aRTICLES

ИЗ АРМЯНСКИХ ТИПОВ НОВОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ -2

 

Статья известного литературного критика, одного из первых популяризаторов армянской литературы в России Юрия Веселовского (1872-1919) появилась в двух номерах №№ 20, 21 московского "Армянского вестника" в первый (1916) год издания. Здесь он обращается к творчеству широко известного в то время французского писателя и политика Мориса Барреса (1862-1923), который наряду с Шарлем Моррасом сегодня считается самым ярким представителем французского этнического национализма. В случае Барреса это был католический и традиционалистский, но одновременно республиканский национализм.

Вторая часть статьи Веселовского посвящена образу армянина Тиграна из "Путешествия в Спарту" (1906) Барреса.

 

 

"МОЙ ДРУГ ТИГРАН"

 

Если в лице Астинэ Аравьян Баррэс вывел представительницу космополитического парижского общества, в которой, как мы видели, собственно, мало армянского, то из-под его пера вышло и такое произведение, где он показал французским читателям типичного армянина, любящего свою родину, мечтающего о ее возрождении. В 1906 году вышла в свет его книга «Le Voyage de Sparte» ("Путешествие в Спарту"), распадающаяся на несколько глав, точнее, отдельных очерков, проникнутая живым интересом к памятникам греческой культуры и вообще - к крупной исторической роли Эллады и эллинизма. Один из совершенно обособленных очерков, входящих в состав этой оригинальной и читающейся, в общем, с интересом книги, озаглавлен «Mon ami Tigrane» ("Мой друг Тигран") и имеет непосредственное отношение к армянской жизни и к борьбе армян за лучшее будущее.

Если бы в русской литературе встречались такого рода армянские типы, и дело не ограничивалось одним изображением мелких и крупных торговцев, а то и просто - темных личностей, без определенных занятий, наша публика гораздо лучше понимала бы мечты и запросы армянской интеллигенции.

Баррэс говорит о Тигране, как о лице действительно существовавшем, - да ведь и вообще вся книга не носит чисто беллетристического характера, является отражением подлинного путешествия. Он называет в своем повествовании местности, приводит имена подлинных деятелей, говорит об определенных годах, месяцах, числах, цитирует письма «друга Тиграна» к нежно любимой им матери. В приложении к книге помещено произведение молодого армянина, по словам Баррэса, присланное им в 90-х годах в редакцию газеты „La Cocarde" и напечатанное там. Таким образом автор сделал все, что от него зависело, чтобы установить подлинный, реальный характер того лица, которому он посвятил несколько десятков страниц в своей книге.

Но мы все же не можем отделаться от той мысли, что в этом очерке есть и доля творчества, что иные черты, свойственные вообще известному типу, приписаны здесь единичной личности, что некоторые встречи с Тиграном на самом деле произошли не совсем так, как это описано в «Le Voyage de Sparte». Автор сам дает нам понять, что слова его, обращенные к молодому армянину, в действительности звучат, быть может, несколько иначе. Несомненно одно: этот образ не выдуман французским писателем, в основе его лежат реальное лицо, с его мечтами о свободной Армении и о возрождении эллинистической культуры, - и это, конечно, делает его особенно жизненным и вместе с тем интересным для тех читателей, которые совершенно незнакомы с армянскою молодежью.

Морис Баррэс с большою симпатией и участием отзывается об этом энтузиасте, мечтавшем сделать так много для своей отчизны и умершем всего 27-ми лет от роду на Принцевых островах, с грустным сознанием, что ему не суждено было дожить до лучших дней и принять деятельное участие в борьбе за освобождение Армении. Подобно тургеневскому Инсарову, Тигран только готовится к деятельности национального борца, но так и не получает возможности осуществить на деле свои широкие планы. Он, несмотря на свое слабое здоровье, агитирует, пишет газетные статьи, читает публичные лекции, заводит сношения с греческими политическими деятелями, - особенность его взглядов состоит в том, что он считает необходимым сближение  армян  с греками для совместной борьбы с турецким гнетом. Ему так и не удается, однако, стать во главе отряда, решительно действующего против турок. Смерть настигает его, давно уже томившегося в когтях беспощадного недуга, в такой момент, когда его страна, испытав более, чем когда-либо, все ужасы турецкого режима, уже начинает все яснее сознавать необходимость решительной борьбы с вековым врагом. Тигран умирает, если не в преддверии обетованной земли, - не забудем, что его не стало еще в конце минувшего столетия, - то, по крайней мере, на рубеже такой поры, когда турецкие армяне должны были, силою обстоятельств, избрать единственный путь, который мог их привести к освобождению.

Но молодой патриот не сразу сосредоточил все свои заботы и помыслы на борьбе за лучшее будущее отчизны. Вначале в нем еще не проснулся национальный деятель, верный сын родного края. Он, конечно, любит свою страну, знает теневые стороны ее существования, испытывает органическое отвращение, сталкиваясь со специфическими особенностями турецких порядков. Но по своим основным взглядам и интересам он еще является, в значительной степени, космополитом. Образование он получил во французском коллеже, потом путешествовал по Америке. Западная культура манила и очаровывала его; в противоположность Астинэ Аравьян, он неохотно говорил о Востоке и восточной жизни, несколько удивляясь тому, что писателей вроде Баррэса привлекает именно все экзотическое, красочное, непохожее на обычный склад европейской действительности...

Во Францию он приезжает пламенным, восторженным почитателем главных французских литераторов, чьи произведения он тщательно изучил еще на Востоке. Интересует его и местная политическая жизнь; он ходит на предвыборные собрания, следит за борьбою партий. Вместе с тем, он увлечен античною культурою не менее, чем сам Баррэс; с восторгом изучает он старинные памятники, старается усвоить основы древнегреческого миросозерцания, которое кладет известный отпечаток на его собственные взгляды. С восхищением говорит он о тех временах, когда Армения находилась под сильным влиянием эллинской культуры, армянские цари приглашали к своему двору греческих актеров и философов, статуи греческих богов ставились в храмах, наряду с изображениями местных божеств. Этот культ древней Эллады еще усиливается у Тиграна, когда он сам попадает на историческую почву Афин, о которой он так часто вспоминал раньше, видит обломки славной  культуры, произведения искусства, достопамятные развалины. Но в эту пору к его эллинистическим симпатиям и увлечениям уже определенно примешиваются пламенные мечты об освобождении армянского края.           

Тиграна сделала патриотом сама жизнь. В Константинополе он стал свидетелем трагических сцен, избиений и погромов. Это пробудило в нем сознание своей неразрывной, органической связи со своим народом, с его прошлым, историческими судьбами, национальными традициями. При следующей же встрече с Баррэсом он говорит с жаром о той борьбе, которая должна возгореться вскоре, и послужить ответом на все, что выносил так долго армянский народ.

«Он хотел теперь жить и умереть за свою несчастную Армению», пишет Баррэс. «Что касается меня, то он предлагал мне выполнить роль Байрона. Я должен был сопровождать его во время целой серии публичных лекций, потом ехать в Грецию, чтобы организовать десант добровольцев в Киликии». Все это осталось, конечно, в области грез и иллюзий - прежде всего, потому, что хрупкое здоровье Тиграна, как мы видели, не позволило ему перейти от слов к делу, и жизнь его должна была оборваться, сравнительно, очень скоро после всех этих восторженных речей. Да Баррэс и не подходил к роли нового Байрона, организующего восстание и, быть может, кончающего свою жизнь среди борьбы за чужое для него, в сущности, дело.

Он сам не скрывает того, что при всем сочувствии к армянам не раз сдерживал себя, чтобы не сказать Тиграну того, что было у него на душе, не показать ему, что многое в его речах кажется ему утопичным. Поклонник силы, мощи, выдержки, которую ничто окончательно сломить не может, он, видимо, плохо верил в то, чтобы турецкий режим мог так быстро рухнуть под напором народа, в течение веков выносившего покорно свою безотрадную участь и не  успевшего  еще подготовиться к упорной борьбе. Сам Тигран казался ему мало подходящим, прежде всего - по своей физической организации, к роли смелого, закаленного борца. Предложение — стать Байроном для армянского народа он, по его словам, мог бы принять с большими оговорками и поправками, если бы был вполне свободным человеком. без обязанностей и постоянных занятий; при данных условиях это было для него совершенно невозможно. Но ему было жаль молодого энтузиаста, и нередко он, точно Онегин во время бесед с Ленским, «охладительное слово в устах старался удержать».

Тигран, в изображении Мориса Баррэса, является, безусловно, привлекательною личностью. Кое-что в его воззрениях и идеалах, правда, кажется теперь уже несколько устаревшим или спорным, - например, его убеждение, что армяне должны добиваться свободы непременно рука об руку с греками, под покровительством греческого королевства... Не совсем ясно также, почему в пору константинопольских ужасов он, при его пламенной, порывистой натуре, поспешно направился в Грецию под влиянием всего им виденного, - тогда как мы бы скорее ожидали, что он погибнет во время какой-нибудь уличной схватки. Сам автор говорит, что не все в натуре его друга Тиграна было для него понятно.

Но недаром он называет его поэтом, мечтателем, юным пророком Армении. Пусть у молодого армянина нет многих свойств, нужных для настоящего политического деятеля: невольно подкупает его искренность, отзывчивость, способность жить благородными мечтами, забывать о себе ради блага ближних и общего дела. Существовал ли в действительности «друг Тигран», или перед нами, в значительной степени, создание фантазии автора, - это, во всяком случае, один из наиболее симпатичных и интересных армян, выведенных западноевропейскими писателями.

 

 

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: