aD MARGINEM

АРМЯНСКАЯ ЖЕНЩИНА -3

 

 

перевод и комментарии © Самвел Меликсетян

 

Продолжение. Вторая часть см. здесь

 

 


Далее Раффи переходит к описанию положения армянских женщин в городах, начиная с положения женщины среди ремесленного класса провинциальных городов Закавказского края. Однако, стоит отметить резкость этого перехода от описания сел к провинциальным городам, затем - к описанию Тифлиса и возвращения вновь к тематике крестьянки и женщины в провинциальном городе.


Не нужно забывать также о растлевающем влиянии школы. Представьте положение девушки, которая с младенчества была заперта внутри четырех стен дома, которая никогда не выходила из дома без матери, которая боится людей так же, как боится волков, - вдруг ее выпускают одну, как птичку из клетки. У ее родителей нет слуг и служанок, она должна одна идти в школу, которая часто расположена довольно далеко. Наружный мир - улица - настолько разрушен и развращен, что не может не оказать на нее вредного влияния; в уездных городах, кои, имеют, большей частью, смешанное с мусульманами население, девушка, пока достигнет школы, слышит тысячи непристойных слов от тюркских мальчишек  (армянские юноши также не сильно отстают от них). Вначале она бывает робкой, не обращает внимания и проходит мимо. Затем, мало-помалу, становится смелее, начинает отвечать… Имея в виду эти обстоятельства, я прихожу к тому прискорбному выводу, что девушке, которая не видела школы, повезло больше, хоть она и невежественна, но сохраняет свою нравственную чистоту. Не говоря уже о том, что неполное и бесцельное образование всегда бывает вредней. К счастью, в наших провинциальных городах нет мастерских шитья. Ныне ставшие привычными в Тифлисе магазины швей в еще больших количествах портят девушек…

 


Говоря о провинциальных городах Закавказского края, следует отметить, что армянское население было наиболее урбанизированным из всех групп населения края и присутствовало в значительном количестве практически во всех городах региона, за исключением городов Западной Грузии, Дагестана (входившего в Закавказье по царской классификации) и Талыша (Ленкорань). Так, в 1886 году из 939 тыс. армян Закавказского края, 180 тыс., или почти 20 % от армянского населения, проживали в городах. При этом, армяне составляли 38,9% всего городского населения Закавказского края (русские- 11,6 %, грузины- 12,56%, мусульманское население (закавказские татары (азербайджанцы), турки-месхетинцы, аджарцы, дагестанские горцы, таты, талыши, персы)- 30,92%). Это соотношение сложилось еще до периода промышленной революции в регионе, из-за доминирования армян в традиционных ремеслах. С 1850-ых годов началось ограничение прав кавказской администрацией традиционных ремесленных цехов-амкарств , членами которых были преимущественно армяне, что вызвало восстание тифлисских амкаров в 1865 году, оказавшееся наиболее серьезным волнением в Тифлисе с момента присоединения  Грузии к России (и послужившее основанием для столичной прессы и редактора “Московских ведомостей” М. Каткова утверждать о существовании сепаратистских организаций Молодая Армения и Молодая Грузия, что было освещено ранее в Hamatext-е).  В 1869 году был принят новый закон об амкарах, в результате которого были запрещены торговые амкарства, жестко регламентировалась деятельность ремесленных, а их общее число сократилось с 80 до 17. По этой причине армянское городское население в последней четверти 19 в. росло крайне медленно по сравнению с другими группами (в 1897 году оно упало с 38,9% к 1886 г. до 27, 43% от общего городского населения Закавказья, и только к 1914 году вновь выросло до 31,3%), а ремесленный класс, укорененный в городах, к моменту описания Раффи, находился в тяжелом кризисе.


