aD MARGINEM

ФРАГМЕНТ О ДВУХ ПРЕЦЕДЕНТАХ ДЛЯ ДЕЛА ЭЙХМАНА

Из работы «Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла» (1963)

 

К.А. Книга Ханны Арендт посвящена процессу 1961 года над нацистским преступником Адольфом Эйхманом, одним из организаторов Холокоста, выкраденном агентами «Моссада» в Аргентине и тайно вывезенном в Израиль. Арендт присутствовала на суде в качестве корреспондента журнала The New Yorker.

Фрагмент из книги касается двух прецедентов 1920-х годов, когда, по мнению Х.Арендт справедливость также не могла быть достигнута в рамках закона и исключительность преступления не оставляла альтернативы выходу за эти рамки. Речь идет об двух актах возмездия – убийстве Талаата-паши Согомоном Тейлиряном и убийстве Симона Петлюры Шаломом Швацбардом. Этот фрагмент важен в рамках большой темы о политическом насилии, не санкционированном судебными решениями или же в случае военных действий, выходящим за рамки международного гуманитарного права. Среди важнейших вопросов такой темы:

 – определение террора и терроризма;

 - отношения между государственным и негосударственным террором;

 -  эволюция оценок насилия, выходящего за рамки закона, в самом обществе, где оно имеет место, и в международном «общественном мнении»;

- этические обоснования и эстетизация индивидуального террора;

 - государственный террор, имитирующий соблюдение законности через контроль над системой правосудия;

- государственный террор, и отмывание государством своих преступлений против человечества через машины и механизмы пропаганды, в том числе в гуманитарных науках и искусстве;

- критерии для международного вмешательства, как во время массового насилия, так и postfactum.

 

(…) Таким образом, суд над Эйхманом отличался от Последующих процессов (такое название получили Нюрнбергские процессы против нацистских деятелей, которые проходили в 1946-1949 гг. после главного Нюрнбергского процесса. – Прим. К.А.) только в одном отношении — подсудимый не был арестован должным образом и экстрадирован в Израиль; напротив, был грубо нарушен международный закон, чтобы он предстал перед судом. Ранее упоминалось, что только фактическое отсутствие у Эйхмана гражданства позволило Израилю выйти из положения, возникшего в результате похищения, и вполне понятно, что, несмотря на бесчисленные прецеденты, на которые ссылался суд в Иерусалиме, ни разу не был упомянут единственно уместный: похищение из Швейцарии агентами гестапо Бертольда Якоба, левого немецкого журналиста-еврея. (Ни один другой прецедент не годился, потому что все они касались беглецов от правосудия, которых возвращали не только на место совершенных ими преступлений, но и к тому самому суду, который выдал или мог бы выдать ордер на арест, имеющий юридическую силу— условия, которые Израиль не мог выполнить.) В этом случае Израиль действительно нарушил территориальный принцип, огромное значение которого заключается в том факте, что землю населяет множество народов, подчиненных различным законам, поэтому всякое распространение закона данной территории за границы и пределы его юридической силы немедленно влечет за собой конфликт с законом другой территории.

Это было единственной практически не имеющей прецедента чертой всего суда над Эйхманом, и, конечно, она имела наименьшие шансы стать значимым прецедентом. (Что мы скажем, если завтра какое-нибудь африканское государство пошлет своих агентов на Миссисипи и похитит одного из лидеров тамошнего движения за сегрегацию? И что мы сможем возразить, если суд в Гане или Конго сошлется на дело Эйхмана как на прецедент?)

Оправданием служили беспрецедентность преступления и возникновение еврейского государства. Имелись, однако, и важные смягчающие обстоятельства: вряд ли существовала реальная альтернатива, если Эйхмана действительно собирались привлечь к суду. У Аргентины был впечатляющий список отказов в экстрадиции нацистских преступников; даже если бы между Израилем и Аргентиной существовал договор об экстрадиции, запрос о выдаче почти наверняка не был бы удовлетворен. Не помогла бы и передача Эйхмана полиции Аргентины, чтобы та выдала его Западной Германии: ранее Бонн уже безуспешно пытался добиться экстрадиции из Аргентины таких известных нацистских преступников, как Карл Клингенфусс и доктор Иозеф Менгеле (последний участвовал в самых чудовищных медицинских экспериментах в Освенциме и обвинялся в «селекции»). В случае Эйхмана такой запрос был бы вдвойне безнадежным, так как согласно аргентинскому закону все преступления, связанные с последней войной, попадали под закон о сроке давности, который составлял пятнадцать лет - то есть после 7 мая 1960 года Эйхмана невозможно было экстрадировать законным образом. Короче говоря, рамки закона не предлагали никакой альтернативы похищению.

Те, кто убежден, что правосудие, и ничего более, есть цель закона, будут склонны смириться с актом похищения, но не из-за прецедентов, а в качестве отчаянного, не имеющего и не устанавливающего прецедента акта, обусловленного неудовлетворительным состоянием международного права. В этой ситуации существовала единственная альтернатива тому, что сделал Израиль: вместо захвата Эйхмана и вывоза его в Израиль агенты могли бы убить его прямо на месте, на одной из улиц Буэнос-Айреса. О таком варианте развития событий нередко упоминали во время дебатов по делу - как ни странно, активнее других этот вариант рекомендовали те, кого больше других шокировало похищение. Такой подход имел свои преимущества, поскольку обстоятельства дела находились вне обсуждения, но предлагавшие его забыли, что тот, кто берет закон в свои руки, оказывает услугу правосудию только в одном случае: если он желает изменить ситуацию таким образом, что закон снова сможет действовать, и его акт хотя бы после его смерти сможет получить юридическую силу.

На ум сразу же приходят два прецедента сравнительно недавнего прошлого. Дело Шалома Шварцбарда, который 25 мая 1926 года в Париже застрелил Симона Петлюру, бывшего гетмана украинских армий, ответственного за погромы во время российской Гражданской войны, которые стоили, как считают, жизни почти сотне тысяч человек между 1917 и 1920 годами. Было также дело армянина по фамилии Тейлирян, в 1921 году в центре Берлина застрелившего Талаат-бея, убийцу величайшего масштаба, который отличился армянскими погромами в Турции в 1915 году, когда в результате резни, как утверждается, погибла треть (шестьсот тысяч человек) армянского населения Турции.

Суть в том, что ни один из этих убийц (Здесь речь о Тейлиряне и Шварцбарде. Для Талаата Арендт использует термин killer, для Тейлиряна и Шварцбарда она использует термин assassin, который применительно к современной эпохе обычно употребляется в случае индивидуального запланированного акта политически мотивированного убийства, укладывающегося в рамки определения террора. - Прим. К.А.) не ограничился убийством «своего» преступника: оба немедленно сдались полиции и потребовали, чтобы их судили. Оба воспользовались процессом, чтобы в ходе судебных слушаний показать всему миру, какие чудовищные преступления были безнаказанно совершены против их народов. В особенности в ходе суда над Шварцбардом использовались почти те же приемы, что и в деле Эйхмана.

Такой же акцент был сделан на обилие документов, свидетельствовавших о преступлениях, правда, в тот раз они были собраны стороной защиты («Комитетом еврейских делегаций» под председательством покойного доктора Лео Моцкина, которому потребовалось полтора года, чтобы собрать материал и опубликовать его в книге «Погромы на Украине при украинских правительствах в 1917–1920 гг», 1927 год), когда и обвиняемый, и его адвокат говорили от имени жертв и между прочим уже тогда подняли тему евреев, «которые никогда себя не защищали» (см. защитительную  речь Анри Торреса в его книге «Процесс о погромах», 1928 год).

 

К.А. В те годы Торрес был известным адвокатом и журналистом левых убеждений. Он защищал таких анархистов как Жермена Бертон, Эрнесто Бономини, Франциско Аскасо Абадиа, Грегорио Ховера и Бенвенутто Дуррути. Но настоящую славу ему принес процесс по делу Шварцбарда.

 

Оба были оправданы, в обоих случаях возникло ощущение, что их поступок «символизировал, что их расы, наконец, решили защищать себя, оставить позади сложение с себя моральной ответственности, преодолеть смирение перед лицом оскорблений», как с восхищением выразился о деле Шварцбарда Жорж Суарес (известный французский эссеист и журналист. – Прим. К.А.).

