свою папаху, которую надевали на палку и отвозили вместе с невестой в церковь, где происходил обряд бракосочетания. Это явление, появившись под принуждением обстоятельств, постепенно перешло в разряд обычаев. Среди крестьян папаха вообще обозначает голову или личность. “Пусть твоя папаха выйдет тебе боком”, “закопаю твою папаху”, “да увижу твою папаху окровавленной”- эти проклятия обычны среди крестьян. Мне приходилось видеть на сельских застольях, когда кто-то из званых гостей уходя, оставлял свою папаху на месте, где сидел, чтобы другие считали его присутствующим. Есть множество примеров того, как разные принадлежащие человеку предметы могут заменять его личность. Видишь, как крестьянин отправляет своего слугу или сына к другому крестьянину с делом, посредник передает его волю, добавляя: “Если не веришь, вот тебе расческа бороды моего отца!”. Многие вместо расчески отправляют волосок из самой бороды. - Прим. Раффи).  Когда девушка служит объектом подобного материального расчета, совершенно ясно, какова будет ее судьба или положение после замужества. Я лично был свидетелем злодеяния, которое произошло в одном из сел: взрослую девушку выдали за маленького мальчика, который был единственным наследником богатой семьи. Девушка в одну из ночей задушила его. Врачи, исследовав девушку, нашли у нее признаки безумия, появившегося из-за влияния на ум полового возбуждения.

 

Ранние браки были повсеместным явлением за пределами Западной Европы в 19 веке, и армянский случай полностью вписывался в этот тренд. Английский экономист Джон Хаджнал в 1965 году отметил закономерность, которая была сформулирована в т.н. “линии Хаджнала” (Hajnal line), проведенной из Петербурга до Триеста. Западнее этой линии средний возраст вступления в брак в Новое Время был выше 23 лет для женщин и 26 для мужчин, восточнее - ниже этих показателей. Данная тенденция на Западе сложилась еще в 16 веке и имела устойчивое развитие в сторону увеличения возраста вступления в брак.
При этом, если в 19 в. на Балканах (например, в Болгарии) или в Польше возраст вступления в брак хоть и был ниже показателей “линии Хаджнала”, но оставался довольно близким к западной тенденции (19-23 гг.), для Армении, Ближнего Востока и России были характерны гораздо более ранние браки. Например, ситуация в 19 веке в России была идентичной той, которую описывает и Раффи применительно к армянским крестьянам:
“Если же говорить о собственно России в границах близких к современным, то доля ранних браков была еще большей - в брак вступали сразу по наступлении социально признаваемого возраста совершеннолетия, который во второй половине XIX в. находился для девушки в интервале 13-16 лет, для юноши - 17-18 лет. Верхняя возрастная граница совершеннолетия совпадала с бракоспособным возрастом (табл. 2). В южнорусских областях девушка, не вышедшая замуж к 19 годам, считалась "застаревшей" и 20-летних невест начинали браковать: "есть, стало быть, недостаток, коль целых четыре года сидит в девках". В центральных и верхневолжских губерниях с 23-25 лет девушка - "перестарок", и женихи ее "обегают", а девица 25 лет - "засиделка","вековуша""старая".

(см. http://www.demoscope.ru/weekly/2006/0261/tema01.php )
Случались и прецеденты, когда замуж выдавали в возрасте 8-9 лет, что показывает еще одну особенную черту традиционных обществ- отсутствие переходной “подростковой” грани между детством и взрослой жизнью. Вот как описывает подобные браки в своей известной работе «Գանձակի գավառ» (“Гандзакский уезд”) этнограф Ерванд Лалаян в самом начале 20 века:
“В Гандзакском уезде девушек выдают замуж, особенно же - обручают, в очень раннем возрасте. 8-летняя уже обручается, а 9-10 летняя- уже выходит замуж. Я был свидетелем обручения в Геташене: невесте было едва ли 8 лет, это была низенькая, маленькая девочка, которая терялась среди собравшихся. Отец обнял ее и поставил на тахту, чтобы остальные могли ее видеть. И когда священник предложил ей протянуть правую руку, чтобы он надел кольцо на ее палец, она протянула левую.  Бедная девочка в смятении сгорбилась, на ее лице читалось, что она не понимает, что же происходит с ней. Когда священник спросил, согласна ли она выйти замуж за молодого жениха, она осталась неподвижной и казалось не поняла вопроса. Тогда священник, разозлившись, приказал, чтобы она кивнула головой. И она тут же кивнула.
Как говорят односельчане, если ударишь девушку папахой и она не упадет, значит пришло время обручить ее, она уже сильная и может работать.
Только в последние годы передовые люди села, получившие кое-какое образование, обручают своих дочерей несколько позднее, однако и они не дают им переступить возраст 14-15 лет, поскольку 17-18 летняя девушка уже считается “оставшейся дома” (“старой девой”) и только вдовцы женятся на таких”.
Этот обычай с конца 19 века стал объектом острой критики и борьбы с ним армянских деятелей. Так, в одном из известных произведений этой борьбы - поэме О. Туманяна “Маро” - на лорийском материале показаны трагические последствия выдачи замуж 9-летней крестьянской девушки Маро.
Если браки, заключаемые с началом полового созревания - были нормой в традиционном обществе и имели очевидное объяснение, то браки, заключаемые в возрасте 8-9 лет были следствием крайне распространенного страха похищения достигших половой зрелости девушек, характерного в период мусульманского доминирования (о чем сообщает сам Раффи). Об этом упоминают практически все армянские авторы 15-18 вв. (на севере современного Ирана и в западных регионах исторической Армении в составе Османской империи -  вплоть до начала 20 века). Так, один из наиболее поздних примеров этого явления - приказ эриванского Аликули хана в 1796 году, об изъятии у армянского населения молодых девушек для своего гарема. После ознакомлении с данным приказом, католикос Гукас Карнеци распорядился выдать замуж всех армянских девушек старше 8 лет, таким образом не осталось никого, кого потенциально могли бы забрать в гаремы.
Другое явление, которое отмечает Раффи - брак крайне неравных по возрасту супругов, имело свои объяснения. В крестьянских культурах выдача совершеннолетней девушки за мальчика детского возраста часто была обусловлена нехваткой женских рабочих рук в семье жениха, особенно в связи со смертью матери или отсутствием других женщин и невест (аналогичные примеры известны из балканской этнографии и др.) Такие браки заключались, как правило, между неравными по статусу  семьями и не вызывали общественного одобрения. Так, известная народная песня «Հարսի գանգատը»(“Жалоба невесты”) описывала положение невесты в одном из подобных браков в довольно неприглядном свете.


Диалог невесты и свекрови.
Невеста:
“Мой любимый, еще цыпленок,
Насыплю еды, прибегает и клюет,
Что мне делать, как мне быть?
Мой любимый еще младенец, я в смятении.

К тебе обращаюсь, почтенная свекровь,
Дай же совет своему малышу-молокососу,
Если он хотел лежать в детских яслях,
Почему же взял меня невестой в свой дом?

Свекровь отвечает:
“Буду жертвой (մատաղ էլնիմ) румяной невесте,
Жертвой ее тополиному росту и грации,
Не останется же твой муж навсегда молокососом,
Через десять лет подрастет”.

На продолжающиеся жалобы невесты свекровь отвечает, что ей не на что жаловаться, поскольку она была оборванкой и пришла из нищей семьи, а теперь одета во все новое и т.д., т.е. здесь демонстрируется причина согласия на такие браки со стороны менее благосостоятельных семей.
С конца 19 века возникла новая причина возрастного несоответствия между женихом и невестой. О ней не мог упоминать Раффи, но она приводится у известного армянского этнографа Ерванда Лалаяна. С 1888/89 гг. армян Кавказского региона стали призывать в российскую армию, что отсрочило возраст вступления в брак. Как писал Ерванд Лалаян на материале того же Гандзакского уезда:
“По сравнению с девушками юноши вступают в брак в гораздо более позднем возрасте, обычно после 21 года, когда либо освобождаются от воинской службы, либо должны пройти ее. Исключения составляют лишь первенцы, поскольку они, будучи освобожденными от призыва, по старой традиции продолжают обручаться в возрасте 14-15 лет.
 Помимо военного призыва, Баку (т.е. отходничество на работы на нефтяных промыслах - Прим. С.М.) также повлияло на возраст вступления в брак”.

 

Девушки, как правило, рано выходят замуж, и это главным образом уберегает их от порочного поведения. Обычай приданого еще не проник в наши села, что достаточно облегчает выполнение родителями своего желания обручить девушку пораньше. Во многих деревнях все еще сохранился старый обычай, когда отец невесты, вместо того чтобы дать (приданое) самому, получает от отца жениха деньги или другие вещи. Многие видят в этом варварский торг, будто бы отец продает свое дитя. Но это не так. Полученное от отца жениха отец невесты тратит, покупает разную одежду и утварь, которую молодая невеста забирает с собой - обратно в семью жениха.  Отец невесты не имеет никакой выгоды - может получится, что потратит что-то и из своего кошелька. В целом, брак, как важная предпосылка социальной жизни, выражается у наших крестьян таким образом, и это показывает его глубокое общественное значение. Народ считает его общим делом, и в подобном случае проявляется взаимное согласие помочь друг другу. Поясню нагляднее. Сельские свадьбы играют зимой, когда созревает вино, когда у крестьян нет дел и они могут свободно предаваться веселью. Согласно старинному обычаю, свадьбы продолжаются семь дней и семь ночей, хоть ныне стало поменьше, но они все еще тягостны, особенно для бедняков. В течение нескольких дней все сельское общество ест, пьет и пирует в свадебном доме. Свадебные обряды связаны со множеством обрядом и церемоний. Считается постыдным, если кто-то останется в стороне от общественных обычаев. Следование обычаям могло бы привести к полной нищете, если бы не помощь общины. И вот как это бывает: отец невесты, как я упоминал, получает столько от отца жениха, что почти покрывает свои расходы, а отец жениха получает подарки деньгами большей частью от своих соседей, которые преподносят на имя невесты. Тем самым он избавляется от свадебных расходов и, таким образом, пара сочетается на средства общины, хотя средства и получают опосредованным образом.
   