Когда девушке исполняется 14-15 лет, родители задумываются о том, чтобы выдать ее замуж. Чем более распространяется обычай приданого, проникнувший в провинциальные города, тем тяжелей становится судьба девушки из бедной семьи. Стремятся поскорее избавиться от этого груза. По этой причине, смерть девушки во многих случаях встречает внутреннее удовлетворение родителей, что освобождает их от большой заботы. Крестьянке, по этой части, повезло больше - там получают деньги от отца жениха. Плохо то, что девушке не разрешают самой вершить свою судьбу: она, возможно, нашла бы кого-то, упала бы в его объятия и без того, чтобы загонять родителей в расходы, обручилась бы с ним. В этих случаях также воля отца и матери имеет перевес: они должны вершить судьбу девушки, они должны найти понравившегося и желаемого им жениха. Но, чтобы выдать девушку за того человека, “которого желает их сердце”, необходимы деньги - в целом же у ремесленников денег не бывает. Они должны либо занять в долг, чтобы приготовить приданое, или же должны бросить ее в рук первого же встречного негодяя, если он потребует мало денег. Как правило, случается последнее. Любовь не играет никакой роли в заключении браков у ремесленников, и где бы возникла любовь, если девушки с юношами не встречаются совершенно. Обычай ношения чадры еще не полностью исчез из уездных городов: девушка выходит из дома покрытая с ног до головы белым покрывалом. Дочь ремесленника выдают за сына ремесленника, очень часто она обручается с учеником своего отца, если последний понравился своему мастеру или подает надежды на хорошее будущее. Крайне редки случаи, чтобы она выходила бы замуж за мелкого торговца. Девушка видит жениха в тот день, когда ее отвозят в церковь венчаться, только там священник для вида спрашивает о ее согласии, любит ли она своего жениха, согласна ли быть его женой…
Девушка ничего не отвечает, только утвердительно кивает головой. Но если она не знает об этом, или же ее не научили заранее, кто-либо из женщин, стоящих позади наклоняет ее голову вниз, что означает “да..., согласна”.
После того, как она становится женой, ее положение ухудшается еще больше, она сразу же теряет и ту небольшую свободу, которой обладала прежде. В провинциальных городах, в первую очередь среди низших и средних слоев народа, содержание женщины все еще несет на себе множество гарменых черт: за ней надзирают строже, нежели в селах, где хозяйственные работы часто толкают ее наружу: на поле, в сад или же на работу в пашне, где она хотя бы видит свободный мир. Но здесь мир женщины заключен в четырех стенах дома и ни с кем не имеет сношений. Она живет в тюрьме, или говоря более мягким языком, вянет как цветок под стеклянным колпаком, без доступа света и без воздуха. И действительно, вы не увидите среди ремесленников женщин , у которых был бы хоть небольшой румянец на лице, она всегда бывает пожелтевшей, губы высохшие, словно у заболевших лихорадкой и глаза потухшие. Места для публичных прогулок и увеселений, если подобные существуют в провинциальном городе, все еще недоступны для неимущих слоев народа - ремесленник не разрешает своей жене посещать подобные места, которые, по его мнению, существуют для распутников. Женщина сохнет: большим развлечением является то, что она иногда садится перед окном и смотрит на происходящее на улице; но не у всех есть окна, открывающиеся на улицу. Даже с близкими родственниками она видится крайне редко, поскольку поддержание отношений требует расходов - необходимо чем-нибудь угодить гостям. Организация семьи и семейные обычаи почти идентичны тем, что есть в селах, только здесь они получили более выраженную форму. Точно так же отец гердастана обладает высоким авторитетом, точно так же жена подчиняется своему мужу со всей кротостью, точно так же она не разговаривает с незнакомым мужчиной и не появляется на глаза посторонним людям. Со своим мужем она видится только ночью, когда он возвращается из магазина совершенно усталым и вскоре ложится отдохнуть. Только одно могло сбить ее с верного пути, а именно - распространяющееся расточительство, которое стало появляться в скромной хижине ремесленника.  Но обольститься кем-то посторонним ради украшения или драгоценности она не может, поскольку нечто новое на ней, что не было куплено мужем, тут же может быть замечено им. Владение собственным домом каждой семьей, проживание в отдельной квартире только одной семьи достаточно бережет нравственность женщины. В целом замечено, что женщина скорее портится тогда, когда множество семей свалены вместе в одном и том же доме и в очень стесненных условиях  проживают в различных квартирах. В нашей провинции нельзя увидеть того, чтобы две семьи жили в одном и том же доме: семейные условия не позволяют иметь подобный беспорядок. Это оказалось полезным в том отношении, что каждый, насколько бы бедным он ни был, старается иметь отдельное жилище. За это нужно благодарить персов, иначе вскоре появился бы у нас бездомный и беспризорный пролетариат.



Строгость нравов среди городского армянского населения даже по сравнению с мусульманским, отмечал еще И. Шопен на примере Еревана 1830-ых годов:
“Армянки представляют решительную противоположность: ленивые, неповоротливые, у них грех смеяться, грех говорить, грех шутить, все грех; в собраниях их можно услышать полет мухи; вместо игривых и шумных разговоров, которыми татарки одушевляют своя беседы, армянки жеманно сидят по строгому этикету старшинства мужей и единственное их развлечение составляют четки, которые перебирают и потом почтительно передают той, которой хотят сделать честь; тут открывается спор: предлагающая хочет, чтобы четки были взяты у нее прямо из рук, но получающая слишком вежлива, чтобы допустить себя до такого неприличия: она церемонно ждет, пока положат ей четки в горсть, перебирает зерна до последнего и передает, затем, их своей соседке с такими же ужимками, и так далее. Должно присовокупить, что когда мужчин нет, татарки проворно снимают с себя саваны, их покрывающие, и порхают в самом легком костюме; но армянка даже спит с закутанною головою, так что только глаза ее видны”.
Этот удивительный контраст и даже большая замкнутость, по сравнению с крестьянами, также стоит объяснять тем, что практически все провинциальные города Закавказского края, где проживало армянское население (за исключением городов Грузии, а также таких почти исключительно армянонаселенных городов Эриванской губернии, как  Александрополь или Нор-Баязет), имели смешанное армяно-мусульманское население.
Положение женщин в провинциальных городах описывается довольно колоритно также в изданной в 1885 году пьесе “Намус” (намус- термин арабского происхождения, которым в мусульманском праве Ближнего Востока и Юж. Кавказа обозначается представление о чести и чистоте женщины) молодого армянского драматурга Ал. Мовсесяна (Ширванзаде). Действие пьесы происходит в провинциальном городе Шемахе, где автор детально раскрывает отмеченные Раффи особенности этого положения, рисует быт и обычаи армян города. Необоснованное подозрение молодой девушки Сусан в любовных отношениях с помолвленным с ней с детства Сейраном (отмеченный Раффи обычай, названный тюркским словом “бешик касма”), ставшее предметом сплетен в городе, приводит к тому, что родители, убежденные в невинности своей дочери, ради сохранения своей части и доказательства ее невинности (выдача за Сейрана могла восприниматься как стремление скрыть этот факт), т.е. сохранения своего намуса, выдают свою дочь за другого юношу. Разъяренный бывший жених решает отомстить любимой и распускает ложный слух о своей связи с ней после свадьбы, что приводит к убийству беременной Сусан мужем и самоубийству самого Сейрана, не ожидавшего такого поворота. Этот трагизм и неизбежная смерть любящих друг друга пар, вступающих в конфликт с общественными установлениями и традиционными нормами, в целом характерен для всех литературных опытов неевропейских народов в переходный период и встречается в турецкой, азербайджанской, иранской, арабской и пр. литературах.




Если у жен ремесленников можно было бы найти ту, которая согрешила бы против супружеской верности, могу с уверенностью сказать, что виновником является муж. Он либо пьяница, либо слишком ленив и непригоден, дневной заработок проматывает в кабаке, оставляет жену дома голодной и совершенно не думает о полуголых детях. Его неделями не бывает дома, где он проводит это время- неизвестно, иногда он возвращается домой пьяным, кажется, только для того, чтобы хорошенько поколотить жену. Иногда дети становятся свидетелями ужасных сцен между своими родителями, и отсюда закладывается начало их порчи. Нет более счастливого, более мирного круга, как семья трудолюбивого и честного ремесленника:  прилежная жена заботится о доме и детях, сохраняет их чистыми и здоровыми, муж работает в мастерской: они живут довольной и безмятежной жизнью; бережливость - главный закон их хозяйства, они думают о своих детях и копят небольшую сумму на черный день.
Но случаются и трагедии. Помимо домашнего хозяйства, которое в семье ремесленника не столь тягостно, жена более ничем не помогает мужу, т.е. она не училась ничему, чтобы также могла бы открыто заработать денег.  Принятые обычаи и условия общественной жизни не позволяют ей заниматься чем-либо иным за пределами домашнего очага.
Главным работником семьи, главным добытчиком средств к существованию остается мужчина. Пока он жив, жена счастлива, он работает и содержит семью. Когда же мужчина умирает, без того, чтобы оставить какое-либо состояние, женщина в своем существовании может идти только по одному пути - путь медленной смерти. В большинстве случаев происходит именно так… Нищета собирает ужасный урожай.
Для улучшения положения жен ремесленников и для обеспечения их существования не столь необходима учеба, которая не даст ей никакого хлеба,  сколько нужно обучить ее ремеслу, чтобы она могла жить с его помощью. Только это способно улучшить положение женщины и поставить ее на равную ступень с мужчиной. Когда у жены есть свободное занятие, когда она также со своей стороны помогает семье, она не будет зависеть от мужчины и сбросит со своей шеи тяжелое иго его тирании. У мужчины также по отношению к ней, помимо любви, будет отдельное уважение, когда он найдет в ней хорошую работницу. Подобная женщина всегда будет избавлена от порока, в которую ввергает ее нищета после смерти ее супруга: она сможет справедливым и честным образом заработать свой хлеб. Помимо этого, когда женщина знает какое-либо дело, когда в ней есть живой капитал, тогда у нее не будет нужды искать для себя жениха при помощи мертвого капитала - приданого: каждый пожелает связать свою судьбу с такой подругой. Но для избавления жен ремесленников из нынешнего положения, прежде всего необходимо поменять грубые общественные предрассудки и необходимо вытащить ее из закрытого круга семьи.

 

 

Здесь мы наблюдаем одну из причин переоценки традиционных ценностей и ролей, что заставляло многих армянских деятелей независимо друг от друга высказывать сходные идеи. Причина подобной переоценки - кризис традиционных отношений, институтов, возникновение более эффективных образцов и конкуренция с европейской моделью отношений, которую эти общества проигрывали. Кризис армянского ремесленного класса, его упадок, нищета, царившая в семьях армянских ремесленников, с другой стороны - наличие более эффективных решений, общая практичность, характерная для европейской модели, заставляли переоценивать эти отношения. Аналогичные идеи возникали во всех обществах, сталкивающихся с европейской цивилизацией в 19 веке, и осознавших свою отсталость и неконкурентоспособность. Для османских или иранских авторов 19 в. это столкновение проявлялось в крайне болезненном восприятии политического подчинения своих стран европейским, благодаря развитости последних, и перенятие модели часто служило целям восстановления политического суверенитета и конкуренции на этом поприще с европейцами. Для армянских авторов дилемма была иной: европейцы были “своими”, а отсталость, неэффективность традиционных институтов объяснялись азиатским, чуждым влиянием. Именно поэтому такой сильной реакции, как в османском или же иранском обществах, среди армян не возникло и традиционализм не стал сколь-нибудь влиятельным интеллектуальным течением, а социальные, культурные, институциональные и иные нововведения получили широкое распространение, на начальных этапах, выражавшиеся прежде всего, во внешнем подражательстве.  На примере Тифлиса эта тема далее будет раскрыта более детально.
   
    


                                                                   II

Все что до сих пор, говорилось о ремесленниках, относилось только к провинции, но нельзя не сказать несколько слов о женах ремесленников Тифлиса, где жизнь с ее потребностями  отличаются и где женщина не такая же, как в провинции. Тифлис, как культурный центр Кавказа, в то же самое время является центром заблуждений, здесь куются разного рода пороки и распространяются в сторону провинции. Этот небольшой город представляет из себя целый Вавилон, где Европа, Азия и Кавказ со своими варварами, собранные вместе, представляют удивительное столпотворение. Разнообразие типов привносит и бесчисленные различия характеров и обычаев, исследование которых - чрезвычайно трудное дело. Патриархальная организация семьи разрушена: ничто не может быть более вредным, нежели то, когда разрушаются установленные веками и укоренившиеся обычаи, без того, чтобы смениться новыми и более нравственными основаниями - на их месте ставится совершенное раскрепощение. Положение армянки в Тифлисе находится в таком кризисном состоянии. Из замкнутого круга семьи ее вдруг отпускают в большой мир, без того, чтобы предварительно научить ее способам обращения с миром. Охота на птичку, которая долгое время заперта в клетке, дело чрезвычайно легкое...  

