aD MARGINEM

ЖЕНЩИНА В АРМЯНСКОЙ СЕМЬЕ-2 (ИНДОГЕРМАНСКИЙ КОНТЕКСТ)

 

К.А.В этой, второй, части комментариев нет совсем ничего о роли женщины и ничего об армянской семье того времени. Она посвящена немецкому контексту книги Гакстгаузена, причинам особого отношения немецких ученых, публицистов и литераторов к теме Азии, особенно к теме Ирана, Кавказа и Индии.

Описание народного быта, как и вообще большинство «картин реальности» крайне редко предлагается автором просто для того, чтобы познакомить нас с реальностью как таковой. Каждая из таких «картин», в том числе описание армянской семьи у Гакстгаузена, - это составная часть большой программы или тренда, которые выходят за рамки «картины», за рамки отдельной книги и даже личности автора. Идейная программа или тренд определяют угол зрения и оптику авторского взгляда. Не зная, не понимая этих идей невозможно правильно оценить «картинку».

 

В предисловии к своей книге «Закавказский край. Заметки о семейной и общественной жизни и отношениях народов, обитающих между Черным и Каспийским морями» (1855) Гакстгаузен всячески подчеркивает историческое и культурное величие региона:

 

«За исключением Иудеи, древнейшей земли и средоточия всемирной истории, и Египта, едва ли существуют другие страны, в недрах которых сохранились бы для рода человеческого столь важные сведения, как в странах, лежащих между Каспийским и Черным морями и простирающихся от Кавказских высот до земель, посреди коих возвышается гора Арарат. Естествоиспытатель открывает здесь следы великого потопа; эти страны представляют и доныне многоразличные виды прежних, в других местах уже не существующих, пород животных и растений, и предания всех образованных народов согласуются в рассказе о том великом наказании Божием, в котором погиб весь род человеческий, за исключением немногих людей, оставшихся в живых, чтобы снова населить землю.
Кто видел Арарат, «Святую гору», гиганта величия, которая превосходит всякое человеческое воображение, тот, я думаю, также как я, будет проникнут чувством, что только она могла быть тою вершиною, на которой остановился ковчег, — колыбель нового человечества. Знаменитейший географ нынешнего времени, Риттер, того же мнения, и Гёррес замечает, что Арарат образует тут точку, которая пересекается поперечными линиями старого света. (…)
Эти страны заселены беcчисленными разбросанны­ми племенами, которые и теперь еще говорят более нежели на 70 наречиях; но в небольших деревнях едва говорят на одном из этих языков. Все те народы, которые за тысячелетие проходили эти стра­ны и временно поселялись в них, также оставили по себе следы своих памятников. Здесь находятся памятники всех периодов всемирной истории. Сме­шанные с жилищами Троглодитов, целыми городами, высеченными в скалах, видны огромные развалины каналов и водопроводов, которые принадлежат временам великих монархий: Вавилонской, Ассирийской и Персидской; тут же видели здания Греческие и Римские. Но лучше всего сохранились только гранитные замки средних веков, конечно, большею частью в развалинах, а также древнейшие и прекраснейшие христианские церкви».

 

К.А. Вторая тема авторского предисловия – недостаточная изученность нравов и образа жизни народов этого региона:

 

«Все, что в этой стране находится под Российским владычеством, открыто для всех ученых исследований; но, к сожалению, исследования, произведенные здесь, весьма незначительны; они не имеют еще ни­какого соотношения с неизмеримыми материалами. Только немногие естествоиспытатели, как Кох, Вагнер и Дюбуа ревностно посвятили себя изучению природы; но эти естественно-исторические исследования еще не столько необходимы, ибо царства растений и ископаемых менее всего подвержены переменам времени; они тысячелетиями остаются одинаковыми, меж­ду тем как памятники человеческих рук скоро распадаются и, наконец, совершенно исчезают; обычаи, нравы, образ жизни, также подвержены скорым изменениям, как и самые наречия; они изменяются постепенно и, наконец, замирают. Этнография, впрочем, предлагает ученому исследованию предметы не менее важные, чем естественная история, и науке остается великий и благодарный труд искусно обнять и изобразить весь быт и национальную жизнь народа».

 

К.А. При этом автор подчеркивает свое личное отношение к предмету исследования. Гакстгаузен как будто предвосхищает позднейшую концепцию «ориентализма», выдвинутую Эдвардом Саидом в его одноименной книге в 1978 году и принятую мировым научным сообществом. Согласно этой концепции взгляд европейской науки и культуры на Восток - это взгляд предвзятый, предполагающий явное или скрытое, осознанное или неосознанное чувство превосходства. Гакстгаузен критикует такое предубеждение за сто с лишним лет до Саида:

 

«Именно и преимущественно этой задаче посвятил я все свое внимание. С истинным участием и с чувством личной любви и преданности, наблюдал и изучал я состояние и характер страны посещенных мною племен; я воздержался от всякого малодушного высокомерия нашей новейшей цивилизации, которая во всем видит грубое невежество и варварство у племен, не имеющих нашей образованности. Я надеюсь, что мои замечания верны и что я с точностью передал различные черты народного характера и народного быта».

 

К.А.Третья важная тема предисловия во многом объясняет отношение Гакстгаузена. Это не просто проявление личных высокоморальных качеств автора. Первоочередная причина – древнейшие связи региона с европейскими народами, особенно с германским народом и возможная актуальность этих связей именно с точки зрения сохранившейся здесь архаики:

 

«Эта страна лежит в южной части умеренного пояса; климат ее нежный и способствует обильнейшему плодородию; край необыкновенно живописен и растительность превосходит все произведения Европы — от крайнего севера до самых южных провинций Испании и Италии. Жители неоспоримо красивейшие из всего света и, в самом деле, не без основания славятся Европейские народы своим происхождением от Кавказского племени.
Мифы и легенды, живо сохранившиеся во многих народах, до невероятности сходны с сказаниями, которые мы находим на Кавказе, но в особенности эта общность видна в мифах Германских народов. Так согласуется северное предание о выходе рода Азиатов из юга в Скандинавию, — с выходом Германского племени из Кавказа, и предание это еще совершенно сохранилось у народов, живущих около Кавказа».