После замужества девушка полностью теряет свою свободу. В отеческом доме она также была скована, но все равно довольна, потому что находилась среди своих. Ныне же она попадает в незнакомое окружение, где все для нее чуждо. Даже жениха она видит впервые и только ночью. Лишения, которые она претерпевала в отеческой семье, здесь еще более нарастают и усложняются. Там она не имела права говорить только с чужаками, здесь же не может говорить ни с кем. Со своим женихом она говорит тайком, когда нет посторонних лиц, а с другими членами семьи общается пантомимой. В отеческом доме ее лицо было открытым, она могла свободно смотреть на божий свет, здесь же ее лицо закрыто плотным красным платком (քող), она никому не может его показать, даже собственному мужу, если при нем находится посторонний человек. Сказать о женщине “женщина с приоткрытым лицом” на языке крестьян равнозначно тому, чтобы назвать ее распутницей, бесстыдницей. Подобная “неразговорчивость” (В Греции была школа, в которой ученики определенное время должны были только молчать, не имели права разговаривать - Прим. Раффи) женщины, подобное испытание, согласно старинному обычаю, продолжалось семь лет, когда этот период завершался, женщины постарше собирались вместе и торжественно “меняли ей платок”, т.е. вместо красного платка закрывали ее лицо белым, и с этого дня она получала привилегию частично приоткрывать лицо и разговаривать с некоторыми членами семьи, за исключением свекрови и свекра. Ныне упомянутые официальные формы во многих местах не исполняются, но когда женщина становится матерью нескольких детей, когда проходит ее молодость, тогда она вместо красного платка носит белый, ее голос мало-помалу становится слышимым, и она может показывать свое лицо если не чужакам, то хотя бы близкой родне. Говоря коротко, женщина только тогда становится членом общества (в узком смысле), когда стареет.

 

Этнограф Степан Лисицян отмечал, что обычай закрывания нижней части лица армянскими женщинами был распространен в южной и восточной части исторической Армении (Тарон, Ванский бассейн, Шатах, Хой,  Маку, Салмаст, Карадаг, Нахичевань, Зангезур, Карабах, Араратская долина), в то время как для западной и северо-западной Армении - Малая Армения, Киликия, Эрзурум, Сасун, Харберд, Карс, Амшен, Артвин, а также для выходцев из этих регионов - Ахалцихе, Джавахк, Ширак - этот обычай был неизвестен. Лисицян объявлял обычай реликтом  зороастрийского влияния, поскольку у зороастрийских магов была аналогичная привычка закрывать нижнюю часть лица платком, дабы не осквернять воздух своим дыханием. Географическое же распределение он объяснял тем, что именно по отмеченной границе в прошлом Армения была разделена между Сасанидским Ираном и Византией. Почему лицо закрывали именно женщины, тогда как маги были мужчинами, почему восточно-грузинское крестьянство, которое также, как и восточные армяне (включая Ван, Алашкерт и т.д.), входило в прошлом в состав империи Сасанидов, не было знакомо с этим обычаем,  эта гипотеза не объясняет. Можно лишь отметить, что именно в регионах, где привычка закрывать лицо была распространена, отношения армянского крестьянства с соседним тюркским и курдским населением, преимущественно кочевым, были напряженными и был широко распространен обычай похищения красивых молодых девушек. В это же время тюркское и мусульманское население западной части Армении - к западу от Эрзурума и Тарона - давно перешло к оседлости и мало чем отличалось по своим привычкам и образу жизни от армян.
Что касается молчания невесты в семье, оно было частью многочисленных практик, известных в этнографии как “обычаи избегания”, налагаемых на отношения между супругами, между ними и родительскими семьями и их отношения в том числе и к своим детям (так, жених часто избегал общения с родственниками своей жены, оба родителя избегали публично признавать факт принадлежности ребенка, ласки по отношению к ребенку со стороны отца были запрещены и т.д.). Обязанность молодой невесты молчать известна и из других этнографических работ и сохранялась даже в первые десятилетия советской власти, несмотря на энергичную борьбу властей с такими явлениями. Так, этнограф Степан Лисицян в своей известной работе “Армяне Нагорного Карабаха” (середина 1920-х) писал:
“Несмотря на такую активную роль женщины в ведении хозяйства, обычай (молчания) до революции сковывал ее личность. Кроме женщины-хозяйки, которая садится за общий стол вместе с мужчинами, все остальные женщины обедали отдельно и после них. Существовавшее понятие о женской стыдливости и чести (обозначаемое словом “намус”), не позволяло замужней женщине ходить при мужчинах, особенно при свекре, с открытым подбородком. При встрече с мужчиной на улице или в поле женщина отходила в сторону, отворачивалась и еще выше поднимала на лицо концы головного платка. Она не говорила с посаженым отцом и со свекром до самой смерти, а со свекровью — до рождения первого ребенка, с деверем — десять лет.
Целый ряд запретов обрекал ее на молчание. Если ей нужно было кому-либо из этих домашних что-то сказать, она передавала через детей или незамужнюю дочь, а если их не было в комнате, то она, глядя в сторону и обращаясь как бы к постороннему лицу, вполголоса говорила: «Скажи, такой-то тебя зовет», или: «такой-то сказал: приходи к нам сегодня», или же, обратив на себя внимание глухим восклицанием: «ы, ы!» передавала свою мысль жестами. Язык жестов здесь вырабатывался веками.

