aRTICLES

ЗАКАВКАЗЬЕ В ПОСТРЕФОРМЕННОЙ ИМПЕРИИ. ЛИНИИ ПРОТИВОСТОЯНИЯ -1

 

Под этим названием читателю предлагается развернутое послесловие к статье «СОВЕЩАНИЕ 1916 Г. О ЗЕМСКОЙ РЕФОРМЕ НА КАВКАЗЕ». Даже подробные комментарии к освещению этой темы в тогдашнем московском «Армянском вестнике» не позволили дать общий анализ этнорелигиозной и этнонациональной конфликтности в регионе с начала 1860-х годов, когда в жизни империи начали происходить важные перемены. Для этого необходимо рассмотреть достаточно широкий во времени и пространстве контекст, чем мы уже отчасти начали заниматься в комментариях. Контекст особенно важен потому, что в «Закавказье», как небольшом периферийном регионе, достаточно близком к Европе, отражались с запозданием, в ослабленном и деформированном виде тренды, господствовавшие в европейском «мире современности». Реже они просачивались сюда непосредственно из Центральной и Западной Европы, чаще – из европейских «фрагментов» империи Романовых, в первую очередь из учебных заведений Санкт-Петербурга, Москвы, Дерпта из центральной российской прессы, от российских эмигрантов в Европе – от Герцена и Бакунина до социал-демократов начала ХХ века. Регион не имел собственной идейной, идеологической повестки. Здесь соперничали, конфликтовали между собой по самым жизненным вопросам реальные силы, реальные сообщества, но регион был выведен из архаичного состояния под внешним воздействием, идеологические конструкции и политический язык сторон были заимствованными.

 

Говоря о большом европейском контексте в закончившемся XIX столетии, надо отметить, что первая половина века по сути была временем политических поражений сил, которые исповедовали новый национальный принцип, в ту эпоху неразрывно связанный с либеральной идеей прав и свобод, с демократическими устремлениями к просвещению, прогрессу, прямому участию самих «народов» в определении своей судьбы. Суверенитет нации, провозглашенный Французской революцией 1789 года, был передан самим народом авторитарному вождю, потом потерпел поражение и Наполеон, желавший заменить Европу монархов Европой наций под своей верховной властью. Реакция восторжествовала в виде Священного союза, созданного объединившимися по такому случаю монархами вместе с первыми лицами их правительств именно для того чтобы противостоять национальным революциям. По всей Европе потерпела поражение революционная «весна народов» 1848 года и только во Франции новая революция привела к краткосрочному восстановлению республики.

Тем не менее, как это нередко бывает с так называемыми «веяниями времени», даже самые тяжелые поражения ведут только к распространению тренда и нарастанию его мощи. Перелом произошел в начале второй половины века. Империя Наполеона III, установленная во Франции в результате плебисцита 1852 года, имела явно выраженный национальный характер, резко отличаясь от легитимизма прочих континентальных монархий признанием суверенитета народа и прямой конституционной ссылкой на принципы революции 1789 года. Ее вполне можно было считать национальным государством умеренно патерналистского типа.

В Крымской войне, закончившейся в 1856 году, две конституционные монархии, британская и французская, глубоко адаптировавшие национальные принципы, нанесли поражение российскому самодержавию. После неудачных восстаний первой половины столетия итальянским патриотам удалось при частичной поддержке Франции переломить ход борьбы против абсолютной монархии Габсбургов, создать в 1861 году конституционное Итальянское королевство и к 1870 г. объединить полуостров под знаменем национальной монархии. Поражение Габсбургов на севере в войне с Пруссией 1866 года открыло путь к объединению Германии и провозглашению после победы в франко-прусской войне 1870 года еще одной национальной конституционной монархии - германского рейха (1871).