 

Здесь следует сказать несколько слово о том, что представлял из себя Тифлис в период описания Раффи и в чем заключалась специфика и уникальность этого города. В отличие от большинства городов Закавказья 19 века, Тифлис был столицей христианской страны с преобладающим христианским (преимущественно армянским) населением, где армянское население не закрывалось в четырех стенах дома и существовали более свободные и активные формы публичного участия женщин, например, в массовых празднествах; тифлисские армянки и грузинки, традиционный костюм коих был идентичным, не закрывали лиц и т.д. С другой стороны, город был центром Кавказского наместничества, здесь также концентрировались высшая кавказская администрация, русская аристократия, присутствовало немецкое население и в относительно более значительном количестве - прочие европейцы. Все это не могло не оказать более серьезного влияния на устои местного населения, что поощрялось также кавказской администрацией, и вызывало более быстрые темпы культурных и социальных изменений, гораздо более глубокий и выраженный кризис традиционных институтов и более выраженный отрыв от традиционных моделей, как уже отмечалось, прежде всего - в форме подражательства на начальных этапах. Быстрые и неконтролируемые изменения приводили также к тому, что вовлеченные в эти процессы группы армянского населения быстро ассимилировались, и, как отмечал еще А. Амфитетров: “Можно смело утверждать, что в этих годах (1860-1880-ые- прим. С.М.) Кавказ был русифицирован без русификации и на первом плане в его естественном обрусении оставались опять-таки армяне”. Если для русского публициста в начале 20 в. это утверждение было свидетельством лояльности армян, их полезности с точки зрения имперских интересов и средством борьбы с необоснованными обвинениями в адрес армянского населения голицынской администрации, то для армянских деятелей 60-80-ых, эти же процессы были свидетельством угрозы полной ассимиляции.
Процессы усугублялись также наличным кризисом традиционных армянских институтов, прежде всего - тифлисского ремесленного класса и мелких торговцев, после запрета торговых амкарств и значительного ограничения деятельности ремесленных объединений в 1869 г. Помимо этого индустриализация и широкое распространение фабричных товаров из внутренней России, более дешевых и пользующихся большим спросом, вытеснили продукцию армянских ремесленников, а их самих обрекли на нищету. По этой причине с 1850-ых по начало 1890-ых, армянское население Тифлиса росло крайне медленными темпами, гораздо более низкими, нежели прочее население. Так, из доступных источников, в 1821 году из 3368 семей города 417 были православными (большей частью - грузины), 2951 - армянскими, т.е. почти 88% населения города составляли армяне. В 1834 году общее население города насчитывало 20 730 человек, из коих армян - 17 148, или 82,7%. В 1864/5 гг. в летние месяцы армянское население составляло 31180 или 43,9% от общего населения (71 051), а зимние месяцы- 28 404 человек, или 47 % (60 085). В 1876 году население Тифлиса составляло 104 025 человек, из коих 12 356 человек - расквартированные в городе солдаты, а также временное население, численность которого с солдатами достигала в сумме 14 473. Т.е. постоянное население города составляло 89 551 человек, сюда входило практически все армянское население, составлявшее 37 610 человек. В этот же период грузинское насчитывало  22 156, русское - 30 813.  В 1886 году армянское население сократилось по сравнению с 1876 годом и достигло 37 420 человек. Т.е. с 1821 года по 1886 г. армянское население выросло приблизительно в 2 раза, при том, что городское население за этот же период выросло почти в 4 раза. Причина столь медленного роста, прежде всего,- кризис традиционных ремесел.

Учет 1876 года позволяет также взглянуть на некоторые статистические показатели армянского населения Тифлиса. Так, из общего армянского населения мужчин было 21 009 (54% армянского населения), женщин- 16 299 (46%), здесь мы видим традиционный для всех учетов Южного Кавказа 19-нач. 20 века дисбаланс между мужским и женским населением, когда на 100 мужчин приходилось от  75-85 женщин, что значительно ниже биологических показателей рождаемости (на 100 мальчиков рождается около 96 девочек), при этом это соотношение в сторону доминирования мужчин было наиболее высоким среди тюркского населения, наименьшим- русского, следовательно этот дисбаланс объясняется социальными предпосылками, т.е. меньшей заботой за девушками и их более высокой смертностью в детские годы.
В структуре мужского населения Тифлиса грамотными были 67 % русских, 44% грузин и 46 % армян, в то время как среди женщин распределение было 50 %, 30% и 24%.

Из 11 430 тифлисских ремесленников 5358 были армянами, 3041 грузинами, 1197 русскими; из 638 менял - 412 армян, 140 грузин, 8 русских. Владельцев лавок и занимающихся торговлей- всего 5016 мужчин, из коих армян- 3480 человек, грузин- 893, русских -77. За пределами лавок торговлей занимались 345 армян, 45 грузин, 13 русских.
Извозчиками были 757 армян, 498 грузин, 504 русских. В кафе, ресторанах и пр. заведениях обслуживающий персонал- 503 армян, 594 грузин, 148 русских.
Воспитание и учительство- 58 армян, 31 грузин, 104 русских.
Наука, литература, искусство- 69 армян, 52 грузин, 173 русских.
Врачи- 65 армян, 33 грузин, 106 русских.
Из данной статистики видно, что значительная часть  армянского населения была занята в ремеслах и торговле, и что этот класс был самым многочисленным среди тифлисского армянства.

 



После этого краткого, но общего замечания я перехожу к женам ремесленников.
В жизни ремесленника наблюдается два вида конкуренции: один - конкуренция его азиатского ремесла с европейским, другой - конкуренция его выросшей в патриархальной среде жены с новыми веяниями. Оба, как прогнившее старье, находятся в полном упадке и на грани исчезновения - новое господствует.
Ремесленников, мелких торговцев, торговых приказчиков, мелких чиновников и низших служащих  различных ведомств можно расположить под одной классификацией и назвать средним классом. Положение женщины у всех одинаковое, с незначительными различиями. Но я имею в виду главным образом ремесленников и мелких торговцев. Чистота нравов относительна: есть чистые и есть нечистые; нужно признать, что число последних составляет большинство, и плохо то, что постепенно увеличивается. Ремесленники и мелкие торговцы в Тифлисе, подобно их провинциальным коллегам, не имеют собственных домов: здесь, большей частью, арендуют жилье - у наиболее удачливых [имеются] две комнаты. Глава семьи, муж, работает отдельно, на рынке (базаре), в своей лавке. Женщина остается дома одна. Девочка рождается в тесной комнате, которая лишена и света и воздуха. Ее появление на свет родители встречают с негодованием, поскольку оно приносит с собой громадный груз хлопот. Маленький гердастан, который еле-еле влачит свое хозяйство, должен кормить ее, следить за ней, научить чему-либо и выдать замуж. Это последнее труднее всего. Если мать достаточно здорова, она сама кормит малыша грудью, если же у нее нет молока, кормят козьим. Скудость средств не позволяет нанять кормилицу. В тесной и душной комнате, где все перемешано друг с другом, где царит беспорядок, малыш растет в совершенной грязи. В селах ребенку везет больше, он не заперт, а на открытом воздухе имеет достаточное широкое поприще для себя.  Здесь же  жилище, имеющее ширину в два шага, превращается в совершенную помойную яму: нужно искупать малыша, каждый день по десять раз менять его белье. Когда девочке исполняется 2-3 года, она тут же убегает из тюрьмы - улица прельщает ее сильнее, там она может свободно дышать. Мать бывает счастлива во время ее отсутствия, что она не нарушает порядка в доме и ничего не ломает. А что она делает на улице - черт с ней (գլուխը քարին)!

Когда девочке исполняется 6-7 лет, мать разрешает ей бегать в пекарню на их улице, когда нужно бывает купить хлеб или отдавать мясо для жарки; ее отправляют к ближайшему лавочнику, когда нужно купить сахар. Иногда ей разрешают сесть на пороге выходящей на улицу двери и наблюдать за происходящим - это сильно радует ее, дома ей чрезвычайно тесно и грустно. Таким образом, ее первые уроки воспитания начинаются с улицы.
Если дом близок к церкви и там есть приходская школа, мать отправляет дочь на чтение, когда у нее есть время. Отдать в высшую школу средств нет. Без [сопровождения] домработницы и слуги ей удается каждый день посещать школу, поскольку она достаточно освоилась на улице. В школе ее обучают всем предметам понемногу, можно сказать, что почти ничему не обучают. И это еще ничего - у матери есть свое собственное тщеславие, она не обращает большого внимания на учебу, достаточно и того, что свою дочь она видит в
школьной форме, та носит полный портфель с книгами, приправляет родной язык иностранными словечками и, после завершения, как у образованной и просвещенной, у нее будет право вместо того, чтобы носить на голове “тавсакрави” (традиционный головной убор женского населения Тифлиса- прим. С.М.), покрывать свою голову “шляпой”.

 

Интересно, что почти все без исключения авторы - как консервативного толка, так и модернизаторы, как армянские и неармянские - были наиболее критично настроены именно к этим изначальным, подражательным формам “европеизации”, выражавшимся в одежде, “шляпах” и внешности, подражании манерам, стремлении говорить на иностранном языке с ужасным акцентом и ошибками и т.д. Для образованных людей это было признаком крайнего мещанства и не исчезающего азиатского гротеска, и вызывало отторжение, для консерваторов - свидетельством невозможности европеизации и необходимости поиска собственных путей, сочетающих модернизацию и сохранение культурной самобытности.  Для имперских авторов это было свидетельством неспособности “туземцев” достичь уровня “белого человека” как, например, для русского писателя Писемского, отметившего среди астраханских армян это внешнее и публично выставляемое подражательство в сочетании с ломаным русским в 1850-ые гг. как признак изначальной порочности азиатов, их неспособности по настоящему усвоить все европейское и обреченность находиться в таком карикатурном состоянии.
С. Назарянц, оказавшийся в своем родном Тифлисе спустя более тридцати лет (1869 г.) после отъезда в Дерпт, с отторжением описывал город, как взявший только внешнее от Европы, но сохранивший свой азиатский характер:
“Вот уже целый год, как я нахожусь в Тифлисе, по несчастному стечению судьбы выбрав для себя в качестве поприща для деятельности далекий азиатский мир, который хоть и является моей родиной, но в эту минуту, увидев и исследовав его с относительно близкого расстояния, кажется мне совершенно неприятным. В вашем городе (Нор-Нахичевань - прим. С.М.), люди, по справедливости, хоть и более невежественны, но просвещенность тифлисских армян совершенно чуждое явление: вместе с языками они поменяли и свои сердца и мысли, на неармянские, а совершенно чуждые. В вашем городе я не увидел жизни и движения на улицах, в то время как здесь, в Тифлисе, примечательные, построенные с европейским шиком  магазины и красиво одетых людей можно встретить повсюду, особенно в новом городе, но вся эта жизнь и движение исключительно материальные  и эгоистические по своему характеру: патриотизма, общественного духа и жизни нет во всем этом, все чуждо стремлениям моего сердца. У армян есть здесь роскошные дома, некоторые из них украшены с азиатским тщеславием, но ваши дома, как я успел заметить, имеют больше удобств и комфорта, нежели дома тифлисцев.  Простой народ ввергнут в пропасть бедности и живет в нищете, не продвинувшись ни на шаг из тропинок, протоптанных их дедами и матерями. Здесь есть бедняки, которые ходят по улицам почти совершенно голые.”
М. Налбандян критиковал столичных армянских дам, “утопающих в кринолине”, которых он считал уже потерянными для нации, хотя был сторонником более основательной модернизации. Путешественник из Нор-Нахичевани, оказавшийся в Ереване конца 1870-ых, т.е. периода описания Раффи, и стремящийся найти здесь некоторое аутентичное состояние армянской культуры, с горечью отмечал этот гротеск и смешение азиатского и европейского в быте состоятельных ереванцев.  Аналогичные примеры были характерны и для других культур. Интересно, что в Иране, где культурные изменения начинались, прежде всего, с мужчин, одевающиеся по-европейски мужчины назывались farangi ma’ab, т.е. подобно франкам (европейцам), причем, из-за бритья бороды и наоборот - сохранении волос на голове, ношении узких штанов и пр., подобные мужчины отождествлялись с молодыми юношами традиционной иранской культуры, известными под названием amrad и выступающими объектом чрезвычайно распространенных гомосексуальных отношений в традиционной иранской культуре.  