Насколько крепки были еще предрассудки в отношении женщины, видно хотя бы из следующих фактов. Девушка, учившаяся в Бакинской гимназии до 4-го класса, попала во время бакинских межнациональных столкновений в деревню отца, в с. Чартар и вышла здесь замуж за человека, который не раз живал подолгу в городе. Качая ребенка в колыбели, она свободно разговаривала со мною до прихода старшего деверя, но как только заслышались его шаги, она поторопилась выше подвязать себе подбородок концами головного платка и знаками дала мне понять, что говорить ей запрещается”.
   

 

Говоря об экономической стороне свадьбы, я забыл одну вещь. В целом сельская свадьба имеет столько интересных скрытых смыслов, что о ней нужно поговорить несколько подробнее, но поскольку это выходит за пределы целей моего исследования,  я не могу молчать только о том, что касается нравственности выходящей замуж девушки.
Я вновь возвращаюсь к тому периоду, когда девушка становится женой. Мать невесты заменяется свекровью. Лица меняются, но роли остаются теми же. Свекровь становится матерью, с той лишь разницей, что в ней полностью отсутствует материнское сострадание. Она более строга, более требовательна и наблюдательна. Целый день она ворчит, неопытная невеста никогда не может удовлетворить ее. Как окаменели ее кости, так и ее сердце. С утра до полуночи невеста вертится вокруг свекрови, исполняя различные ее приказания. Она не может показать даже намека на усталость и недовольство. Целый день она проводит на ногах, а ночью ложится в свою постель тогда, когда все члены семьи уже спят. Не подобает ,чтобы свекровь, проснувшись, увидела бы ее в постели. Она бывает до такой степени терпеливой, что часто довольно тяжелые заболевания переносит на ногах, без постельного [режима]. Она никому не сообщает о своем недуге, хотя об этом знает ее муж, но он также молчит. Не работать из-за болезни - для сельской женщины подобное считается признаком лени. Муж не может выступать защитником для облегчения страданий жены. Неужели он способен понять, что она страдает? Это чувство не знакомом крестьянину: Он так же бессердечен к своей жене, как к вспахивающему его землю волу или буйволу.
В первые годы замужества, деятельность невестки более ограничивается узкими рамками домашнего хозяйства, ее выпускают на улицу крайне редко. Если она идет в сад, огород или в поле, свекровь или одна из старших невесток бывает с ней. В подобных обстоятельствах понятна моральная чистота молодой невестки. Говоря это, у меня нет никакой цели встать в защиту той мысли, что гаремное положение может сохранить нравственность. Но в это же время нужно отметить, что для влюбленности необходимо достаточное время и свобода, которых лишена крестьянка. Усталое и всегда занятое работой тело не чувствует [позывов] похоти (Помимо этого, семья основана на таких строгих и устойчивых моральных основаниях, что женщина не могла бы приобрести навыки легкого поведения - Прим. Раффи).  

В селах женщина настолько стиснута, что ничто  не остается тайным. Один дерзкий взгляд женщины, одно слово с незнакомым человеком немедленно становятся предметом сплетен. Супружеская неверность крайне редка в селах, и если случается, наказываются смертью: ревнивый муж тайком или явно убивает ее и общественное мнение оправдывает это преступление. Если муж терпит распущенность жены, его семья изгоняется из сельского общества. Они поселяются в городах. Нужно помнить и то, что крестьянка не умеет любить: она всегда стоит на двух крайностях - либо бывает женой публичной, либо же женой своего мужа, у нее нет ни способности, ни удобств, чтобы держать любовников. Также нельзя сказать, что ее отношения с мужем имеют любовный характер: как ее руки огрубели от работы, так и ее сердце потеряло всякую чувствительность. Вы не увидите, чтобы крестьянка даже в кругу своих очень близких подруг говорила бы о своем муже. Когда заходит речь о нем, у жены нет даже и смелости произнести его имя прямо, но всегда использует местоимение “он”, или же похожее выражение “отец Степана”, из этого понимают, что она имеет в виду своего мужа, потому что Степан является ее сыном.
Нужно также отметить, что чистота нравов в наибольшей степени сохраняется в селах, далеких от городов и не расположенных на больших шоссе. Иноземные народы внесли в наши села иноземные пороки, ранее неизвестные. С того дня, как в селах появились духаны виноторговца,  чума безнравственности начала распространяться, хотя никто и не увидит, чтобы сельская женщина заходила в духан, чтобы напиться или же пьяная валялась на улице. Но духаны тянут в села также чужое и чуждое общество, у которых наши женщины не могли бы научиться ничему хорошему... И эти мастерские безнравственности появляются только в расположенных на больших шоссе селах.
Я бывал в Персии и Турции, тамошние сельские армянки относительно более моральны, нежели здешние [т.е. Кавказского наместничества - прим. С. М]. Как объяснить это явление? По моему мнению, нет другой причины, кроме той, что там армянину удается сохранить чистоту семьи в своей старинной святости, хотя бывают со стороны мусульман похищения и изнасилования, но эти случаи дают еще больше повода хранить недоступность женщины. Насилие приносит с собой [стремление к] самосохранению, опасна же та свобода, которая с собой приносит и порчу нравов.

 

Здесь мы видим традиционную морализаторскую позицию, что в целом отражает консерватизм Раффи и восприятие общества через призму морально-этическую. Значение, которое придавалось морали в домаркскистских и до-социологических рефлексиях в Европе, сводилось к признанию ее самостоятельной и определяющей роли в качестве своеобразной программы реальности и фактора, который и определяет ее. Только с появлением марксистской критики, с одной стороны, с другой - развитием социологии, мораль стала восприниматься как феномен, производный от системы социальных отношений.
В этом контексте кризис традиционной морали - естественный феномен, который отражает структурные и функциональные изменения в обществе. В прочтении же Раффи и большинства авторов 19 в., этот кризис воспринимается не как закономерное явление, а как нежелательное, которого можно избежать, при этом активно выступая за модернизацию других аспектов социальной действительности. Сознавая, что во многом эти отношения являются аномальными даже с точки зрения традиционных ценностей и навязаны социальным давлением (в данном случае - враждебным инорелигиозным и инокультурным окружением),  Раффи все же предпочитает сохранение нравственности “растлению”, под которым прежде всего понимается не только супружеская измена, но и “распущенность женщины” - в том числе ее “дерзкое” поведение, нарушение традиционной субординации и выход за те ролевые позиции, которые предусматриваются для нее в этой реформированной, но патриархальной в своей основе семье, как базового и важного института также и в рамках национальной идеологии. Это черта весьма характерна в феномене не-западной рефлексии о роли женщин, которая всегда сопряжена с рассуждениями о культурной аутентичности. Национализм, стремление к модернизации определенных отношений и сегментов социума в этом дискурсе сочетаются с необходимостью сохранения и некоторых явлений, которые интерпретируются как органические части социальной структуры, как нечто, не нуждающееся в изменениях. Так, на Ближнем Востоке даже мусульманский феминизм, сочетает эти попытки и стремление к модернизации, укреплению роли женщин и ее эмансипации с дискурсом культурной аутентичности и помещает женщину в дискурс “особого пути”. В этом контексте ношение головного платка интерпретируется не как навязанное культурой ограничение прав женщин, а как самостоятельный и осознанный выбор мусульманской женщины.
В Иране эта же борьба формирует специфическую свободу во внутрисемейных отношениях, где роль женщины со временем значительно возрастает, поскольку только в этих условиях она может воспитать полноценных граждан государства и членов исламской нации, при этом публичное проявление и равенство воспринимаются как второстепенное и ненужное достижение. Разумеется, одной из причин такого осторожного отношения, или же интерпретаций “особого пути” является социальное давление и реакция со стороны доминирующих формальных и неформальных институтов, что рождает такие компромиссные решения. С другой стороны, поскольку незападные общества не прошли через многие процессы - индустриализации, урбанизации, реформации и радикального реформирования религии еще в традиционную эпоху и пр., постольку заимствованные идеи во многом оказываются красивым, но малопонятным фасадом. Подражание им рождает своеобразный и примитивный карго-культ, неприятный интеллектуалам, которые всегда ищут более высокое призвание и содержание в социальных изменениях на периферии. Именно по этой причине интеллектуалы, часто прямо не желая этого, своей критикой этих фасадных изменений вносят важный вклад в развитие и более традиционного движения реакции, возникающего в социальных низах и не охваченных современными процессами сегментах населения. Все это, в совокупности, обуславливает часто лишь временный характер самых впечатляющих движений вестернизации или культурной модернизации (например в арабском мире в 1950-70-ые годы, или в Иране эпохи Пехлеви, в Турции с 1920-ых до 2010-ых и т.д.), сменяющейся гораздо более суровой реакцией и оформлением традиционализма не просто как реакции низов, а также как популярного элитарного течения и настроения.