 

В течение короткого срока примерно в полтора десятилетия стало уже окончательно ясно, что национальный принцип сметет всех, кто будет пытаться противостоять ему с тех позиций, на которые в первой половине века опирался Священный союз – позиций религиозно-санкционированного и освященного вековыми традициями абсолютизма. Обратного хода больше нет – причем массовое участие сплавленного общей территорией и элементами общей культуры надсословного и надклассового сообщества в политике в виде нации нужно не только самому сообществу, оно в определенных пределах выгодно и власти как оптимальный способ мобилизации миллионов – ведь власть в национальном государстве (будь то монархия или республика), представляет себя действующей от их имени и по их поручению.

Отсюда напрашивался вывод: если власти нельзя отказаться от принципов абсолютизма и наднациональной имперской идеи, то, как минимум, надо срочно дополнить их в уже заданных рамках, по возможности модернизируя монархию и придавая ей более национальное содержание.  Если Французская и Британская империи могут быть национальными и либеральными, имея под своей властью множество разнообразных территорий и народов, то почему бы и другим империям не использовать «в разумных пределах» элементы такого подхода, продемонстрировавшего свою эффективность. 

И реформы действительно проводятся во всех трех, оставшихся к тому времени в числе крупных держав, многонациональных империях с абсолютной и неограниченной властью монарха.

В Османской империи еще в 1856 году по настоянию Британии и Франции, союзников в Крымской войне, издан султанский декрет о реформах Хатт-и Хумаюн, провозглашавший равенство перед законом всех религиозных общин (миллетов). В начале 1860-х немусульманские миллеты уже выработали по указанию властей свои внутренние своды законов, в армянском случае он был базировался на бельгийской конституции и получил неофициальное название «Национальной конституции». Медленный процесс реформ в империи через два десятилетия привел к утверждению Абдул-Гамидом II османской конституции в декабре 1876 года и к одноразовому созыву османского парламента в марте 1877 года. Конституция действовала всего два года, но, тем не менее, стала беспрецедентным для Порты явлением, тем более с учетом того, что первая де-факто конституция в той же России появилась только после революции 1905 года.

В империи Габсбургов вначале вводится конституция 1860 года, затем ввиду невозможности через конституционные реформы разрешить национальный вопрос, заключается соглашение 1867 года с наиболее крупным из «негосударствообразующих» элементов империи – венгерским – о переходе к дуализму, к двуединой австро-венгерской конституционной монархии, объединенной правящей династией. 

В империи Романовых время «великих реформ»  началось с отмены крепостного права в 1861 году, за которой последовали Земская и Судебная реформы 1864 года и Городская реформа 1870 года. До отмены крепостного права были попытки на постоянной основе ввести в основание империи элементы массовой солидарности (отраженные в уваровском лозунге «православие, самодержавие, народность») при фактическом рабстве значительной части народа. Крымская война показала, что наряду с организационными и прочими проблемами российской армии лояльность дворянского сословия и архаичные чувства народной преданности престолу уже уступают национальным чувствам европейцев.

Только после отмены крепостного права и лишения дворянства важной привилегии в пользу «простого народа» появилась возможность развивать идеи о «господствующем народе», «господствующей народности» в империи. «Освобождение крепостных стало императивом в России потому, что современное общество воображалось как единая нация. (…) национализирующее восприятие народа никак не противоречило либеральному духу реформы – оно отражало попытки имперской власти адаптироваться к вызовам времени, в котором доминировали идеи национализма», - читаем мы в «Курсе новой имперской истории Северной Евразии» (проект Ab Imperio). Эволюция империи в сторону этих веяний времени представляла собой, наверное, самый важный для «закавказской» периферии общий контекст, этот вопрос стоит рассмотреть немного подробнее.

Уже через два года после «освобождения народа», в 1863 году, на фоне очередного, теперь уже внутреннего вызова империи в связи с польским восстанием Катков писал, что в России есть «одна господствующая народность» и «множество племен». В мае 1864 года он задавался вопросом: «Может ли государство не признавать себя органом господствующей народности, и не держать ее знамени над всеми иноплеменными элементами, живущими под его державой?» («Московские ведомости» № 102).

Такие идеи тогда еще были внове и балансировали почти на грани дозволенного, но медленно входили в оборот в течение царствования Александра II, просачиваясь под конец уже в важные документы государственной бюрократии. (См. соответствующие выражения в записке «О мероприятиях к возвышению уровня гражданского благосостояния и духовного преуспения населения Кавказского края», составленной в январе 1879 г. наместником Кавказа и командующим войсками Кавказского военного округа великим князем Михаилом Николаевичем. Здесь не просто де-факто считается само собой разумеющимся, что чиновно-административный и военный элемент в крае представлен русскими или, по крайней мере, русскоязычными. Здесь акцентируются, как само собой разумеющиеся, две взаимосвязанные задачи: «водворение в этой окраине влияния господствующего народного элемента и живое сращение окраины с государственным организмом». Далее снова повторяется: «для того чтобы слить чуждые народности в одну общую жизнь, в одно целое с господствующею народностью в государстве» и т.д.

Любопытно, что выражение «господствующая народность», причем при религиозном (православие) в большей степени, чем этническом понимании такой народности, представляет собой почти точный аналог издавна действовавшего османского термина «господствующий народ», «господствующий миллет» - milleti hakime, подразумевавшего всех мусульман без этнических и языковых различий. Но только с 1881 г., то есть в следующие два царствования, эти идеи стали стержнем официальной идеологии Российской империи и основой одного из господствующих в общественной жизни идейных направлений.

 

Начало, однако, было положено именно в 60-х, когда второе польское восстание легло в общественном мнении русских образованных кругов на другую почву, чем первое – на почву удобренную началом нового, на сей раз победоносного пришествия в Европу национальных идей, поражением в Крымской войне от национальных империй. Второе восстание гораздо сильнее и явственнее разбудило в образованных слоях российского общества национальные чувства, причем часто по образцу польских. Исследовательница русского национализма Ольга Майорова приводит цитату консервативного историка М.П. Погодина, который признавался на страницах катковских «Московских ведомостей»: «Я отдаю полную справедливость польскому патриотизму <...> Живость польского чувства по временам производила и производит во мне даже зависть». Если раньше фокусом лояльности было государство, только оно признавалось политическим субъектом, то теперь в качестве нового субъекта рядом с государством, самостоятельного субъекта, чьи интересы пока полностью совпадают с государственными, начинает проступать и русский народ. Либерально настроенные люди формулировали так (В.П. Боткин в письме И.С. Тургеневу): «Какова бы ни была Россия, мы прежде всего русские и должны стоять за интересы своей родины, как поляки стоят за свои». Это уже не легитимистская лояльность империи, а лояльность "своему" государству, которое такие люди хотели бы видеть одновременно имперским и максимально русским.

Конечно, с каждой империей изначально связан некий народ-завоеватель, обеспечивший человеческим ресурсом ее военно-политическую машину, и в этом смысле империя Романовых как наследница Московского государства и раньше была русской. Но этот ее характер прекрасно совмещался с тем, что подавляющее большинство русских было здесь не только де-факто, а де-юре бесправными рабами, а дворянство империи не тянуло на роль «корпоративной» русской нации, поскольку было многоэтничным, в отличие, например, от венгерского дворянства в империи Габсбургов, вскоре добившегося превращения монархии в двуединую, австро-венгерскую.

После освобождения крестьян новейшие патриоты, как Катков, хотели, пользуясь «польской угрозой», сделать Россию такой же национальной империей русских, какой Британия с ее колониями стала для англичан или Франция с ее колониями для французов. Но без кровопролитных английских и французских революций и внутренних потрясений – только за счет корректировки идейных основ на фоне мирного освобождения народа и подготовки других реформ «сверху» - реформ, которые царская власть не спешила распространять на окраины, а проводила до поры до времени только в центральных, русских по населению губерниях.