 

Я описал крайне редкий случай - большая часть дочерей ремесленников и мелких торговцев не переступали порога школы, а вырастают без того, чтобы научиться чему-нибудь. Их можно узнать по головным уборам, в зависимости от того, кто носит шляпу, а кто - тавсакрави. Так или иначе, разница только в одежде, но по образованию одни ничем не отличаются от других.
Вот, наконец, девушке 16 и 17 лет. Это очень опасный возраст. Только мать следит за ней и задумывается о ее [будущем]- отец не обращает внимания и, можно сказать, смотрит на нее враждебно, как на воровку, которая рано или поздно ограбит его дом. Девушка все еще довольно стыдлива и робка - необходимо “открыть” ее, вывести в свет.  Мать берет инициативу на себя. Сначала ей разрешают играть на крыше со сверстниками, танцевать “по-лезгински” и бить “таши”. Затем мать берет ее всюду, куда она идет сама-  иногда к родне, иногда на базар, когда нужно купить новую одежду. Бывают определенные визиты, например, в субботние дни идет целовать Вифлеемские мощи, присутствовать на празднике ("оба" - от грузинского "праздник", закрепившееся в тифлисском диалекте арм. языка. - Прим. С.М.) той или иной церкви и т.д.

 

В церкви Бетхеми (Вифлеем), по преданию, находились частица мощей Вардана Мамиконяна, а также частица яслей Христа, из-за чего эта церковь, ныне находящаяся в ведении Грузинской церкви, пользовалась особым почтением у тифлисских армян.

 

Это своеобразные многолюдные выставки, где девушки служат экспонатами [для обозрения],  иногда ее  выводят на улицу в публичный парк, но в театр не ведут. Можно стать свидетелем очень забавного контраста, когда видишь, как мать, часто укутанная в белый “гадип”, “выгуливает” одетую по последней моде дочь. Высохшую палку сделали подпоркой молодому саженцу, чтобы он не согнулся.
Дома девушка довольно скромна и деятельна - она одевается по-простому, голову покрывает платком или же вовсе оставляет открытой, работает по дому и не брезгует даже стиркой. Тем самым она достаточно обучается хозяйству. В остальное время она либо шьет, либо вяжет. Воспитание со стороны матери главным образом состоит в том, что она постоянно следит за ней. Но она не так неопытна, как это может показаться. В школе она услышала и научилась многому - соседские девушки растолковали ей все секреты. Она только
притворяется, что ни о чем не знает и бережет себя, потому что уверена, что “разбитая посуда и гроша не стоит”- и она бережет свою невинность, пока супруг не подарит ей свободу. Часто сами они - матери, портят дочь, когда в ее присутствии, с другими женщинами, разглашают самые грязные сплетни о поведении той или иной девушки. Все внушает юной девушке сильное желание к вступлению в брак, но она вынужденно прячет его, ожидая своей горькой участи.
Есть серьезные трудности для ремесленников и в целом среднего класса народа, надлежащим образом распорядиться будущим дочери. Недовольство родителей переходит всякую грань.  Отец упрекает дочь, что из-за нее он совершенно обнищает, мать же защищает дочь. Каждый раз из-за покупки нового платья поднимается большой шум между родителями. Девушка осознает невыносимость своего положения и иногда прибегает к помощи смерти для избавления. Мать, как женщина, лучше понимает нужды другой женщины - иметь достойного жениха, желает, чтобы он был богатым или же хотя бы обеспеченным. Отец хочет отдать ее первому встречному, лишь бы освободиться самому. Более других спешат братья, если есть юные братья, поскольку думают, что “сестра сидит на их удаче, пока не избавятся от нее ко всем чертям, они сами останутся необрученными”. Но мать более опытна - она старается не ошибиться в выборе. Иногда в дело вмешивается и любовь. Но она не может иметь каких-либо последствий, если только мать не находит в душевных чаяниях дочери более практическую сторону. Иногда дело завершается тем, что вся надежда возлагается на удачу. Объявляется незнакомец, чья личность и место происхождения неизвестны, и просит руки дочери. Родители, извлекая выгоду из того обстоятельства, что это не требует денег или же требует незначительно, тут же ловят жениха в капкан. Подобный выбор иногда завершается скандалом, когда становится известно, что новоиспеченный жених был ранее обручен в нескольких местах…
Так или иначе, девушка выходит замуж - тяжелый груз спадает с плеч семьи. Она редко забирает с собой 500 или 1000 рублей - иногда только одежду и некоторый скарб. Этой мелкой суммой она покупает себе мелкого же жениха. Сразу после свадьбы жених продолжает свое дело, обращается к лавке или же мастерской.
Совершенно юная жена иногда бывает хорошей домохозяйкой - в зависимости от того, какого мужа она встретила. Вначале мать часто посещает  неопытную дочь, наставляет ее в тех или иных распоряжениях ее нового хозяйства. Затем, мало-помалу забывают ее и совершенно предают собственной воле . Теперь молодая жена хотя и бедна, но при этом все равно довольна, потому что самостоятельна. Свекровь, если она бывает жива, не заменяет ей мать, не обижает ее, иногда сама она (невеста) прибегает к рукоприкладству по отношению к ней. Ее хозяйство бывает повторением хозяйства ее матери: та же маленькая и тесная комната, те же неудобства царят и здесь. Муж - человек базара, в утренних сумерках он идет в лавку и в вечерних сумерках возвращается домой. Он обедает в лавке, не задумываясь о том, что будет есть его жена. Только в воскресные дни в очагах кухонь зажигается огонь - всю остальную неделю женщина живет на черством хлебе, Ничто так не ужасно, как скрытая нищета, которая внешне кажется притягательной, но изнутри разъедает семейную жизнь.
Дни проходят друг за другом, однообразие и безделье начинают тяготить молодую жену. Дома у нее нет никакого дела, она ничем не занята. В безделии рождаются все пороки. Нужно заняться чем-нибудь и, в конце-концов, веселиться. В отеческом доме, с одной стороны, она была счастлива - мать “выгуливала” ее, показывая ее миру. Мать была для нее хорошей подругой и приятелем. У своего мужа она не находит подобного же сочувствия. Прохлада в отношениях появляется сама собой. Мужчины из среднего класса не имеют привычки занимать чем-либо своих жен - вы не увидите их вместе на улице или же в местах прогулок. Юное сердце требует пищи. Вначале она выходит из дому только с одной из соседских женщин. Это первый шаг, который ведет ее к пороку. Муж - человек не домашний, он и не может знать, как проводит свой день его жена. Он полностью погружен в свои базарные заботы, не думает о жене. Жена становится хитрой и ведет свои дела с чрезвычайным мастерством. Она знает определенные часы мужа, когда он возвращается домой из базара и начинает лицемерить перед ним, обманывать его. Конечно, женщина не втянулась бы в такую беду, если бы условия ее жизни были бы организованы иным образом. Она вступила в семью мужа как невинная и непорочная девушка, но нашла там совершенную пустоту. Ей не дали работы, ей не нашли занятия, труд мог бы спасти ее, но его не было. В бездельной и свободной жизни развились все плотские пороки. Но есть также и другое обстоятельство, которое ведет женщину на путь заблуждения. Бесчисленные нужды жизни ведут к ужасным последствиям, когда средства для их удовлетворения бывают скудными. Женщина становится первой жертвой нищеты, поскольку имеет большую склонность к роскоши и расточительству. Провинциальной женщине больше повезло в данном случае - там требования жизни более легкие, помимо этого, благодаря все еще царящей закрытости восточной жизни, ей удается скрыть свою нищету в четырех стенах дома - ее никто не видит. Но здесь жизнь более свободна- женщина должна показать себя свету, а свет любит видеть ее всегда наряженной и в украшениях. Я был свидетелем нескольких злосчастных случаев в Тифлисе, когда женщина с изначально совершенно непорочным и чистым поведением под влиянием обстоятельств впадала в скверну. В более благополучных условиях она могла бы сохранить чистоту своего поведения. Пав единожды, она более не может удержать себя - катится все ниже и ниже жизнь за ее спиной толкает ее к позорной погибели, пока она совершенно не завязнет в грязи. В этой же грязи она и умрет.
Было бы несправедливо завершить мое описание тифлисских женщин из среднего класса в совершенно мрачных тонах, потому я должен завершить его, бросив несколько светлых штрихов на ее [образ].