Теперь обращусь к женскому труду, к тому, чем она (женщина) помогает мужчине в сельских работах. Работа молодой невестки бывает более легкой, нежели работа женщин в возрасте. Старуха-свекровь не слишком нагружает ее работами за пределами дома, и более употребляет в домашнем хозяйстве. Это частично проистекает из того обычая, что немедленный выход молодой невесты из дома может иметь вредное воздействие на ее поведение. Тем не менее, работы женщин не одинаковы повсюду, они изменяются в зависимости от местных нужд. В тех селах, где обрабатывают хлопок, например, в Эриванской губернии, женщина совершенно задушена, большая часть работы по обработке хлопка взвалена на ее плечи: они “пропалывают”, собирают созревшие коконы, очищают хлопок от семян и кожицы, прядут из него нитки и т.д. В тех же селах, где развито садоводство, у женщин вновь много работы: сбор плодов, сушка, сбор винограда - все это их работа. Возделывание хуторских наделов, садов, бахчи также является делом женщин. Женщина не участвует только в работах, связанных с использованием серпа, лопаты и сохи. В зависимости от удобства места, работы женщин все более усложняются и становятся разнообразными. Наш крестьянин не ленив и не глуп: он не удовлетворяется только одной ветвью сельского хозяйства- когда у него есть земля и позволяют условия, он расширяет свое хозяйство, он одновременно земледелец - сеет пшеницу, ячмень, лен, кунжут, коноплю, клещевину и т.д., и одновременно он садовод, винодел, скотовод, все это прибавляет работу женщине. В селах, где ведут частично пастушеский, а частично земледельческий образ жизни, работа женщины еще более усложняется: уход за животными почти весь остается на ней. Они доят, изготовляют масло и сыр, они стригут овец, прядут нить из шерсти, и изготовляют одежду для своих мужей. В некоторых местностях женщины ткут красивые ковры, паласы и шерстяные ткани,  которые становятся предметом торговли. Существуют большие различия между горными и равнинными местностями как в образе жизни, так и занятий женщины. На горных возвышенностях уклад жизни еще не отошел от своих первобытных форм: человек все еще более пастух, нежели земледелец. А женщина еще ближе к природе. Здесь она живет в совершенной патриархальной простоте. Но в долинах, в равнинной местности, под воздействием культуры, работа и характер уклада жизни меняются и становятся более разнообразными.
Говоря обобщенно, крестьянка трудится много, но она работает не как рабыня, которую плетьми выгоняют в поле, а как член семьи, чьи  заботы она разделяет. Она действует сознательно и по этой причине не устает. Она знает, что добыча средств к существованию требуют работы и не желает оставлять все на плечах мужчины. Работы женщин и мужчин до такой степени определены, что каждый знает свои обязательства и они никогда не мешают друг другу и не эксплуатируют [друг друга]. Жизнь в суровых семейных условиях выработала определенные законы и порядки, которые свято чтутся. И если у нас сегодня есть крестьяне, которые являются обладателями состояния в 50 и 100 тысяч [рублей], причину этого нужно искать в их упорной и непрестанной работе. Наш крестьянин работает целый год, даже не блюдет он Господнего отдыха [воскресенья]. Только зиме удается загнать его под крышу дома, но и здесь он не остается без работы. Подобная активная деятельность удерживает его от многих заблуждений и он не предается себя водке и пьянству. Бережливость, забота о будущем являются свойствами как каждого армянина, так и хозяйства крестьянина. Но наблюдается удивительное различие между крестьянами-армянами Грузии и теми, кто когда-то были под господством персов: среди первых выделяются лень и беззаботность грузина, хотя все равно он относительно выше грузин.
Крепостничество отнимает у крестьян усердие к труду и в то же время портит семейную нравственность. Крепостничество превращает крестьянина в скотину в самом абсолютном смысле [этого слова]. Эти приметы все еще сохраняются как у грузинского, так и у русского крестьянина. Но армянин никогда не был крепостным под властью какого-либо народа и в этом причина, что у него сильнее развилось стремление к самодеятельности.  Наша крестьянка умеет производить даже те необходимые в хозяйстве принадлежности, которые в других странах получают фабричным путем, например - заквасить сыр, сварить мыло, выплавить свечи, коптить мясо, ухаживать за пчелами и т.д. Она знакома с некоторыми красками, которые получает из минералов, корней и растений. Она знакома с некоторыми врачебными лекарствами и средствами, и при необходимости именно она ухаживает за больными детьми. Но не нужно забывать и того, что в различных глухих местностях , т.е. вдали от дорог, все еще встречаются села, в которых [уклад] жизни до сих пор находится, если не сказать в своем первобытном состоянии, но имеет глубоко патриархальный облик. Люди живут в описанных Ксенофонтом землянках.  Но они уже не звери: едят хлеб и их тела покрыты большей частью изготовленной их же руками одеждой, многие из них собственники [солидного] состояния.