Вот как формулирует Катков:  «Борьба наша с Польшей не есть борьба за политические начала (то есть не борьба «за» или «против» самодержавия, «за» или «против» конституционализма, даже не борьба за или против империи. – К.А.), это борьба двух народностей, и уступить польскому патриотизму в его притязаниях значит подписать смертный приговор русскому народу».  Другая цитата того же времени: «Если бы в польском вопросе замешаны были только интересы царствующей в России династии, тогда вопрос этот мог бы разрешаться на разные лады». По мнению Каткова, можно было бы даже присоединить западные губернии к Польше «и под верховною властью русского императора назначить потомственного вице-короля польского из членов императорской фамилии». Но тогда «весь русский народ, каким бы варварским ни считали его, понял бы, что тут приносятся в жертву его существенные интересы, что дело идет не более ни менее как обо всей дальнейшей исторической судьбе его (...)  Какие бы хитросплетения ни придумывались, русский человек не может примириться с мыслию, чтоб от его родины отторгались живые члены ее».

Обсуждая верноподданнические обращения к царю в связи с польским восстанием, записанный властью в оппозицию славянофил Аксаков прямо писал: «Патриотизмом самым искренним, мужественным и твердым дышат немецкие адресы городов и дворянства Эстляндии, Лифляндии и Курляндии, — мы уверены, что пределы империи с этой стороны найдут в немцах самых смелых, честных и стойких защитников, — но нам, русским, необходим патриотизм еще иного рода и качества, — нам мало одной привязанности и преданности внешней целости империи, нам нужна еще преданность русской народности!..»

Сравним это с полувековой давности фрагментом из письма В.Н. Каразина Александру I:

«Всякое понятие о репрезентации, восходящей от народа, совершенно противно духу религии, которая громко гласит - "несть власть, аще не от Бога"... Политические начала наши основываются не на парижской энциклопедии, но на энциклопедии другой, несравненно древнейшей: на Библии. Цари наши не суть репрезентанты народа (мечтание нелепое!), но репрезентанты того, который "владеет царствами и ему же хощет дает". В нашей системе каждый член великой лестницы существ представляет для починенных себе то первообразное лицо, которое его на череду поставило... Государь, - сие сосредоточие подчиненности и порядка, приводящее собою постепенно все в движение, озаряющее все, - есть уже последний видимый предмет всеобщего почитания; но гиерархическая нить, скрываясь от бренных наших очей, идет далее; она оканчивается там, у престола Монарха миров».

 

Еще раз подчеркнем, что речи о русском народе, русском царе и проч. велись и в Отечественную войну 1812 года, при желании в националисты можно записать и декабристов, недовольных «немецким засильем» во власти и в армии. Но у декабристов мы видим в лучшем случае претензии на русификацию военной и гражданской управляющей элиты. Только после отмены крепостного рабства в 1861 году патриотические разговоры о России и русских стали уже наполняться тем надсословно-национальным в европейском смысле содержанием, которое отвечало духу эпохи: не народ/нация для империи, а империя для осознавшего себя народа/нации.

Существенная разница, однако, состояла в том, что национальное, в основе своей эгалитаристское (при наличии сословий) сознание англичан и французов формировалось постепенно, как раз в ходе тех, нежелательных для русских патриотов катковского типа внутренних потрясений, религиозных войн, революций в обеих странах еще до того, как начали стремительно расширяться их имперские границы. Англичане и французы давно уже не нуждались в пропаганде и индоктринации элементарных национальных идей ни «сверху», ни со стороны «передовых деятелей», они на практике уже преодолели большую часть длинного пути формирования массового национального самосознания.