 

 К.А.Обратившись к другим немецким философам, литераторам, ученым конца XVIII и первой половины XIX века, мы увидим, что Гакстгаузен не оригинален и совсем не одинок в признании такой связи и ее важности. Не будем забывать, что первые попытки научного деления человечества на расы были сделаны в Германии и отнюдь не случайно «белая раса» была названа при этом «кавказской».

Этот термин использовал философ и историк Кристоф Мейнерс в своем труде «Обзор истории человечества» (1785). Но решающую роль сыграла диссертация «De Generis Humani Varietate Nativa» (1775) известного натуралиста Иоганна Фридриха Блюменбаха, впоследствии признанного основателем научной антропологии. В расширенном варианте этого труда, опубликованном в 1795 году, он окончательно определил свою классификацию: кавказская или белая, монгольская или желтая, малайская или коричневая, эфиопская или черная, американская или красная расы. Остальные расы произошли от «белой», различия между ними связаны с влиянием природных условий и питания.

Арарат, пристанище Ковчега, Блюменбах считал частью Кавказа. Обитатели Кавказа наиболее прекрасны среди европейцев – ведь именно здесь прародина человечества и следовательно именно здесь изменения «оригинала» должны быть минимальными. Это был принципиальный поворот по сравнению с прежней классификацией Карла Линнея, который делил Homo sapiens в соответствии с четырьмя частями света на «Americanus», «Europaeus», «Asiaticus» и «Afer».

 

Не только Кавказ рассматривался как «колыбель человечества. Гердер в своих «Идеях к философии истории человечества» (1784-1791) писал:

 

«Развитие культуры и истории дает фактические доказательства, подтверждающие, что человеческий род возник в Азии.

Откуда  взялись народы Европы? Из Азии. О  большинстве европейских народов это можно утверждать с полной достоверностью. Происхождение лапландцев, финнов, германцев и готов, галлов, славян, кельтов, кимвров и других народов нам  известно. Отчасти на основании  их  языков  или отрывочных свидетельств языка, отчасти на основании исторических сообщений об их прежнем местонахождении мы можем проследить пути их издалека, от берегов Черного  моря  и даже из глубин Татарии, в которой  сохранились еще мелкие  группы, говорящие на этих языках».

 

К.А. При этом библейский Рай Гердер помещал в Индии.

 

Цитата из статьи 1804 года Йозефа Гёрреса о «Гиперионе» Гёльдерлина напоминает, что мы имеем дело с эпохой романтизма в культуре:

 

«Но знаешь ли край, где юное племя людей провело свои первые годы, где огненный столп восставал, по которому спускались на землю, к своим любимцам боги (…) В страну Восхода, к берегам Ганга и Инда увлечен тайным тяготением наш дух,— на эту страну указывают неясные предчувствия, таящиеся в глубинах души, и там, в той стране, мы окажемся, если дойдем до самого истока плавно текущей реки, что соединяет времена сказаниями и священными песнопениями. (…) Невинности юного племени была препоручена божественная поэма, возвышенными наставниками она была запечатлена в восприимчивых душах, не ведавших притворства,— чтобы бесхитростное чувство хранило ее как священное сокровище, и благочестивая ребяческая вера, никогда не покидавшая племя людей, какие бы беды ни приходилось ему претерпевать, сохранила древний завет высших натур и предотвратила гибельное его исчезновение. Словно священный огонь поддерживали его переселявшиеся народы, все бледнее становилось пламя по мере того, как уносили его все дальше от родины,— гордая пальма переходит в суровую и мрачную сосну, и точно так же южный миф — в сказание Севера. Но ведь и в «Эдде», глубоко подо льдами окоченевшего полюса, кроется священный жар, он не потух, огонь продолжает гореть внутри, как пламя в недрах огнедышащих гор Исландии.

Будем и мы чтить этот миф — тайны бытия, загадки творения заключены в нем; человеческий род обретет в нем свою любовь, как только гению удастся снять путы, связывающие идеальное. Как устои Земли покоятся на первозданных, мощных горных породах, так наше знание — на простом и великом предании, протянувшемся к нам от древнего доисторического мира, словно горная цепь.

Этот мир — он похоронен в глубинах минувшего, погребен под развалинами веков, потоки времен проносились над ним, к его берегам прибивало трупы истории, и гора костей, словно коралловый риф, ложилась на него, а самую поверхность его настоящее время украшало светлыми, смеющимися драпировками из трав и цветов. Но под бременем всего наваленного на него сверху иной раз просыпается дух-гигант, так что колеблются стены темницы, и вздрагивают древние, прочные горные породы, и потрясается в своих основаниях создававшееся тысячелетиями, и построенное выходит из пазов, и долго сдерживавшиеся потоки пламени изливаются, как через жерла, сквозь трещины разломов, и народы дрожат в страхе, как бы невосст ал ото сна древний великан и не раздавил надменный род своею пятою».

 

К.А. Вернемся из Индии и продолжим цитату из предисловия Гакстгаузена к «Закавказскому краю»:

 

«В самом деле, племена, населяющие эти страны, могут гордиться таким богатством сказаний, мифов и преданий, чего нигде нет подобного. Только здесь несомненно существуют первоначальные элементы древнейших мифов и легенд, которых глубокого значения невозможно постигнуть совершенно без исследования настоящих их источников.

(…) Произведения Шардена, Гюльденштедта, Клапрота, Гама, Дюбуа, Броссе, как и филологов Шогрена и Розена, верны в отношении филологии и антикварии, и важны, как ученые произведения, но эти люди мало обратили внимания на жизнь народа и их общественные и семейные отношения, их обычаи и привычки, народные сказания, песни и предания; и кроме того, что уже сказано — эта страна имеет такой богатый запас материалов, что дальнейшие исследования их могут бросить ясный свет даже на некоторые страны Европы».

 

К.А. Медленное формирование новой германской политической нации началось в конце XVIII века. Оно продолжалось и во время путешествия Гакстгаузена по Российской империи в 1843 году, где он собирал материал для книг, и в 1855 году, когда писалось предисловие к изданию перевода «Закавказского края» на русский язык.

Ученые давно выделили два главных архетипа формирования нации – «французский» и «германский». В первом случае государство уже имелось в наличии, речь шла о том, чтобы совершить в нем политическую революцию. Она с одной стороны должна была превратить подданных в граждан, с другой учредить совокупность этих граждан в качестве единственного источника суверенной власти, создав таким образом из них эгалитарную политическую нацию, а из королевской Франции «старого режима» - национальное государство.

Во втором случае речь шла о раздробленном между множеством государств сообществе, которое вначале должно было почувствовать себя единым поверх государственных границ и религиозного раскола на католиков и протестантов. Здесь неизбежен был путь так называемого «культурного национализма». Основу такого национализма неизбежно должны была составить немецкий язык и «народная культура», то есть прежде всего не культура городов, а культура крестьянства как более близкая к раннему германскому единству, менее подверженная негерманским влияниям и дивергенции в разных направлениях. Поэтому именно у немцев возникают на серьезном научном уровне филология, этнография, фольклористика, антропология, историческая география и прочие науки, отвечавшие задачам «культурного национализма», четко оформляются философия истории и «философия духа».

Немецкие романтики обращаются к почти забытой средневековой немецкоязычной литературе. Фон Арним, Брентано, Гёррес, братья Гримм собирают и издают древние сказания, сказки и народные песни в стремлении разыскать и сделать общим достоянием лучшее в народной культуре.

(В юности фон Гакстгаузен входил именно в этот круг людей. Изучая в Геттингенском университете юридические науки, он участвовал в 1818 году в издании журнала «Wünschelruthe», где печатались все упомянутые авторы. Фон Гакстгаузен был среди создателей клуба для содействия развитию немецких культуры и искусства, сам занимался собиранием народных песен, пословиц и легенд. Все братья и сестры семьи Гакстгаузена были увлечены немецким национальным Романтизмом того времени, собиранием все новых образцов немецкого фольклора. От семьи Гакстгаузен братья Гримм получили значительное число сказок для второго тома (1815) своего знаменитого сборника. Одну из сказок Август фон Гакстгаузен, участвовавший в войне против Наполеона, прислал в письме в конце 1813 года – он услышал ее от своего товарища ночью, на сторожевом посту. В молодые годы Август также записал более четырехсот народных песен своего региона, Вестфалии. Этот интерес к сказкам, народным песнями и легендам хорошо заметен и в книге «Закавказский край».)

Конечно, на длинном пути становления французской нации мы встретим и элементы «германской» модели, точно так же как и наоборот – становление немецкой нации не могло происходить без элементов «французской» модели. Но сами модели, где в чистом виде выделена главная доминанта, оказываются незаменимым средством анализа.

 

О немецком культурном национализме существует огромная литература, часто не совсем объективная, рассматривающая его среди прочего как источник идеологии нацизма. Конечно, нацисты не могли не обращаться к тем авторам, которые в начале XIX века говорили о величии германского народа, но это не означает причинно-следственной связи. Сообщество всегда формируется и мобилизуется в том числе через идеи его славного прошлого, великого будущего. В этом смысле нет никакой разницы между марксистскими идеями об «исторической роли» рабочего класса; католическими, византийско-православными или исламскими идеями о распространении «истинной веры» или возвеличиванием того или иного этноса. Разница в том, знаменем чего являются такого рода идеи на данном этапе – борьбы за свою свободу, равноправие или за подчинение и дискриминацию других.

 Мы не имеем здесь возможности даже кратко рассмотреть огромную тему о том, как Гердер, Фихте, Гаманн и другие утвердили ключевую роль языка для Volksgeist («духа народа») и соответственно для собирания народа воедино, его самопознания, развития и проч. Поскольку мы обсуждаем фрагмент из книги Гакстгаузена, нас пока интересует вопрос связи немецкого «культурного национализма» с вектором интереса, направленным в Азию – в Индию, на Кавказ, в Иран.

 

Безусловно, речь идет не об увлечениях отдельных фигур, но о тенденции. Из примечаний А.В. Михайлова к подготовленному им сборнику «Эстетика немецких романтиков» (1987):

 

«Те годы были ознаменованы обращением к восточной поэзии и культуре. Гёррес пишет «Мифологию азиатского мира» (1810); Ф. Шлегель занимается санскритом и публикует работу «О языке и мудрости индийцев» (1808); И.-А. Канне выпускает «Пантеум древнейшей натурфилософии» (1811), а затем «Систему индийских мифов» (1813). Чуть позже Гёте обращается к поэтам Персии и создает «Западно-восточный диван» (1819) — синтез классических и романтических исканий эпохи. В статье «Рост истории» (1807) Гёррес писал: «Вся европейская культура покоится на греческой, а греческая — на азиатско-мифической. Как поначалу боги достались грекам оттуда, так впоследствии — великие способы созерцания мира (Weltanschauungen) (...). И точно так же как вся европейская история покоится на азиатской, так и духовное развитие во всех своих формах искусства и науки и жизнь восходят к азиатскому мифу и могут быть полностью поняты только на основании его». Развитием этих мыслей была «Мифология азиатского мира» — одновременно ученый замысел и вдохновенная рапсодия о живом переходе мифов из Азии в Европу».

 

К.А. Как видим, поначалу имели место представления о связи Европы в целом с «Востоком». Однако почти сразу же из этих общих представлений отчетливо проступили идеи о преимущественных связях с Востоком и Азией именно германского народа. Ведь у немецкого «культурного национализма» была потребность оттолкнуться именно от «Запада». Литераторы, философы и ученые определяли «дух» и культуру немецкой нации в противопоставлении Западной Европе, в первую очередь Британии и Франции.

 

Как центральноевропейская страна, Германия должна была в своем самоопределении неминуемо противопоставить себя именно Западной Европе, с которой имела исторически тесные связи. Особенно отчетливым это противопоставление стало после Великой Французской революции и наполеоновских войн – германские образованные элиты в целом не приняли революционную идеологию во французском ее варианте, но одновременно им стало ясно, что создание нации встало на повестку дня и необходимо найти в этом свой, германский путь.

 

Обращение к народной культуре как ответ именно на идеи французской революции отчетливо видно, например, у фон Арнима в его статье «О народных песнях» (1805, 1806):

 

«Во Франции, еще перед революцией, которая лишь потому и стала возможной, этот вихрь нового, это мнимонезатрудненное и безболезненное, как в раю, рожание всего нового привело к почти полному исчезновению народных песен, так что же свяжет французов с прочным и непреходящим — с народом? И в Англии реже поют теперь народные песни; народная песня переживает упадок и в Италии — оттого, что пустые люди требуют в опере все нового; даже в Испании немало песен забывается и ничего значительного не получает распространения в народе. Боже ты мой, где же эти древние деревья, под которыми еще вчера могли преклонить мы свои головы? Где они, эти извечные межевые знаки, что стряслось с ними, что делается с ними в наши дни? Они почти уже забыты в народе, мы спотыкаемся, мы больно ушибаемся об их корни. Но когда на вершине высокой горы сведен лес, то дождь начинает размывать землю и лес не вырастает заново,— так давайте же потрудимся, чтобы не довести до такого плачевного состояния нашу Германию».

 

К.А. (Кстати, большую часть немецкой идейной повестки противопоставления себя «Западу» еще в XIX веке заимствовали российские авторы, она до сих пор остается шпаргалкой противопоставления «духовной» Россию «бездуховной» Европе. Хотя, конечно, в немецком варианте национальной духовности есть такие, чуждые русскому варианту смыслы как «личность», «свобода» и др.)

 

В конце XVIII и первой половине XIX века действовала и еще одна важная отличительная и разделительная черта - колониализм, имперская экспансия французов и англичан. О введенном Эдвардом Саидом понятии «ориентализма» мы уже упомянули. Обратимся к исследованию Тодда Контье - Todd Kontje «German Orientalisms» (2004) – хоть автор и делает иногда предвзятые выводы, многое в его работе представлено достаточно подробно и верно:

 

«Однако ориентализм,  появившийся в конце XVIII века, не был совершенно невинен, поскольку попытки понять Восток возникли вместе с европейскими империализмом и колониализмом. Поэтому Саид описывает ориентализм, как «западный стиль доминирования, реструктурирования и властвования над Востоком», то есть как форму знания, прямо связанную с осуществлением власти.

В связи с этим неудивительно, что Саид сосредотачивается главным образом на британском и французском ориентализмах, на тех двух нациях, которые имели на Востоке прямые колониальные интересы: «ничто в Германии не соответствовало англо-французскому присутствию в Индии, Леванте, Северной Африке. Кроме того, германский Восток был почти исключительно научным или, по крайней мере, классическим:  его сделали темой лирики, фантазий и даже романов, но он никогда не был реально существующим в том смысле, как Египет и Сирия для Шатобриана, Лэйна, Ламартина, Бэртона, Дизраэли или Нерваля».

Отсюда Саид заключает, что «ни в какой период времени в первые две трети XIX века в немецкой науке не могла возникнуть тесная связь между ориенталистами и продолжительным, устойчивым национальным интересом на Востоке». Если под национальным интересом Саид имеет в виду прямую материальную заинтересованность в колониях на Востоке, он, конечно, прав. Германия не только не имела никакой официальной колониальной политики до 1884 года, но и самой «Германии» не существовало как объединенного национального государства до 1871 года. Однако, если мы определим национальный интерес шире, как интеллектуальное усилие локализовать и сохранить чувство коллективной идентичности, тогда мы действительно сможем говорить о немецком национальном интересе на Востоке. В действительности, сам недостаток объединенного государства-нации и отсутствие империи внесли свой вклад в развитие особого немецкого ориентализма. Немецкие писатели колебались между отождествлением своей страны с остальной Европой против Востока и желанием соединиться с определенными частями Востока против Запада».

 

К.А. Контье цитирует современника Гакстгаузена Гегеля и его «Лекции по философии истории»:

 

«При внимательном прочтении «Vorlesungen iiber die Philosophic der Geschichte» [Lectures on the philosophy of history] (1821—31; 1837) Гегеля, мы, в частности, увидим, что он ясно отличал Германию от других европейских стран. Рассматривая период раннего модерна, Гегель отмечает, что немцы не стояли у истоков европейского империализма: «в то время как все другие устремляются в Ост-Индию, Америку, чтобы приобретать богатства, сосредоточить в своих руках мирские владения, опоясывающие землю», немцы, ведомые Лютером, освободились от власти Католической Церкви, поставив веру на основание индивидуального отношения к Богу. Тем самым Лютер предоставил человеку беспрецедентную индивидуальную автономию таким образом, который особенно соответствовал германскому национальному характеру. «Чистая искренность германской нации явилась подходящей почвой для освобождения духа». Немецкая способность к духовной свободе более чем компенсировала неспособность Германии присоединиться к остальной Европе в стремлении к мировому господству. У немецких писателей XVIII и XIX веков мы часто сталкиваемся с логикой, согласно которой отсутствие империи оказывается источником моральной силы и национальной гордости».

 

К.А. Затем со ссылкой на Норберта Элиаса Контье переходит к знаменитому различению цивилизации и культуры в германской мысли:

 

В попытке точнее отличить немецкую интеллектуальную традицию от британской и французской, полезно вспомнить обсуждение Норбертом Элиасом «различия в немецком словоупотреблении между Kultur и Zivilisation». (…) Важнее всего то, что цивилизация производилась на экспорт, тогда как культура была местным продуктом только для местного потребления. «Понятие цивилизации в известной степени снимает национальные различия, оно подчеркивает общее для всех людей, либо то, что должно стать таковым по мнению употребляющего это понятие».  Процесс цивилизации посылает остальному миру демократизирующее послание: каждый может стать членом цивилизованного общества, если желает принять определенные универсальные ценности. В то же время, несомненно, такая  самоуверенность в своей высокой цивилизованности могла быть использована для легитимации французского и британского империализма. Как указывает Элиас, «процесс цивилизации в пределах собственного общества считается завершенным. Народы ощущают себя обладателями уже «готовой» цивилизации, несущими ее другим». В понятии «цивилизации» таким образом «выражается самосознание народов, национальные границы и национальное своеобразие которых уже на протяжении веков не подвергаются сомнению, поскольку они окончательно утвердились и упрочились».