 


Интересно отметить, что в течение 60-70-ых гг. происходило не только открытие тяжелого положения турецких армян, но и “открытие” армянского крестьянства российской части Армении. Авторы 1860-ых гг. имеют еще очень смутные представления об армянской деревне, и несмотря на то, что появляются редкие произведения на крестьянскую тематику (например- “Сос и Вардитер” П. Прошьяна), они еще оказываются далекими от реализма в своем изображении крестьянской жизни.
Возникший класс образованных горожан 60-ых преимущественно  городского торгово-ремесленного происхождения, имел самые смутные представления о состоянии армянского крестьянства еще и по той причине, что первые и наиболее развитые городские центры со значительным армянским населением (Нор-Нахичеван, Кизляр, Тифлис), находились за пределами собственно Армении. В то же время, замкнутость и изоляция социальных групп препятствовали контактам и культурному обмену между ними. С 60-ых годов эти тенденции изменяются. Тифлисские армяне с удивлением для себя обнаруживают, что помимо армянских, уже преимущественно грузиноязычных крестьян  окрестностей самого Тифлиса (Кода, Телети, Вашловани и др.), есть еще и другое армянское крестьянство собственно Армении, знакомство с которым вызывает сильнейшее удивление у авторов. Вот как описывал “открытие” крестьян Армении один из анонимных авторов тифлисского журнала “Փորձ”, в котором писал и сам Раффи и откуда, судя по всему, он и извлек оценку различий об армянах Грузии и собственно Армении:
“...армянский народ не таков, каким мы привыкли считать его, ознакомившись с армянскими селами Грузии. Грузинский армянин жалок не менее, и едва ли не больше армянина из исконной Армении, а насколько более задавленным, отупевшим является грузинский армянин по сравнению с армянином из Армении, знают только очевидцы.  
До нашего путешествия мы даже и не могли себе представить, что увидим армянского крестьянина со здоровым и основательным мышлением, никогда бы не поверили, что у армянского крестьянина есть ружье или же кинжал и что он может использовать их с большой храбростью (например, ахкерпинцы против беглых тюркских разбойников), мы не знали, что армянский крестьянин умеет ездить на коне и воевать верхом с большой отвагой против постоянно беспокоящих его разбойников (например, шулаверцы), мы многого не знали - ныне же мы все увидели своими глазами и армянский крестьянин сильно поднялся в наших глазах и если не напомнил нам настоящий облик своих храбрых предков, о которых оставили свидетельства наши бессмертные достопочтенные летописцы, то мы хотя бы увидели, что в голове у армянина имеется ум, есть понятливость, в сердце армянина есть отвага. Это все есть, но нет земли, потому и нет благосостояния. Армянин храбр, но беден, армянин умен, но не имеет доступа к усовершенствованию, армянин понимает, в чем заключается его благо, но не имеет средств, чтобы обратиться к нему (т.е. земле- прим. С. М.).
Армянин из Армении - не грузинский армянин с согнутой шеей и не понимающий своего блага - нет, армянин из Армении, гугарский армянин, армянин села Ахкерпи- представляет собой крайне симпатичный тип и достоин того, чтобы однажды, со всеми своими чистыми свойствами, благодаря благородному и опытному перу стал бы известным каждому армянину.
(“Гугаркская страна (впечатления от путешествия)”, журнал «Փորձ», 1876 г., № 2)


  
Теперь я обращаюсь к умственному развитию крестьянки. Читатель пусть вспомнит размещенное в начале этого исследования описание, которое изображало организацию сельской семьи. Женщина повинуется мужчине беспрекословно, а все члены семьи повинуются старшему гердастана. Роль женщины совершенно пассивна, а мужчины - активна. В данном случае понятно, что женщина  могла воздействовать и смягчить грубость мужского характера. Мужчина всегда ставит себя выше женщины и всегда придерживается того мнения, что “волосы у женщины длинны, а ум короток”. Мужчина - абсолютный господин, а женщина - подчиненная. При всем этом он не бьет женщину: насилие и ссоры появляются только тогда, когда женщина ставит себя в равное положение с мужчиной. Устройство семьи принуждает женщину к покорности, которая отнимает у нее всякую свободу и заставляет слепо следовать всем принятым обрядам и обычаям; невозможно, чтобы подобная деспотическая организация не довела бы женщину к односторонности, безынициативности и, в конце концов, скудоумию. Добавим к этому труд, непрестанный и однообразный труд, который превращает женщину в машину, жалкое пассивное существо, и тогда станет ясно каково ее положение. Каждая женщина является продолжением своей матери - она без изменений передает своей преемнице то, что сама получила от матери.
Ум и мышление женщины в подобных условиях не могут развиваться. Постоянный и невыносимый труд, помимо того, чтобы повлиять на ум, не может не повлиять также на телесное строение сельской женщины. Она очень быстро теряет свою свежесть; не достигнув еще и 30 она уже состарилась. И что бы заставляло бы ее беречь свою женственность? Муж требует работы, а не красоты. Крайне редки случаи, когда даже женщина из семьи с достаточными возможностями была бы хорошо одета. В целом, женщина, которая следит за собой и умывается, считается подозрительной. До сих пор в селах обувь воспринимается как украшение, а не нечто, что можно носить каждый день. Подойдите к сельской женщине- тут же вам в нос ударит дурной запах. В чем причина этого? Каждый день они разжигают тонир для приготовления еды и выпечки хлеба, каждый день весь дом наполняется едким дымом. Несчастная женщина в этом дыме превращается в копченье. Глаза армянки, которые от природы так красивы, совершенно портятся в дыме и пыли и вы крайне редко встретите здоровые глаза. В тяжелом труде и в угнетении семьи женщина совершенно теряет свое счастье: на ее лице вы никогда не увидите улыбки, она всегда грустна. В ней нет и той бодрости, которая свойственна даже дикарям. Кто имел дело с сельскими женщинами, знает, что их сердце омертвело…
Близкие к городам села, имея сношения с городскими жителями и собственно, с более развитым обществом, показывают признаки некоторых изменений. Городские пороки проникают в скромные сельские хижины вместе с новинками. Вместе с употреблением чая распространяется и употребление юбок. Лица женщин постепенно приоткрываются, приоткрывается и замок их уст. Понятно, как опасно, когда видоизменения в жизни начинаются с одежды и еды. Женщины подобного типа, которых можно назвать “модни ханума” представляют забавную смесь, они “ни армянский ладан, ни тюркский узарлик”. Род семян определенного растения, которые мусульмане сжигают на могилах и которые имеют очень неприятный запах. - Прим. Раффи)