Катков и сочувствующие его идеям были проводниками ускоренной европеизации, желая через некое «просвещение» срочно привить такое же национальное сознание русским, которые не прошли подобный путь развития и несколько лет назад в большинстве своем жили в привычном крепостном рабстве. Для огромного архаичного народа даже отмена крепостного права оказалась полной неожиданностью, но новая эпоха торопила - «передовые люди» разного склада надеялись быстро распропагандировать и мобилизовать народ под те или иные европейские идеи. В число таких «передовых людей» можно записать не только проводников либеральных, социалистических, националистических идей, но даже традиционалистов-славянофилов.  (Хорошо известно, что славянофильство основывалось в первую очередь на немецкой философии, литературной критике и этнографических исследованиях – на той форме, которую национальные идеи приняли в Германии на рубеже XVIII-XIX веков в противовес национальным идеям Французской революции.)

Проблема состояла в следующем, могут ли идеи, стремительно утвердившиеся в головах некоторой части европейски образованных людей, эффективно соединиться с настроениями и инстинктами «народа», который иногда отличается от этих «передовых людей», как от жителей иной планеты. Отсюда схожие инициативы «передовых людей» той или иной окраски: «хождение в народ», проповедь «почвы», попытки создания «народных» по социальному составу партий, вроде «Союза русского народа». Такие проблемы неизбежны в странах, где культура задает иной темп времени, чем в «мире современности», где органические темпы развития резко отстают от развития «мира современности» - поэтому неизбежно стремление срочно ускорить его через трансфер и адаптацию идей из этого «мира».

 

Важно, что во всех трех империях уже в 1860-х годах появились отдельные , еще не оформленные в "течения", проблески политической мысли, ориентированные на строительство через умеренную ограниченную либерализацию более эффективной и современной монархии. Предполагалось, что такая монархия справится с задачей срочно модернизировать державу при сохранении существующей династии, в том числе обеспечит без сильных потрясений создание общей «имперской» политической нации на основе доминирования «государствообразующего» этнического элемента и выборочной ассимиляции. Поскольку во всех трех империях (Габсбургов, Романовых и Османов) отсутствовал пространственный разрыв между метрополией и отдаленными колониями (как в той же Франции) сегрегация между «господствующим народом» и «инородцами» здесь не имела будущего. Возможный новый курс предполагал формальное равноправие подданных, их общую заинтересованность в благополучии государства и одновременно постепенную ассимиляцию в направлении господствующего языка и культуры, хотя в «имперской» политической нации могли бы сохраниться некоторые внутренние, например, религиозные, этнографические различия, совершенно лишенные политической значимости.

В Османской империи сторонниками таких идей были «новые османы» во главе с Мидхат-пашой, в Габсбургской империи – либералы во главе с министром внутренних дел в 1860-1865 гг. фон Шмерлингом, в империи Романовых ярче всего эту политическую линию выразил популярнейший публицист того времени Михаил Катков, редактор журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости». 

Во всех трех империях судьба упомянутой политической линии была разной. В империи Габсбургов она почти сразу провалилась: из-за недостаточной численности немецкого этнического элемента  центральной власти пришлось идти на уступки стремительно набирающему мощь национальному самосознанию таких народов, как, чехи, поляки, хорваты и особенно венгры. Османская империя в силу своего исламского характера (султан считался еще и халифом всех правоверных), а также глубокой отсталости по сравнению с Европой, не имела шансов удержать оставшееся под ее властью христианское население балканских провинций. Болгарское национальное движение и неудачная война с Россией заставили султана полностью отказаться от политических реформ, сохранить сегрегацию «миллетов» и попытаться удержать империю от распада через политику подавления и репрессий вплоть до резни и погромов.

 

В России в этно-религиозном отношении шансов на успех построения либерально-национальной империи было гораздо больше, поскольку проект создания единой русской нации из так называемых «великороссов», «малороссов» и белорусов выглядел вполне реализуемым – такая нация в империи составляла бы прочное большинство, что помогло бы проводить ассимиляторскую политику в отношении «нерусских».