Бывают и счастливые браки. Совсем еще молодая жена, наконец, становится матерью.  Если первый ее младенец была девочкой, это гораздо раньше внушает ей ту осмотрительность, что необходимо думать о будущем ребенка. Ее прошедшая горестная жизнь была полна испытаний, она знает, через какие трудности ей пришлось пройти, чтобы обручиться и стать женой.   Те же трудности ожидают и младенца. И с этого дня она берет в свои руки заботу о приданом отпрыска. Если ее первенец мальчик, она вновь знает, что его образование требует не меньших хлопот и расходов - нужно отдать его в школу и научить чему-либо. Таким образом, она избирает бережливость как главный закон в своем маленьком хозяйстве. Она так рассудительна и имеет так много нравственных сил, что совершенно “приручает” мужчину. Иногда удерживает его от расточительной жизни и выпивки, требует “отложить денег”. Конечно, ее общественное положение не позволяет, чтобы она, со своей стороны, помогала мужу, чтобы разбогатеть и быть ему помощницей на базаре.  Для того, чтобы бороться с существующими предрассудками, она пока слишком слаба. Но дома она работает усердно. Всю ночь она проводит с иголкой, помимо частного шитья, которое она принимает от дам богатых домов, она забирает одежду для шитья и из модных магазинов и все это изготавливает дома. В ее руках ни один лоскуток ткани не пропадет без употребления: любое старье она перелицовывает, меняет фасон и, в конце концов, шьет одежду для себя или детей. Как жаль, что программа домашних работ энергичных  жен не слишком обширна: вышивать, вязать, украшать - на этом их деятельность заканчивается. Несмотря на это, я встречал женщин, которые своим шитьем содержали целую семью, встречал девушек, которые заработав денег своим шитьем, приготовили себе приданое, чтобы выйти замуж. Деятельная женщина настолько облегчает хлопоты своему мужу, что он не знает, как функционирует маленькое хозяйство: дети всегда чистые и здоровые и все в доме в порядке. При самом неожиданном появлении гостей хозяйка дома всегда имеет припрятанные обильные припасы для того, чтобы удивить их. В доме есть все и всего хватает, и самое главное, что большую часть купила и приготовила сама жена. Когда женщина своим материальным содействием помогает семье, ее нравственное влияние приобретает большой вес, в это время она входит в верную роль, становится цивилизующим элементом, если не во внешнем мире, то хотя бы в своем внутреннем мире, в семье.
Повторяю, школа, только лишь школа не сможет повысить роль женщины в среднем классе населения. Уклад жизнь здесь связан с тяжелыми жизненными потребностями, которые требуют соучастия женщины. Необходимо сделать ее способной к деятельности, работе и к тому, чтобы кормить своих детей нажитыми своими руками средствами. Я остерегаюсь крайностей, чтобы женщина была бы врачом, писателем или судьей, но более желал бы, чтобы она была хорошим продавцом или же хорошей домохозяйкой.
Ничто так не уберегает женщину от нравственного падения,  как честный и усердный труд. До тех пор, пока мы будем смотреть на женщину как на предмет вожделений, мы унизим ее высокое призвание. Как женщина делит любовь со своим мужем, также должна делить и его работу. Мужчина виновен в том, что не доверяет ей работу. Кто может быть более верным бухгалтером в лавке мелкого торговца, как ни его жена? Хорошая женщина - великая благодать для торговой фирмы, никто не сможет привлечь и удовлетворить запросы покупателей лучше.  Достаточно того, что мужчины не бывают столь немногословными и скупыми, когда покупают что-либо у женщины. Кто может лучше управлять мастерской сапожника, как жена мастера? Я знаю только жену одного сапожника, которая жила со своим мужем в магазине. Она изготовляла обивку обуви - швейная машинка довольно облегчала ее работу. Торговля шла бойко и эффективно и маленькая семья жила мирно и счастливо. Неужели жена не могла бы найти работу в магазине своего супруга-портного? Что делать женщине, если ее бросают одинокой в доме без дела и представляют воле ее страстей? Дайте ей работу и она не не ввергнется в пучину нравственного гниения. В работе ее сердце всегда будет оставаться свежей и бодрой. Если тифлисская женщина среднего класса находится в упадке, главную причину этого я нахожу в ее бездействии. Пока этот класс полностью не испорчен, можно поднять его на ноги, необходимо только найти для женщины занятие. Я хотя бы понимаю обязательства женщин, относящихся к этому классу в провинции, там ей говорят прямо в лицо: “Смотри, твой мир - это твой дом, а твои пределы - четыре стены этого дома; ты одна из хороших предметов интерьера этого дома- сиди, ешь, пей, но ты не имеешь права выйти за пределы этого дома”.  В этом положении женщина хотя и притупляется, оскотинивается, но все равно остается женщиной в узком смысле этого слова. Но жизнь в Тифлисе и ее требования довольно изменились, она отдалилась от Востока, но пока не приблизилась к Западу. Женщина здесь одевается как европейка, но пока не имеет ее образования. Я не захожу слишком далеко, чтобы говорить о происходящем в Европе, но без упоминания имен укажу на нескольких европейских женщин в Тифлисе, которые ранее были парикмахерами, кондитерами, а одна воспитательницей в армянской семье, ныне же все они разбогатели, открыли большие торговые дома, владеют предприятиями.
Я завершаю свое исследование касательно тифлисских и провинциальных женщин из среднего класса, остается добавить несколько слов об их старости. Как положение женщин в целом, также и состояние старух в сравнении между провинцией и Тифлисом значительно различаются. В провинции, когда женщина стареет, к ней относятся с большим уважением, особенно когда у нее были заслуги перед семьей. Сыновья стараются не оскорблять ее, молодые невесты преклоняются перед ней. Все члены гердастана хотят, чтобы она умирала с благословением на устах, ее проклятия боятся все. В этом возрасте от старух ничего не требуют, но разрешают ей утром и вечером посещать церковь, молиться во спасение своей души и ее детей. Ей не лишают частных расходов, чтобы она покупала свечи для образов и чтобы задобрить священника.  (Вообще наши женщины начинают посещать церковь, когда приближаются к могиле - от молодых женщин не требуется, чтобы они были набожными, ходили в часовню и молились). В Тифлисе наоборот, у женщины бывает крайне несчастная старость. Сыновья обращаются с ней жестоко, а невесты прикладывают руку. Я был свидетелем нескольких случаев, когда сыновья выгоняли старуху-мать из дома  без куска хлеба. Мать вынужденно обращалась в суд и требовала от сыновей средств, чтобы не умереть с голоду. Нужно признать довольно добросовестным такого сына, который согласился сдать престарелую мать в бедную семью с довольствием 15 рублей в месяц, чтобы ее кормили. В доме одного дьякона мне приходилось видеть такую старушку, о сыновьях которой говорили, что они богаты, владеют двумя домами. Подобное трагичное положение старушек, на мой взгляд, проистекает из того обстоятельства, что они, как остатки старого поколения, бывают невыносимыми для семьи, сменившей свой патриархальный облик. Их конфликт с “модни” невестами главным образом вытекает из этого обстоятельства - сын встает на сторону своей жены, и выставляет мать вон из дому. Родители, выдавая свою дочь замуж, всегда принимают в расчет удобство, что у жениха нет матери. “Одинокий парень,- говорят они, - без матери”. Родители в этом случае имеют в виду, что из-за отсутствия матери у жениха, их дочь сможет стать совершенной хозяйкой дома жениха, а у невесты, со своей стороны, есть другой расчет - она будет свободна, никто не будет надзирать над ней. В провинции, в целом, бывают рады, когда есть старая мать - считают, что она будет заботиться о неопытной невесте и они всегда живут в согласии, потому что как старое, так и новое очень похожи друг на друга. Но также и в Тифлисе, какой бы оскорбительной не была старост старухи-матери и с какой бы легкостью не принималась бы ее смерть, при всем отмеченном, ее похороны совершаются довольно торжественным образом - только тогда и показывают, что уважают ее.  Это, конечно, проистекает из того обычая, что люди используют церковные обряды для насыщения собственного тщеславия.


Продолжение следует

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...