Разговори ее, увидишь, что она ничем не отличается от остального простонародья, помимо некоторого распущенности, которую не увидишь у женщин, сохранивших свой первобытный уклад жизни.
Наряду со всем этим, есть нечто, что обещает больше будущее. Семейная жизнь крестьянина со своими устойчивыми основаниями и своей нравственной твердостью является очень плодотворной почвой в деле образования. В нем есть необработанные, но богатые способности. Я не признаю ни одной другой причины, которая уберегла армянина перед лицом его незавидной истории, но только нравственную силу семьи с некоторыми ее особенностями. Вековое рабство и угнетение не сковали его до такой степени, чтобы он был неспособен к новым изменениям, но наоборот - соревнование в борьбе за существование сделало из него довольно деятельного человека. он имеет чрезвычайно эластичный и гибкий характер. По этой причине мы можем сказать, что у нас есть сельская община, в подлинном смысле этого слова. Наш крестьян знает, как извлечь выгоду из обстоятельств, он так быстро примиряется с условиями жизни, настолько ловко с учетом удобства меняет вид своей деятельности, что сегодня он земледелец, на следующий день становится торговцем, затем ремесленником и т.д. И в любом деле жена следует за ним. Вы можете встретить из наших крестьян не только богатых купцов и ремесленников, но служащих, чиновников, врачей, учителей и профессоров. В то время как могущественные государства испытывают трудности с введением обязательного образования для своих крестьян, наши крестьяне уже имеют школу или думают о том, чтобы ее открыть. Одного предводителя, одного примера достаточно, чтобы крестьянин осознал пользу образования. Но на все он смотрит с практической точки зрения и интереса. Например, видя, что сын соседа, став слугой купца, в конце концов, стал приказчиком и разбогател, он также стремиться передать сына купцу. Или, чей-то сын, проучившись в уездном училище, затем стал служащим, и он также следует такому примеру. Но совершенно не встретишь случая, чтобы наша крестьянская женщина или девушка поехали бы в город и стали бы служанками - исключения составляют сироты и совершенно брошенные; в город едут только юноши и то не для того, чтобы прислуживать в домах, а чтобы поступить на службу к торговцу или ремесленнику. У нашего крестьянина есть разнообразные способности - это главная черта его характера. Поэтому хозяйство и уклад жизни чрезвычайно различаются друг от друга. Это хорошая примета. Встречаешь села, где все обитатели занимаются торговлей, хотя это село не занимает центрального положения и не имеет удобств для торговли. Но как такое произошло? Один из сельчан нашел удачу в торговле и все последовали его примеру. Они добираются до различных городов России и Европы, говорят на разных языках и иногда только возвращаются в цилиндрах и золотых цепочках, чтобы увидеть свою оставшуюся семью. Часто их скитание длится 5-6-10 лет и несчастная жена ожидает мужа, всегда сохраняя в непорочности свою супружескую верность. Я заметил, что женщины, которые осуждены на такое положение, большей частью умирают от туберкулеза. Зоки могут быть примером подобного класса. Есть села, где большая часть жителей являются слесарями, ювелирами, каменщиками,  и не найдя применения своему занятию на месте, бродят из одного города в другой. Доходит до того, что даже самые безнравственные примеры заставляют целое село заниматься подобным делом - хорошо известны “крестокрады” … Во всем этом есть признаки жизни, но плохо то, что крестьянин, разбогатев, перебирается в город. Сельское поприще он находит узким для своей деятельности. Крестьянин только тогда будет на своем подлинном и нормальном месте, когда облегчится дорожное сообщение; сельское хозяйство приобретет новый вид, сменив свой патриархальный облик.

 

 

Продолжение следует

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...