Но создание такой нации требовало слишком радикальных реформ, и дело было не только в судьбе самодержавия – несмотря на отмену крепостного права, пропасть между сословиями оставалась колоссальной. Россия была слишком большой, слишком разнохарактерной и архаичной по многим параметрам империей с особыми традициями социально-политического устройства, чтобы успешно реализовать здесь проект надсословной политической нации. Проводя какое-то время ограниченные либеральные реформы, самодержавная власть продолжала, тем не менее, видеть враждебные, чуждые для себя, опасные для империи начала в либерализме, конституционализме, парламентаризме. Для верховной власти и властных элит России, как и для Османской, а по большому счету и для Габсбургской империи, характерно было желание ограничиться минимально необходимой модернизацией для «технического» поддержания на высоком уровне конкурентоспособности империи в мире. Они хотели бы провести модернизацию государства и общества примерно так же, как в армии происходит переход на новое, более эффективное стрелковое оружие при сохранении уставов и других порядков, а также принципов организации офицерского корпуса, работы Генштаба и проч.  

Неспособность должным образом адаптировать к России либеральные идеи - что было действительно крайне сложно, если вообще возможно - привела к тому, что в результате пробуксовки реформ правительство очень быстро потеряло инициативу, активные сторонники прогресса взяли на вооружение самые радикальные социалистические идеи. В борьбе с ними власть перешла к карательным полицейским мерам, реформы были остановлены, а после цареубийства в 1881 году начался обратный процесс.

Общественный запрос на гражданскую «русскую» нацию с необходимым минимумом прав, совместимых с самодержавием, оказался слишком слабым и маргинальным. Слабым был и этнический русский национализм, но в форме ксенофобии по отношению к многочисленным «инородцам» империи он получил мощную поддержку «сверху» при последних двух императорах. Покровительствуемый властью, смыкающийся с черносотенством, шельмующий любые проявления общественного развития, одобряющий казенную русификацию, он требовал все новых запретов и ограничительных мер в отношении любой инородческой активности, в том числе в сфере языка, образования и культуры.

Вполне естественно, что лишенный политических прав и свобод русский народ, власть хотела удовлетворить (и получить от него ответную поддержку) через политику «Россия для русских» - подчеркивание русской природы имперской власти, господствующего положения русских по отношению к инородцам, русского языка по отношению к нерусским, русской православной церкви относительно инославных, первоочередной заботы власти именно о русском народе, но при крайней степени патернализма, при отстранении самого «господствующего» народа от участия в политической жизни.

В какой-то степени и Франция при Наполеоне III, и большинство европейских национальных государств XIX века тоже были национальными государствами патерналистского образца. Но степень патернализма власти, степень отстранения народа от участия в политической жизни была разной.

В общем и целом можно заметить, что патернализм иногда порождается внешними угрозами и внутренними проблемами, но чаще он сам обостряет внутренние и внешние конфликты, дабы оправдать свое существование. Большинство политически бесправно, легальным образом не в состоянии участвовать в формировании власти, но власти уже важно номинально действовать от имени «народа». Ей больше недостаточно пассивного исполнения приказов, власти нужно заручиться активной поддержкой большинства, ей важно, чтобы большинство с ней солидаризировалось, чтобы оно постоянно оставалось в той или иной степени мобилизованным вокруг нее.  

Можно не называть такое бесправное большинство нацией, а государство – национальным. Где проводить границы нации и национального – открытый вопрос.  Но следует все же различать авторитарную, патерналистскую власть в зависимости от того, как она сама себя легитимизирует – через Бога, нацию, класс. Крайним примером патернализма власти именем нации являются нацистский и фашистские режимы, к такому же уровню патернализма, но уже именем трудящихся классов, следует отнести, например, большевистский и маоистский режимы, к крайнему патернализму именем бога – например, самодержавие султана/халифа в Османской империи до младотурецкого переворота.