 

К.А. Русская и украинская эмигрантская пресса активно комментировала процесс Шварцбарда. Высказывались разные мнения, как позитивные, так и негативные по отношению к совершенному акту, ходу процесса и оправданию подсудимого. В одной из самых популярных газет российской эмиграции, парижских «Последних новостях» писали:

«Не оправдать Шварцбарда – значило бы оправдать погромы (…)

Итак, при всем нашем отрицании политических убийств, при всем понимании сложности явления, которое пытались рассечь на части для поучения суда, – нам остаётся преклониться пред решением суда. Оно явилось простым и непосредственным моральным откликом на ужасные факты, не допускающие никакого оправдания и, несомненно, падающие на личную ответственность того, кто мог и должен был их предотвратить». («Решение присяжных»  «Последние новости» 27 октября 1927 года)

Интересно, что адвокат Торрес не ограничился темой виновности Петлюры. Он в частности заявил: «Я горжусь, что защищаю Шварцбарда, убившего убийцу. Здесь, во Франции, находится лицо, часто упоминаемое и виновное в погромах — это Деникин. Если бы на скамье подсудимых сидел убийца Деникина, я защищал бы его так же горячо, как убийцу Петлюры».

В других случаях критиковали отрыв еврейских погромов от общей ситуации революции и гражданской войны с ее колоссальными жертвами и массовым насилием. Многие украинские авторы утверждали, что вину Петлюры нельзя считать доказанной, что Шварцбурд связан с советскими спецслужбами и был использован для физического устранения одного из врагов советской власти.

В своей докторской диссертации, недавно защищенной в Гарвардском университете под названием «Sholem Schwarzbard: Biography of a Jewish Assassin» Келли Джонсон  пишет: "Луи Маршалл из Американского Еврейского комитета осудил убийство за то, что оно опрометчиво поставило под угрозу жизни евреев в Украине: «Хотя мы можем понять как человек, который постоянно тяготится несправедливостями и преступлениями, чьи родственники возможно стали жертвами погромов, может оказаться в таком душевном состоянии, которое подтолкнет его к столь отчаянному и бесплодному акту, нет оправдания тому, чтобы делать из него национального героя, чтобы еврейский народ принимал на себя ответственность за его деяние. Мы рассчитываем, что агитация такого фальшивого толка прекратится пока не поздно. Линию защиты на суде следует скорее искать в признании невменяемости в юридическом смысле слова». Возможно, Маршалл учитывал дело Тейлиряна, чей оправдательный приговор в Берлине был основан на признании невменяемости, однако ему очевидно не было известно, что комиссия из трех психологов уже подтвердила в начале июня нормальное состояние психики Шварцбарда».

 

Неоднозначным было и отношение к ситуации и знаменитого лидера правого крыла сионизма Зеева Жаботинского. Еще до начала процесса, в статье для нью-йоркского, издававшегося на идише журнала Der Morgn zhurnal он так оценивал положение дел в Украине в годы Гражданской войны:

«Ни Петлюра, ни Винниченко не другие ведущие члены украинского правительства не были теми, кого вы называете «погромщиками».  Хотя я не знал их лично, мне очень хорошо знаком этот тип людей – украинских националистов-интеллектуалов с  налетом социализма. Я вырос рядом с ними и вместе с ними вел борьбу против ассимиляционистов и русификаторов – еврейских и украинских. Вам не удастся убедить меня или других думающих сионистов с юга России, что людей этого сорта можно считать антисемитами. И это важно, потому что это приводит нас с главному выводу, к подлинной правде, о которой опасно забывать – опасность представляет собой не субъективный антисемитизм отдельных индивидов, но активный «антисемитизм обстоятельств». В Украине обстоятельства действовали против нас. Такая ситуация сформировалась исторически – именно так обстоит дело».

Под «антисемитизмом обстоятельств» Жаботинский понимал «извечное неприятие чужаков, свойственное каждому сообществу в природе» и тот факт, что евреи везде находились в меньшинстве.

Редактируемый Жаботинским журнал «Рассвет», который издавался в Париже, писал во время процесса: «Грех Петлюры и всех его честных товарищей мы понимаем именно так: как грех большого попустительства. Но мы не верим, что руководящий слой украинской национальной интеллигенции желает погромов, и не отождествляем украинское движение с погромной похотью. Всему честному, что есть в украинском движении, рука наша, – если она нужна и желаема – остается протянута, как и до сих пор» (Рассвет. 1927. № 43. 30 октября).

В других статьях Жаботинский жестче высказывался об ответственности Петлюры. В своем письме в редакцию уже упомянутой парижской газеты «Последние новости» от 11 октября 1927 года Жаботинский писал: «Чем бы ни был Петлюра в душе, ответственность за погромы падает на него; отклонять ее значит не понимать, что такое глава правительства и армии. Если часть украинского общества сделает из этого моего разъяснения вывод, будто я стал недругом украинского национального движения, это будет только второй нелепостью, такой же нелепой, как предположение, будто я считал Петлюру «невиновным». Я остаюсь другом украинского движения».

Или же:

«Не поможет оправдателям Петлюры и ссылка на ту теорию, что погромы, с точки зрения философии истории, являются следствием не столько «антисемитизма людей», сколько «антисемитизма событий». Это теория разумная, и она применима не только к погромам, но и ко всем другим видам преступности. В каждом элементарном учебнике социологии сказано, что воровство, бандитизм и пр. объясняются не столько злой волей отдельных людей, сколько давлением социальных условий. Но отсюда никто еще не делал вывода, что индивидуальный вор или бандит «невиновен». Виновен, и подлежит каре. Так же были виновны и погромщики, резавшие евреев во время правления Петлюры, и подлежали строгой каре. Петлюра их не карал, хотя был главой правительства и армии, и хотя это продолжалось больше двух лет. Тут философия истории не при чем: такой глава правительства, такой глава армии виновен в неслыханном и непростительном преступлении по должности перед еврейским народом, перед народом украинским и перед всем человечеством». («Петлюра и погромы», «Последние новости», 1927).

Сам Жаботинский сделал очень многое, чтобы предотвратить погромы в Украине или по крайней мере свести к минимуму урон. В ноябре 1917 года сионистская фракция в Украинской Центральной Раде по инициативе соратника Жаботинского Иосифа Шехтмана предложила создать еврейские вооруженные формирования для защиты от погромов. Петлюра согласился с таким предложением, однако план провалили еврейские социалистические партии в Раде, сочтя его «националистическим» и «контрреволюционным». Позднее они отвергли аналогичную инициативу союза еврейских ветеранов Первой мировой войны.

Осенью 1921 года правительство УНР в эмиграции попыталось организовать военный поход на территорию Украины, чтобы  поднять восстание против большевиков и отвоевать власть. Тогда обе стороны вновь вернулись к идее еврейской вооруженной самообороны - было заключено соглашение между Жаботинским и представителем правительства УНР Славинским. Почти все мировые еврейские организации объявили бойкот правительству УНР и не поддерживали в ним контакты. Однако Жаботинский и его сторонники придерживались иных взглядов – они не просто стремились предотвратить возможные погромы, но солидаризировались с борьбой народов бывшей Российской империи, в первую очередь украинского, в борьбе против распространения на ее национальных «окраинах» власти нового, большевистского Центра.

.

 Преимущества такого решения проблемы законности, стоящей на пути правосудия, очевидны. Действительно, судебный процесс — это опять показательный процесс или даже просто шоу, но «герой» — тот, кто в центре представления, к кому прикованы все взоры, в данном случае — настоящий герой. При этом принцип разбирательства в ходе судебных заседаний сохраняется, потому что это не «спектакль с заранее известным финалом», он содержит элемент «неустранимого риска», который, согласно Киркхаймеру, является обязательным фактором во всех криминальных процессах. (Отто Кирххаймер (1905-1965) – немецкий юрист еврейского происхождения, теоретик Франкфуртской школы. – Прим. К.А.) «Я обвиняю!» (ссылка на название открытого письма президенту Франции писателя Эмиля Золя по поводу дела Дрейфуса (1898). – Прим. К.А.) столь необходимое с точки зрения жертвы — звучит, конечно, более убедительно в устах человека, который был вынужден взять закон в свои руки, чем озвученное назначенным правительством чиновником, который ничем не рискует. И все же - в отличие от практических соображений, например, таких, что Буэнос-Айрес шестидесятых едва ли предлагает те же гарантии или ту же публичность обвиняемому, как Париж и Берлин двадцатых годов, - весьма сомнительно, что такое решение оправдало бы себя в случае Эйхмана, и очевидно, что оно было бы столь же неоправданным, если бы его выполнили государственные агенты.

В пользу Шварцбарда и Тейлиряна говорила их принадлежность к этническим группам, у которых не было ни собственного государства, ни системы правосудия, в мире не существовало трибунала, где та и другая группа могли бы представить свои жертвы. Шварцбард, который умер в 1938-м, более чем за десять лет до провозглашения еврейского государства, не был ни сионистом, ни националистом какого-либо толка; но нет ни малейшего сомнения, что он с энтузиазмом приветствовал бы государство Израиль - хотя бы потому, что оно должно было предоставить трибунал по преступлениям, которые так часто оставались безнаказанными. Его чувство справедливости было бы удовлетворено. И когда мы читаем письмо, которое Шварцбард отправил из парижской тюрьмы своим братьям и сестрам в Одессу: «Разнесите по городам и селам, в Балту, Проскурово, Черкасск, Умань, Житомир… такое назидательное послание: гнев евреев призвал его к мести. Кровь убийцы Петлюры, пролившаяся в мировом городе, в Париже… напомнит о лютом злодеянии… против бедного и обездоленного еврейского народа», — мы сразу же узнаем не столько язык, на котором говорил в суде господин Хаузнер (язык Шалома Шварцбарда был неизмеримо более достойным и волнующим), но, безусловно, чувства и состояние ума евреев всего мира, к которым оно не могло не взывать. (Гидеон Хауснер – генеральный прокурор Израиля в 1960-1963 гг., возглавлял группу прокуроров на процессе Эйхмана. – Прим. К.А.)

 

К.А. Шварцбард действительно не был сионистом, он придерживался крайне левых убеждений. Уже в 19 лет принял участие в революции 1905 года, после ее подавления эмигрировал из Российской империи, увлекшись в Европе идеями анархизма. С началом Первой мировой войны завербовался во французский Иностранный легион, после Февральской революции ненадолго вернулся в Украину, где участвовал в Гражданской войне на стороне «красных», в бригаде Котовского, в Интернациональной дивизии, действовавшей против войск украинской Директории, председателем которой уже стал Петлюра.Затем бежал из Одессы, занятой деникинской Добровольческой армией и уже в январе 1920-го снова оказался в Париже, где сотрудничал с анархистами-эмигрантами, в частности дружил с Нестором Махно.

Еще до своего нападения на Петлюру Шварцбард отправлял статьи в нью-йоркскую анархистскую газету на идише Die Fraye Arbeiter Shtimme («Голос свободных рабочих»). Через две недели после убийства он написал туда из заключения, чтобы объяснить свой поступок. В своем серьезном исследовании с броским коммерческим названием Sex, Violence, and the Avant-garde: Anarchism in Interwar France Ричард Дэвид Сонн приводит фрагмент из этого письма. Это яркий пример связи идей национализма и интернационализма, которая была особенно характерна для национально-освободительных движений либерального характера середины XIX века, но также присутствовала и в национальных движениях социалистического, коммунистического и антиколониального толка с конца XIX века:

«Дорогие Товарищи из «Голоса рабочих». Пишу вам из своей камеры и сердечно всех вас приветствую. Многие годы преданно, как верный солдат, прослужив идее революции и классовой борьбы, когда моя жизнь и мысли были устремлены к единственной цели – как облегчить печальное положение бедных и угнетаемых масс человечества – я пришел к убеждению о том, что прежде освобождения человечества надо освободить себя, избавить еврейский народ от всех гонений и всякой клеветы, которые никогда не прекращались по отношению к этому народу, всеми покинутому и везде угнетенному».

По мнению Ричарда Дэвида Сонна «Шварцбард воплощал собой анархиста-самоучку, независимого ремесленника (периодически он работал часовщиком. – Прим. К.А.), который также писал статьи, стихи и в конце концов выпустил два тома своей автобиографии. (...) В то время как прокурор и консервативная пресса связывали его случай с делами другими оправданных убийц, таких как мадам Кайо и Жермена Бертон, его защитник в суде предпочел рассматривать Шварцбарда в контексте других мстителей за подвергнутые гонениям меньшинства. В ходе процесса Торрес цитировал дело Тейлеряна, оправданного немецкими присяжными в 1924 году за убийство Талаат-бея в отместку за турецкую резню армян во время Первой мировой войны. Это сравнение имело смысл при выбранной Торресом успешной стратегии защиты и похоже, что Шварцбард согласился с тем, что он действовал скорее, как еврей, чем как анархист»

Сонн упоминает здесь два других оправдательных приговора по убийствам с политической мотивацией. В марте 1914 года Генриетта Кайо, жена министра финансов Франции Жозефа Кайо, застрелила Гастона Кальметта, редактора газеты «Фигаро».  За три с небольшим месяца - с 9 декабря 1913 года, когда Кайо стал в очередной раз министром финансов, до дня убийства 16 марта 1914 года - в «Фигаро» было опубликовано больше ста статей, направленных на подрыв его репутации – то есть больше чем по статье в день. Кальметт пообещал читателям опубликовать интимную переписку Кайо, признаваясь читателям, что его «чувство собственного достоинства из-за этого испытывает истинные страдания».

После своего ареста Генриетта Кайо заявила, что "только револьвер мог остановить травлю".  Интересна реакция  Ленина в письме Инессе Арманд: "Какое впечатление произвел на тебя le geste de M-me Caillaux? Признаться, не могу отделаться от чувства некоторой симпатии: я думал, в этой среде одна продажность, трусость и подлость, а тут вдруг бой-баба lecon (урок . – Прим. К.А.) дала решительный!!!"

В январе 1923 года двадцатилетняя анархистка Жермена Бертон застрелила генерального секретаря крайне правого движения «Аксьон франсэз» Мариуса Плато, молодого ветерана первой мировой войны и руководителя военизированного крыла организации под названием Camelots du roi. Интересно, что она ненадолго превратилась в важный для движения сюрреализма образ  - в первом номере журнала “Сюрреалистическая революция” (1924), появился коллаж,  где фото анархистки в центре было окружено фотографиями самих сюрреалистов, в том числе двадцати восьми членов группы.  Эпиграф к коллажу из Бодлера - «Женщина бросает на нас самую темную тень и зажигает самый яркий свет в наших грезах» - ничего политического в себе не содержал и, скорее, свидетельствовал об эстетизации всего, что радикально противоречило «буржуазной» или «обывательской» морали. Но с другой стороны видный член движения Луи Арагон писал в номере «Литературы» за февраль — март 1923 года, что перед лицом угрозы свободе человек может прибегнуть к террористическим методам, в том числе к убийству.

Акция Жермены Бертон произвела большое впечатление на Шварцбарда, который писал для уже упомянутой нью-йорской анархистской газеты статьи о ее процессе. Этот процесс предвосхищал будущий суд над самим Шварцбардом еще и в том отношении, что стороны защиты и обвинения представляли те же самые люди – Анри Торрес и Цезар Кампинчи. В своей докторской диссертации, недавно защищенной в Гарвардском университете под названием «Sholem Schwarzbard: Biography of a Jewish Assassin» Келли Джонсон  пишет: «Торрес использовал ту же стратегию в обоих случаях, делая акцент на легитимности мотивов убийцы, отводя внимание от самого акта убийства и превращая истцов в обвиняемых. В своей статье (о деле Бертон. – К.А.) Шварцбард превозносит блестящие способности своего будущего адвоката: «Адвокат защиты Анри Торрес, молодой человек с потрясающей энергией, выставил дураками всех свидетелей обвинения». Умеренный (член радикальной партии) Кампинчи  с презрением отзывался об анархистах и неустанно нападал на личный характер Бертон – так же около четырех лет спустя он будет нападать на Шварцбарда. Кампинчи удобнее было работать на процессе Бертон – даже Торрес был о ней не особо высокого мнения – и тем не менее прокурору не удалось обеспечить обвинительный приговор.

Впечатленный ее выдержкой под давлением Кампинчи и отсутствием раскаяния,  Шварцбард увлекся этой мрачно настроенной и привлекательной «очаровательной дурнушкой». Он утверждал, что со времен Шарлотты Корде французская история не знала героинь, подобных Жермене Бертон, «вести ли речь о ее независимом,  твердом поведении или о совершенном ею акте». В примечаниях к своей диссертации Келли Джонсон приводит слова Торреса из его позднейших мемуаров. Сравнивая двух своих клиентов, тот писал, что Шварцбард был «скромным, хорошим, чувствительным, наивным, всегда естественным, лишенным той пустой претенциозности, которая была обычной для мстителей типа Жермены Бертон. Он не претендовал на самоидентификацию с делом, которому служил, но был просто храбрым человеком, глубоко привязанным к своему – своей расе и религии, человеком, который бы потерял уважение к себе, если бы должным образом не наказал виновного».

Отношение Шварцбарда к акту насилия, осуществленном Бертон, было безоговорочно позитивно и во время следствия по его собственному делу он пытался подражать на допросах ее отваге. В ряде других процессов, имевших место в течение шести лет между его возвращением из России и убийством Петлюры, Шварцбард имел возможность наблюдать мягкость французского правосудия в в делах о политических убийствах и преступлениях по страсти (то есть совершенных в состоянии аффекта. – Прим. К.А.), многие из которых были совершены такими же эмигрантами, как и он сам. На суде над анархистом Жозефом Бономини, убийцей дипломатического представителя правительства Муссолини в Париже Шварцбард снова стал свидетелем того, как защита перехватывает инициативу у обвинения и сама начинает обвинять. «С самого начала процесс превратился в суд над фашизмом и тысячами его преступлений» (из статьи Шолема (Шварцбарда) в Die Fraye Arbeiter Shtimme от 20 октября 1924 года.

Бономини стал для Шварцбарда еще одной ролевой моделью: «Героический анархист Бономини поднялся и начал говорить: «Я анархист и поэтому я враг всякой диктатуры, неважно черной или красной» (см. ту же статью). На процессе по его собственному делу Шварцбард также, не колеблясь, открыто заявил о своей приверженности анархизму. Его статьи свидетельствуют о том, что возраставший интересе к своему еврейскому происхождению никак не умерил анархистские убеждения за те годы, которые предшествовали убийству Петлюры. (…) Наоборот, он пытался, насколько это было возможно, совмещать одно и другое».

Для характеристики общей атмосферы вокруг анархизма во Франции 1920-х годов интересен эпизод с 14-летним Филиппом Доде, сыном видного монархиста, члена ультраправой «Аксьон Франсэз» Леона Доде, на которого изначально собиралась совершить покушение Жермена Бертон (точнее, либо на Леона Доде, либо на другого лидера организации - Шарля Морраса). Подросток до такой степени увлекся анархизмом, что явился в редакцию анархистского журнала и, не сообщив своего имени и фамилии, заявил, что готов последовать примеру Жермены Бертон и хочет выполнить задание по убийству премьер-министра Пуанкаре или президента Мильерана. Главный редактор Жорж Видаль принял его за сумасшедшего или провокатора и сказал, что анархизму можно принести пользу и другим способом. Получив отказ на свое предложение, Филипп через два дня покончил с собой выстрелом в голову в такси, когда оно проезжало мимо тюрьмы, где Жермена Бретон содержалась в ожидании суда.

Как только личность его была установлена, Видаль тут же тут же не преминул нанести удар по отцу погибшего, лидеру ультраправых, и опубликовал в журнале письмо, оставленное ему подростком, дав материалу заголовок «Трагическая смерть Филиппа Доде, анархиста». Шварцбард написал статью, где попытался художественно воссоздать разговор между Видалем и Филиппом - совершенно очевидно, на чьей стороне сам автор. Первый объясняет, что террор не является целью анархистов, а второй отвечает: «Разве вы сами не знаете, что один энергичный акт означает больше, чем двадцать тысяч речей».

 

Интересно, что оба процесса – Тейлиряна и Шварцбарда – оказали влияния и на Рафаэля Лемкина, автора термина «геноцид» и проекта соответствующей Конвенции ООН. В своей книге “Raphael Lemkin and the Struggle for the Genocide Convention” Джон Купер пишет:

«Во Львовском университете, куда Лемкин поступил в 1920 году на филологический факультет, он вступил в спор со своим профессором по поводу убийства Талаат-паши.

Лемкин считал, что именно  турецкий министр должен был быть привлечен к суду за массовые убийства, а не армянин, желавший отомстить. На вопрос Лемкина, почему человек, который участвовал в таком количестве убийств не был арестован, профессор ответил, что нет закона, по которому такому лицу можно предъявить обвинение. «Возьмем хозяина цыплят. Он их убивает, почему бы нет? Это не ваше дело. Ваше вмешательство нарушает его право владения». Когда Лемкин отмел эту аналогию и стал настаивать на своем аргументе, профессор возразил, что вмешательство не соответствует принципу национального суверенитета. Лемкин ответил, что «суверенитет государств… предполагает проведение независимой внешней и внутренней политики, строительство школ, дорог, короче, все виды деятельности, направленные на повышение благосостояния народа. Суверенитет… нельзя представлять себе как право убивать миллионы невинных людей». (…)

По словам Лемкина, в результате разговора с профессором он отказался от некоторых учебных курсов по филологии и решил изучать законодательство. Но вероятнее всего убийства евреев в Польше и Украине, которые имели место совсем рядом сделали Лемкина чувствительным к этому вопросу, именно поэтому его так взволновали суд на Тейлиряном и оправдательный приговор, в результате чего он выбрал юридическую карьеру.

(…)

Вскоре после окончания учебы у Лемкина возникли свои взгляды на необходимость радикальной реформы международного права, подкрепленные парижским процессом над Самуилом Шварцбардом, который в 1926 году застрелил Симона Петлюру (…)  В октябре 1927 года в Париже суд присяжных снова оказался перед лицом дилеммы - не имея возможности оправдать человека за убийство и в равной степени не желая осудить мстящего за смерть десятков тысяч невинных жертв. Поэтому присяжные решили, что Шварцбард, как и Тейлирян, находился в состоянии помешательства и должен быть освобожден (В оправдательном вердикте присяжных не было такой формулировки. - Прим. К.А.)

Еврейское отношение к убийству было смешанным. Если еврейские массы его поддерживали, то Американский Еврейский Комитет предложил адвокату Шварцбарда ссылаться в пользу подзащитного на его психическую нестабильность и не доказывать оправданность убийства. (…)

Однако Лемкин после процесса написал статью, где назвал действия Шварцбарда «прекрасным преступлением» и выразил сожаление по поводу отсутствия закона для унификации моральных стандартов человечества в отношении уничтожения национальных, расовых и религиозных групп».

oN THE TOPIC

A European “grand revolution”, then, is a generalized revolt against an Old Regime. Moreover, such a transformation occurs only once in each national history, since it is also the founding event for the nation’s future “modernity”.

 …յաղթանակող է այն կուլտուրան, որ իր շուրջն օղակում և համախմբում է հոծ մարդկային զանգուածներ, որ յաղթանակող է այն կուլտուրան, որը ստեղ­ծում է արժէքներ ոչ թէ հասարակութեան մի չնչին խաւի,այլ նրա մեծամասնութեան համար: Այդպիսի մի կուլտուրա իրաւ որ յաղթանակող կարող Է լինել, կուլտուրա ասածդ ոչ թէ պիտի բաժանէ, այլ միացնէ: Այդպէս էր արդեօ՞ք պատմա­կան հայի կուլտուրան: Ո՛չ:

Семейная жизнь и устройство армянского народа совершенно патриархальные; но в одном отношении этот народ существенно отличается от прочих азиатских народов и именно в отношении к положению женского пола, признания его самостоятельности; равенство прав и достоинства, выказываются в семейном устройстве армян и в личности женщин. В этом, по мнению моему, заключается призвание армян к высшему разви...