«Немецкое понятие культуры, напротив, подчеркивает национальные различия, своеобразие групп», - продолжает Элиас. Цивилизация расширяется, «культура ограничивает». Немецкие представления о национальной идентичности строятся на эксклюзивных концепциях этничности и исторических связях с родиной, а не на абстрактных идеях, доступных всем и повсюду.

Около 1800 года, согласно немецкому видению, понятие об империалистической культуре должно было выглядеть противоречием в терминах. Культура по определению разграничивает, она эксклюзивна и таким образом имплицитно оказывается антиимперской и антиколониальной. (…) С конца XVIII века немецкие этнографы, историки и лингвисты стали видеть в немцах прямых потомков носителей отличной от семитской культуры Ближнего и Среднего Востока «арийской» культуры, прародиной которых были либо Кавказ, либо горы северной Индии. С этой точки зрения немцам не было необходимости завоевывать и колонизировать территории на Востоке, поскольку немцы уже были частью большого индоевропейского целого».

 

К.А. При всех оговорках в отношении книги Элиаса «О процессе цивилизации» (1939) здесь показано важное различие между разными «Европами», которое, конечно, впоследствии сильно сгладилось после объединения Германии и ее утверждения в «концерте» держав. (Оставим на совести Контье мнение о том, что концепция «арийской культуры» изначально формировалась в противопоставлении «семитской» – идеи о принципиальном различии этих двух культур сформировались все же позднее, во второй половине XIX - начале XX века.)

Изначально рассмотренный Элиасом немецкий подход к культуре был достаточно исчерпывающе сформулирован Гердером в его «Идеях к философии истории человечества» (Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit, 1784—1791), хотя идея уникальности каждого народа с его специфическим «духом» еще соседствует здесь с идеей чисто количественных различий в развитии разных культур:

«Все человеческое в человеке связано со всеми обстоятельствами его жизни; через духовный генезис, воспитание связано с родителями, учителями, друзьями, связано с народами и с предками народа, связано, наконец, с целой цепью рода, с цепью, которая одним  из своих звеньев уже касалась той или иной душевной силы человека. Если идти по линии восхождения, народы становятся семьями, семьи восходят к своим родоначальникам; поток истории сужается и сужается и. наконец, подходит к своему первоистоку. и вся населенная Земля обращается в дом, в котором воспитывалась наша семья,  в   дом  со  множеством  крыльев,   классов,  комнат,  где,  однако,  все преподавание  ведется   по  одному   образцу,   образцу,   что,   со   множеством добавлений и изменений, передавался по наследству из поколения в поколение начиная с самого прародителя племени. (…)

…воспитание человеческого рода - это процесс и генетический, и органический - благодаря усвоению и применению переданного. Мы можем как угодно называть этот генезис человека во втором смысле, мы можем назвать его культурой, то есть возделыванием почвы, а можем вспомнить образ света и назвать просвещением, тогда цепь культуры и просвещения протянется до самых краев земли. Калифорниец и обитатель Огненной Земли научились делать лук и стрелы, - у них есть язык и понятия, они знают искусства и упражняются в них, но тогда это уже культурный и просвещенный народ, хотя и стоящий на самой низкой ступеньке культуры и просвещения. Различие между народами просвещенными и непросвещенными, культурными и некультурными - не качественное, а только количественное. На общей картине народов мы видим бессчетные оттенки, цвета меняются с местом и временем, - с местом и временем,- итак,  здесь   все  дело  в  том, с какой точки зрения смотреть на изображенные на картине фигуры».

 

К.А. В другом фрагменте:

 

«Наконец, во всех земных делах людей очень многое зависит от времени и места и от различий в характере наций, ибо самое главное - характер народа. (…) Генетический дух, характер народа - это вообще вещь поразительная и странная. Его не объяснить, нельзя и стереть его с лица Земли: он стар, как нация, стар, как почва, на которой жил народ».

 

К.А. При этнокультурной концепции национального большое значение незбежно придается семейности и отношениям родства. Органичность политической системы считается очень важной и оценивается именно с точки зрения воплощения в большем масштабе семейных ценностей:

 

«Государства    возникли   поздно,   и   еще-позже  возникли  науки  и   искусства,   но   семья - вот    извечное   творение природы, вот домашний кров ее, где сама природа вселяет в души людей и сама воспитывает  в  них семена человечности». 

«Вот как обстоит дело: природа не предназначила человеческому роду никакого господина, и лишь животные пороки и страсти человека таковы, что возникает потребность в господине. Женщине нужен   мужчина,   мужчине - женщина,    ребенку   еще   не    воспитанному - родители,   его   воспитывающие,   больному   нужен    врач,  спорщику - судья  в споре, толпе - предводитель. Все это - естественные отношения, и заложены они в самой природе вещей. Но в природе человека совсем не заложено понятие о некоем необходимом для него деспоте - деспоте-человеке. Нужно сначала представить,   что человек слаб,  и тогда ему нужен   защитник, что человек - вечное дитя, и тогда ему нужен опекун, что человек - дик, и тогда ему нужен укротитель, что человек - мерзостен, и тогда ему нужен карающий  его  злодеяния   ангел.  Итак,   все  формы   правления,  какие  есть среди людей, порождены нуждою и существуют только потому, что существует нужда. Но ведь только никуда не годный отец будет воспитывать сына своего так, чтобы тот всю жизнь оставался ребенком и нуждался в опекуне, и только дурной врач будет давать пищу болезни, чтобы больной до самой своей могилы не смог обходиться без    врача,- остается применить сказанное к воспитателям рода человеческого, к отцам отечества и их воспитанникам».

 

К.А. И далее Гердер обличает империи именно как противоестественное объединение людей, которые по определению не могут составить «большой семьи»:

 

«Природа воспитывает людей семьями, и самое естественное государство - такое, в котором живет один народ, с одним присущим ему национальным характером. Этот характер сохраняется тысячелетиями, и если природного государя народа заботит это, то характер такой может быть развит наиболее естественным образом; ведь народ - такое же естественное растение, как и семья, только у семьи меньше ветвей. Итак, кажется, что ничто так не противно самим целям правления, как неестественный рост государства, хаотическое смешение разных человеческих пород и племен под одним скипетром. Скипетр слишком мал и бессилен, чтобы можно было прививать к нему столь противоречивые части, и вот их дурно склеивают между собой, и получается весьма непрочная машина, ее называют государственной машиной, в ней нет внутренней жизни, нет симпатической связи отдельных частей. Такие царства и самому лучшему монарху крайне затруднят возможность заслужить прозвание "отца отечества", они в истории - словно символы монархий в видении пророка: голова льва, хвост дракона, крылья орла, лапы медведя - все соединено в одно целое, целое весьма непатриотического свойства. Словно троянские кони, сходятся эти махины, обещают друг другу бессмертие, но ведь они лишены национального характера, в них нет жизни, и лишь проклятие рока обречет на бессмертие силой пригнанные друг к другу части, ведь искусство государственного управления, породившее их, играет народами и людьми, словно бездушными существами. Но история показывает нам, что такие орудия человеческой гордыни сделаны из глины и, как всякая глина, распадутся на земле в пыль и прах».

 

К.А. Только оценив всю значимость темы рода и семьи в немецкой национальной мысли, мы правильно оценим описание большой семьи у Гакстгаузена. Акцент на положении женщины тоже достаточно привычен при общей оценки национальной культуры, национальной будущности. «…изменившееся отношение к женщине не могло не стать той первой критической точкой в истории человеческого рода,  точкой, от которой   разошлись  затем  в  разные концы   пути  племен и   народов», - считает Гердер и затем констатирует: «Пренебрежительное отношение к женщине распространено у всех некультурных народов - от Гренландии и до страны    готтентотов…»

С немецкой женщиной по его мнению все обстояло иначе:

 

«мало народов, где бы мужчина так ценил добродетель женщины, как в древнейшей Германии. У большинства народов женщины - рабыни; у немцев был такой же строй, но для них матери твои были подругами и советчицами, таковы и теперь еще благородные немецкие женщины».

 

К.А. Главное – мы уточнили для себя две важных причины вектора немецкой мысли, направленного в Азию. Не только отграничение себя от Западной Европы и романского Средиземноморья, но и прояснение собственного этногенеза германцев, собственного «благородного происхождения», в первую очередь на основе наук о языке.

 

В книге Tuska Benes «In Babel’s Shadow. Language, Philology and the Nation in Nineteenth-Century Germany» говорится о нескольких вариантах генеалогии:

 

"Ориенталисты предполагали, что родина древних германцев находилась в Индии или Центральной Азии. Ученые, которые учитывали теологические соображения, в первую очередь католики, в целом предпочитали эту версию, желая обнаружить истоки христианства в культуре, которая предшествовала еврейской древности. Некоторые германисты предполагали происхождение немцев от говорящего на готском языке населения севера. Их модель национальной независимости противостояла реакционной политике местных германских князей, выступала за протестантское, северогерманское решение объединительного процесса. Обе теории оспаривали неогуманизм классицистов, которые помещали культурный исходный пункт немецкой нации в древней Греции".

 

К.А. Новое наследие призвано было если не заменить полностью, то по крайней мере дополнить наследие античности и Св. Писания. Версия азиатского этногенеза  и соответственно азиатского духовного наследия древних германцев была основана на достижениях компаративной лингвистики, которая бурно развивалась именно в Германии, под воздействием обостренного интереса к «корням». Эта версия конкурировала и весьма успешно не только с общеевропейским гуманизмом, обращенным в сторону Греции, но и с «узкой» северно-европейской версией, которая лишала немцев возможности быть наследниками первых людей из Эдемского сада и великой древнейшей традиции. Лингвистика стала важнейшей наукой, вовлеченной в изучение древних германских корней. В исследовании «In Babel’s Shadow» читаем о том, когда и почему кавказский вектор исследований стал притягательным для немецких ученых:

 

«С 1820-х годов немецкие ориенталисты отправились прочесывать пограничные территории Российской империи в поисках индо-германской прародины. Кавказские горы и Центральная Азия за их пределами очутились в фокусе интенсивной полевой работы немецких ученых, субсидируемых Российской Академией наук, чей стратегический интерес заключался в картографировании лингвистического и этнографического ландшафта пограничных территорий империи. Немецкие ориенталисты стекались в Российскую империю привлекаемые возможностью получать оклад и перспективой проследить путь индо-германцев на запад. Такие ученые как Кристиан Мартин Фран, Бернард Дорн, Исаак Якоб Шмидт и Юлиус Клапрот пытались разобраться с лингвистической принадлежностью кавказских племен и кочевников центральноазиатских степей, обсуждая, какие элементы их речи являются тюрскими, а какие индоевропейскими. В результате индоевропейская языковая семья была определена через лингвистические группы на ее восточных границах. Ученые также начали усматривать корреляцию между языком и вероятными физическими характеристиками этнических групп.

Путешествие в Россию было мудрым выбором продолжения карьеры с учетом препятствий для ориенталистики в немецких государствах в начале XIX века. Такие колониальные державы, как Англия и Франция были гораздо лучше приспособлены для пополнения своих национальных библиотек собраниями рукописей и редкими справочниками. В 1837 году арабист и исследователь иврита Эвальд сожалел о том, что Германия все еще страдает от «печального недостатка материалов и источников» (…) Имперские амбиции российских царей создали запрос на специалистов по языкам, который немцы с готовностью удовлетворили.

 

К.А. Берлинец Юлиус Клапрот был приглашен в 1805 году адъюнктом азиатских языков в Императорскую Академию наук в Санкт-Петербурге, и среди прочего в 1807-1808 годах занимался лингвистическими исследованиями на Кавказе:

 

«Он был захвачен перспективой обнаружить свидетельство существования древних мидо-германцев, которые некогда населяли Кавказ либо оказались в регионе в ходе доисторических миграций в западном направлении в Европу. Клапрота не постигло разочарование. В его воспоминаниях упомянута неожиданная встреча с носителями осетинского языка поблизости от рек Ингури и Терек. Он с радостью обнаружил, что члены этой группы с удивительно голубыми глазами, светлыми или рыжими волосами, по всей видимости, используют слова схожие со словами немецкого языка и фарси. Основываясь на своих открытиях Клапрот в 1823 году предложил термин «индо-германский» для тех языков и народов, которые, по его мнению, населяли общую центрально-азиатскую прародину.

Юлиус Клапрот был одним из целой плеяды немецких ориенталистов, чьи лингвистические таланты были поставлены на службу Российской империи. Его интерес к возможным доисторическим связям древних германцев с Востоком – пример важнейшей заботы немецких лингвистов XIX века. Будет ли исходная точка немецкой нации обнаружена в Центральной Азии? Российская имперская экспансия в пределы Персидской и Османской империй дала Клапроту возможность непосредственного поиска свидетельств германской миграции по так называемому «мосту наций» между Азией и Европой. (…) Как свидетельствует пример Клапрота, ориенталистская модель происхождения немцев опиралась прежде всего на установление лингвистических связей между современным немецким, фарси и санскритом. (…)»

Попытки ориенталистов указать местонахождение германской прародины выросли из давнего желания локализовать местонахождение Эдемского сада в Азии. Возможность того, что первые германцы были мигрантами с Востока исходила из изначального авторитета традиционных библейских нарративов о рассеянии народов после крушения Вавилонской башни. Язык был ключом к предложенной в книги Бытия генеалогии наций и он продолжал в XIX веке оставаться в центре немецких усилий реконструировать новые линии культурного происхождения и наследования. (…)

Клапрот перенес изначальное деление праязыка в доисторический период, недоступный филологам и эффективно использовал полигенетическую модель для объяснения происхождения лингвистического разнообразия. Распространение племен и языков по земному шару было допотопным. Когда вода покрыла сушу, некоторым людям удалось найти убежища на горных вершинах Индии и Америки, а также на горе Арарат и независимо друг от друга сохранить тем самым элементы своих уникальных языков. Выжившие сформировали ядро «главных племен», чьи языки стали основой «ядра языков», из которого Клапрот выводил тринадцать отдельных языковых семей, перечисляя горные вершины, с которых спустились ранние носители. Согласно схеме Клапрота ранние носители индо-германского мигрировали в долины Европы и южную Азию из двух разных горных цепей – Гималаев и Кавказа – этот факт объясняет физические различия между разными членами языковой семьи. (…) Готы, покинув Гималаи, направились на север и попали в Европу через Скандинавию. Другие германские племена (мидо-германцы) мигрировали из Кавказа на берега Каспийского моря через Персию, а затем южным путем в Европу».

 

К.А.  (Интересно, что создатель термина «Армянское нагорье», знаменитый берлинец  Отто Вильгельм Герман фон Абих был сыном сестры Юлиуса Клапрота. В 1842 году он переехал в Российскую империю, стал профессором университета в Дерпте, а уже в 1844 году получил субсидию для научной экспедиции в «Закавказье». В январе месяце с ним поделился своими впечатлениями только что вернувшийся из своего путешествия Гакстгаузен, а в августе-сентябре вместе с главным проводником и консультантом своего предшественника Хачатуром Абовяном Абих уже пытался взойти на вершину Арарата.)

 

Практически в то же время, что и Клапрот публикует свой труд об истории немецкого языка и литературы крупнейший филолог Иоганн Кристоф Аделунг:

 

«В «Древней истории германцев» (1806) Аделунга глубоко изучалась связь немецкого языка и фарси. Автор приходил к выводу об очевидном сходстве между корневыми слогами двух языков, которое не может быть объяснено заимствованиями или смешением, но только общим происхождением. По его мнению, готы после долгой остановки на побережье Черного моря проникли в некоторые районы Ирана и жили в непосредственном соседстве с его коренными обитателями. Эти племена так много усвоили из местного языка, что, согласно Аделунгу, немецкий язык следует рассматривать как регрессивного потомка древнеперсидского - изначального языка южных провинций".

 

«Древняя Индия стала затмевать важность Ирана в культурном воображении немцев XIX века после публикации работы Шлегеля «О языке и мудрости индийцев» (1808). Шлегель считал, что он окончательно уточнил место ускользающего земного Рая, который Аделунг и Гердер с большой осторожностью размещали в Кашмире. Повальное увлечение Индией среди немецких романтиков относится к этому обстоятельству, а также к растущему разочарования в том, что воспринималось как рациональная и механическая европейская постпросвещенческая культура  (…)

Обращение к Индии также позволило Шлегелю воскресить древнегерманские племена в качестве достойных соперников греков классической эпохи, а не примитивных кочевников, обитавших в северных лесах. (...) Одновременное отождествление Индии как с божественным откровением, так и с германской прародиной стало прецедентом сакрализации нации и наделение носителей германского языка статусом избранного Богом народа. (…)

В 1808 году Шлегель провел резкое различие между языками с «общим происхождением» от санскрита и теми, для которых нельзя установить «изначального родства». С его точки зрения латинский, греческий, фарси и немецкий могли быть «выведены из индийского и поняты на основе устройства последнего» (…) Он ситал, что первые германцы оставили Индию в поисках священной горы Меру, возвеличенной в древней легенде и были в итоге привлечены в Скандинавию «великим достоинством и очарованием севера». (…)

 

«Географическая переориентация немецких ориенталистов на Индию не устранила интереса к Ирану. В 1820-х годах часть немецких ориенталистов все еще рассматривала язык Авесты или зендский (древний иранский язык священных зороастрийских книг) как изначальный язык древних германцев, от которых произошел современный немецкий. До своего «обращения в веру» в санскрит, Отмар Франк (1770-1840), будучи профессором философии в Бамберге, обнаружил, что «свет изначальной немецкой национальности все еще горит» в древних религиозных учениях Ирана. В своих работах «О персидском языке и его происхождении» (1806), «Свет с Востока» (1808), он рекомендует создать в Германии «Персидскую философскую академию» посвященную древней мудрости Востока и Германской нации». Генрих Фридрих Линк (1767-1851) утверждал, что язык Авесты – родительский по отношению к санскриту и всем родственным языкам, а в 1821 году пришел к выводу, что древние германцы некогда населяли горы Мидии, Армении и Грузии (эти тезисы натуралист Линк обнародовал в своей работе “Die Urwelt und das Altertum, erläutert durch die Naturkunde (Berlin 1820-1822, 2nd ed. 1834); «Первобытный мир и древние времена с точки зрения естественной истории». – Прим. К.А.).

(…)

Фран привлек в Россию других немецких ориенталистов, включая Бернарда Дорна (1805-1881), который имел особый интерес к индоевропейским языкам. (…) В 1827 году исследования привели его к заключению, что немецкий и фарси похожи на две реки, в которых «течет одна кровь» (…) Это сходство убедило Дорна, как и ранее Клапрота, что Кавказ «обнимает народы, в которых, возможно, течет та же кровь, что и в нас».

 

К.А. В своей книге о «Закавказье» Гакстгаузен выделял осетин:

 

«Хотя некоторым путешественникам до меня, как и мне, невольно пришла мысль, что между осетинами и древними германцами должно существовать заметное поныне родство и взаимные отношения, но наблюдения настоящего времени все-таки предлагают только задачу, история же умалчивает и точно не разрешает ее. Предание часто намекает, что все европейские народы первоначально жили в странах между Каспийским и Черным морями и уже впоследствии переселились оттуда в другие страны. По мифологии скандинавских германцев, поколение азов с их народами переселилось отсюда на север. Исторические факты доказывают, что во время переселения народов, германское племя, готы, поселилось под самым Кавказом и образовало могущественное владение, которое впоследствии было уничтожено гуннами, оттеснившими большую часть германских племен дальше на запад, кроме некоторой части означенных племен, которая укрылась в горных ущельях Кавказа».

 

К.А. Итак, обычаи народов региона, в том числе положение женщины в семье, не были для такого автора, как Гакстгаузен, простой «восточной экзотикой». В уцелевшем архаичном укладе он стремился отыскать возможные параллели с исчезнувшей германской стариной. Особое внимание Гакстгаузен обращает на немецко-осетинские параллели. Армению считает общей прародиной европейцев:

 

«Если рассмотрим Армению с географической точки, то найдем, что это самая интересная страна древнейшей истории человечества. Предания многих народов, и в особенности Священная История, указывают, что в особенности европейские населения вышли отсюда для занятия нынешних жилищ своих. Предание, что Святая Гора (как называют ее соседние жители), величественный Арарат, сделалась колыбелью рода человеческого после всемирного потопа, конечно, имеет глубокое значение. Исследования по этому предмету еще далеко не кончены…»

 

К.А. Относительно места армянского языка в индо-германской семье Гакстгаузен, не будучи специалистом, ссылается на мнение ученых:

 

«В новейшее время особенно двое немецких ученых, профессора Петерман в Берлине и Нейман в Мюнхене, занимались армянским языком. Первый издал лучшую ныне существующую грамматику (Берлин, 1837 год). Ла-Кроз находит близкое родство между армянским и старо-мидийским языками. Позднейшие ученые относят армянский язык к индо-германскому племени, может быть, к западному санскритскому (…) Армянский, как все германские языки, имеет только односложные корни, семитические двусложные. Армянские имена числительные количественные имеют ближайшее родство с индо-германскими».

 

К.А Вернемся к началу, к соображениям о неармянских контекстах, трендах у тех, кто смотрит на Армению и армян извне. Можно ли правильно понять то, как и какими нас видят,  без понимания таких контекстов и трендов? Естественно, нет. Но наши насущные заботы настолько довлеют над нашим существованием, что не позволяют оторваться от самих себя. Они, в конце концов, породили типичную для детства психологию эгоцентризма, когда ребенок при всей внешней любознательности не в состоянии сформировать представление о фигуре «другого», как о другом «Я». Взрослому такое представление нужно не только для того, чтобы понять и принять интересы и ценности «другого» или отвергнуть их и противостоять им. Обычно взрослый человек пытается правильно понять «другого», чтобы быть более успешным в достижении своих целей и решении своих задач. Ребенку в силу зацикленности на себе, это еще не под силу – он оценивает «другого» как условную фигуру, предназначение которой в мире состоит в том, чтобы хорошо или плохо к нему, к ребенку, относиться, делать ему добро или зло.

Для Давида Анануна в его обобщающей работе «Общественное развитие российских армян» было вполне естественно ограничиться парой цитат из «Закавказского края». Но от более узкой по теме работы Арташеса Абегяна «Абовян и Гакстгаузен», напечатанной в двух номерах бостонского журнала «hАйреник» за 1926 год, ждешь совсем другого. Тем более, что Арташес Абегян учился в Марбурге, Лейпциге, Берлине, получил научное звание доктора философии, после падения Первой республики эмигрировал в Германию, был профессором кафедры восточных языков в Берлине, прекрасно владел немецким, много писал об армяно-германских культурных связях. Тем не менее, из этой объемной статьи мы очень мало можем узнать о Гакстгаузене и совсем ничего о немецком контексте, в котором появился «Закавказский край». Только перевод относящихся к армянам фрагментов книги Гакстгаузена вместе с общими замечаниями самого Абегяна об Армении и армянах того времени, о некоторых других немецких путешественниках и Хачатуре Абовяне.

Наверняка Арташес Абегян мог бы подробно и со знанием дела написать о германском контексте первой половины XIX века, но, скорей всего, не предполагал в армянских читателях журнала интереса к такому развороту темы. Огромные проблемы и трудности, приводят к ограничению горизонтов и эгоцентризму сообщества - в данном случае, этнического. К невозможности понять изнутри, что для других оно «хорошо» или «плохо» не само по себе, а в рамках их собственных жизненных контекстов, тактик и стратегий – индивидуальных, групповых, корпоративных, государственных и проч.  Не говоря о постоянных ошибках в понимании окружающего мира это ведет ко множеству других негативных последствий. В частности, создает у многих амбициозных, инициативных и мобильных членов сообщества ощущение тесного, замкнутого пространства, из которого они стремятся вырваться наружу, работать и реализовывать себя в иных, открытых системах иного «масштаба», понимать мир в оптике видения этих систем. И в лучшем случае – если эти люди не готовы расстаться со своей идентичностью - помогать прежнему, родному сообществу извне, как помогают оставшимся в деревне родственникам.

 

Мы поместили тему армянской семьи в "Закавказском крае" Гакстгаузена в контекст немецкой национальной мысли, которая начинала работать с темой народной культуры, темой этнических истоков и корней. Есть и второй важный идейный контекст, который нужно учесть – он связан с первым через тему большой семьи и относится уже к работам самого Гакстгаузена. Об этом в следующей части.

 

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...