 

В империях, оказавшихся неспособными к необходимому реформированию, этнизация конфликтов была очень важна для власти. Нельзя было исключать возможности согласия национальных движений по поводу федеративного республиканского устройства или договоренности о границах раздела империи на национальные государства. Разыгрывая козырную карту «Россия для русских»,  власть в паре с правыми патриотическими организациями стала преподносить обществу всякое национальное движение и национальные чувства среди «инородцев» как внутреннюю угрозу – не только государству, но в первую очередь якобы господствующему положению в нем русского народа, как условию выживания русских.

Точно так же в при Абдул-Гамиде II власть подогревала местную, соседскую вражду и предубеждения – выставляя армянский миллет угрозой всему господствующему мусульманскому миллету. Листовка на турецком языке, с обращением к աաճիկ ժողովուրդ, распространенная константинопольским ЦК партии Дашнацутюн перед захватом Оттоманского Банка как раз призвана была рассеять это предубеждение: «Բայց թող քեզ քաջ յայտնի լինի, որ մեր կռիւը ոչ թե քո դէմ է, այլ քո կառավարութեան…»

Наибольшим раздражителем для имперской власти был национализм диаспорных (евреи) или смешанно проживающих на обширной территории (армяне) народов. Национализм достаточно компактно проживающих народов (болгары, сербы, финны, литовцы) был, как правило, самими демографическими особенностями ориентирован на автономию или отделение и грозил в самом худшем случае утратой какого-то региона. Но при рассредоточении народа сама демография подталкивала его к тому, чтобы бороться за реформы по всей империи, активно вступать в союзы с другими антиправительственными, нацеленными на радикальные перемены силами, в том числе оппозиционными силами «господствующей народности».

Продолжим цитату из листовки, распространенной перед захватом Оттоманского банка: «…դրա դէմ են կռւում եւ քո լաւագոյն զաւակները, որոնք կառավարչական ներկայ ձեւերում իրենց հանգստութիւնը միմիայն  Բօսփօրի  սրընթաց ալիքների մէջ են գտնում։ Մտածիր, ժողովուրդ, ո՞վ  է քո թշնամին եւ ով քո բարեկամ»։ Это угроза совершенно другого типа, это инициатива объединения разнообразных сил противников власти, поэтому именно такое, «рассредоточенное» и не вполне сепаратистское национальное движение, как армянское, преследуется центральной властью максимально жестоко. Не исключено, что страшный погром, организованный в столице после захвата банка Оттоман, как раз и был ответом на листовку, как раз и призван был расширить пропасть между армянами и «господствующим миллетом», сделать невозможными в будущем подобные призывы.

Если армяне все же могли в принципе поставить в том или ином формате вопрос об автономии или отделении, то евреи в Российской империи никоим образом не могли – поэтому еврейские революционеры были важной составляющей общеимперских революционных партий. И хотя революционеры составляли незначительную долю еврейского населения, разогреваемая в массах обывателей этнизация конфликта как «угрозы инородцев русскому народу» в случае евреев снова сработала безотказно. После вынужденного октябрьского царского манифеста 1905 года погромы произошли по всей империи – в 660 населенных пунктах. Масштаб и число жертв той «погромной волны» замалчивались не только при царской власти, но и при советской, замалчиваются и в современной РФ.  

 

Перейдем на уровень окраин. Вынужденная ограниченная либерализация абсолютистских имперских держав с одной стороны помогала им справиться с вызовами, с другой, еще больше способствовала распространению среди народов империи национальных чувств.

Эти чувства, эти отчетливые или смутные идеи были новыми веяниями с запада Европы. Но они не распространялись просто по принципу подражания авторитетному «миру современности», как, например, мода на сюртуки, кринолины или на новый стиль в искусстве. Они попадали на почву, уже подготовленную этническими и религиозными предубеждениями, враждебностью, отложенными до поры коллективными амбициями. Предубеждениями и враждебностью не только к чуждой власти, говорившей на чужом языке, но, например, между теми, кто отождествлял себя с завоевателями, создателями сильного государства, и теми, кто отождествлял себя с завоеванными, между теми, кто исповедовал господствующую религию, и «иноверцами», между этносами с коллективными  привилегиями и этносами в той или иной степени дискриминируемыми, между этносами различной социальной структуры, находящимися на разных уровнях экономического и культурного развития и т.д.

Провозглашенные в конце XVIII века во Франции принципы народного или национального суверенитета, коллективных прав и свобод, пример участия в революции масс, говорящих на одном языке и вся сопутствующая этому идеология удовлетворили давно существовавшую потребность, дали универсальный и эффективный язык давно существовавшим настроениям – язык не просто для выражения чувств, но для четкого размежевания сторон борьбы (вот «мы», несмотря на все, что нас разъединяет, а вот - наши противники),  для четкой формулировки целей и задач борьбы, определения ее тактики и стратегии. Язык, которого не имели еще, к примеру, украинцы в годы восстания Хмельницкого и последующей Руины или шотландские противники Унии с Англией.  

 

Национальные чувства распространялись через государственные и социальные границы как вирус  (если отвлечься от негативного значения этого слова). Центральная власть с какого-то момента пыталась быть активным игроком, управлять этим смертельно опасным и одновременно потенциально перспективным для себя процессом. Борьбу против Центра она, как мы уже сказали, с определенного момента стала представлять как этническую, направленную против «господствующей народности», против milleti hakime. Соответственно она уже не глушила, как раньше, ростки национализма «господствующей народности», но, наоборот, разгоняла его температуру. Такой разогреваемый «сверху» национализм своей активностью запускал в ответ новые периферийные национализмы, в том числе и те, которые тревожили своей мобилизацией соседние этносы и распространяли демократический в своей основе и конфликтогенный внутри империи «вирус» все дальше и глубже.

Мы уже говорили, что разгоравшиеся национальные чувства вовсе не обязательно были направлены в первую очередь против центральной власти. Продолжительное время хорватские национальные чувства в империи Габсбургов были в первую очередь направлены против венгров, украинские - против поляков, болгарские в Османской империи - против «засилья» греков в церковной жизни и образовании, латышские и эстонские в империи Романовых – против доминирования балтийских немцев в городах, грузинские - против армян. Конфликты между двумя «инородческими элементами»  были особенно выгодны имперской власти: нейтрализуя потенциал противников, они давали возможность ей выступить, в конечном счете, в роли наводящего порядок справедливого арбитра, без которого насилию не будет конца, расположения которого надо добиваться обеим сторонам.

Иногда ожесточенный конфликт начинала сторона, еще чуждая национального движения. Например, из разгоревшегося в 1905 году конфликта между армянами и «кавказскими татарами» вряд ли стоит делать поспешные выводы о «национальных чувствах» будущих азербайджанцев. Ожесточенность вражды основывалась на тот момент времени только на давней этнорелигиозной враждебности (о такой взаимной враждебности писал Лео применительно к Шуши, в цитате, которую мы приведем в следующей части), а также во многих случаях, прежде всего в Баку, - на социальной враждебности деклассированных низов к иноэтничному городскому среднему классу. Триггером, спусковым крючком стала уверенность в том, что имперская власть, которая уже два года открыто применяла репрессивные меры не против отдельных армянских партий, а против всех слоев Армянства в регионе, именно сейчас посмотрит сквозь пальцы на массовые нападения на армян. Этнорелигиозным, еще не созревшим до национального, но крайне ожесточенным характером враждебности это напоминало нападения ливанских друзов на маронитов в 1860-х, которые тоже стали тогда началом масштабной вооруженной междоусобицы. Причем характерным образом в том случае османские власти тоже на какое-то время самоустранились, изображая беспомощность, как и российские в 1905 году в разных местах восточного Закавказья.

 

В свете всего этого общего контекста в следующей части мы подробнее поговорим о последствиях реформ и общего прогресса 1870-1860-х годов в «Закавказье».

 

Продолжение следует

 

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: