aRTICLES

РЕВОЛЮЦИЯ-2018. ЛЕГАЛЬНОСТЬ И ЛЕГИТИМНОСТЬ

 

 

В спорах по поводу действий или намерений новой власти в ходе Революции-2018 в Армении стоило было бы обратиться к самым базовым понятиям. В частности, к разработанному Максом Вебером сто лет назад и с тех пор ставшему хрестоматийным пониманию легитимности с четким различением от легальности/законности.  

Легальность – это формальное соответствие действующим законам, принятым с соблюдением соответствующих процедур, хоть законам о человеческих жертвоприношениях, хоть самым демократичным законам на свете. Понятие легитимности вводит совокупную оценку общества (народа, граждан) – это текущая оценка легально существующего как справедливого или несправедливого, должного или недолжного.

Системный кризис в стране возникает тогда, когда разрыв легального и легитимного сильно разрастается, и, в первую очередь, верховная власть теряет легитимность в глазах значительной части общества. Потеря легитимности гораздо более серьезна, чем потеря популярности, престижа и проч. – это последняя стадия. Системный кризис не может разрешиться через смену персоналий, он зашел так глубоко, что общество уже потеряло доверие к основаниям, к законам. Именно такой глубокий кризис может стать причиной революции. Революция не про то, что давайте сменим правительство и перестанем нарушать законы. Нет нужды в революции, чтобы пресечь злоупотребления властью, добиться исполнения законов. Революции призваны в первую очередь разрешить не экономический или социальный кризис, а именно политический, наиболее фундаментальный: утрату системой в целом своей легитимности.

И на примере любой, самой «бархатной» революции мы можем видеть, что это разрешение состоит в отрицании существовавшей на момент революции легальности и создании нового законодательства, новых конституционных норм, государственных институтов. Приход революционеров к власти только запускает этот процесс, который не может начаться и закончиться за один день, а часто и за один год.

 

Что происходит в промежутке, в переходный период? В этот период необходимо управлять страной, поддерживать порядок. На переходный период начинает действовать система чрезвычайных мер. Большинство может считать их легитимными, но для легальности важны системность и соблюдение процедур, характерных для стабильного государственного порядка. Для соблюдения процедуры необходимо кроме прочего сформировать новую законодательную власть, новую судебную власть – это уже будет означать конец переходного периода. Если проводить референдумы, опять-таки возникает вопрос: кто будет удостоверять их соответствие процедурным правилам и каким правилам?

Старая легальность полностью дискредитирована, решения вводятся в действие политической волей, потому что в переходный период важнейшую роль играет время – дни, а иногда часы. Именно поэтому в переходный период революции всегда опираются на мандат доверия, полученный от народа через явку на улицах и площадях – это максимально возможная степень легальности и демократичности. Недовольные неизбежно будут называть такой народ толпой.

Система чрезвычайных мер может диктоваться либо борьбой революции с контрреволюцией, либо вырабатываться в условиях диалога политических сил, когда старый режим еще формально у власти. Но это не взаимопонимание и сотрудничество в стиле «давайте жить дружно», «любите и любимы будете», а «кто старое помянет, тому глаз вон». Революция происходит как раз тогда, когда это исключено. В условиях революции - это диалог в интересах родины, государства между теми, кто еще во власти, но должен ее организованно сдать и теми, кто приходит во власть и должен ее организованно принять (Примерно такой, какой предлагал Никол Пашинян Сержу Саргсяну).  

Что происходило в Чехословакии в ходе "бархатной революции"? По соглашению между политическими силами – новым руководством Компартии и оппозицией за «Круглым столом» без всяких консультаций с народом были решены вопросы переходного периода: по поводу состава парламента, поста президента, назначения досрочных выборов. В частности, в рамках политики национального согласия в коммунистический парламент без всяких выборов партиями было "кооптировано" 150 новых депутатов взамен отзываемых.
Интересно, что из 350 старых депутатов парламента до «кооптации» ни один не стал после революции заметной фигурой в политической или общественной жизни. Из 150 новых, кооптированных вышли впоследствии два Президента, министры, судьи Конституционного суда и проч.  

В Польше тоже, как и в Чехословакии все решалось на закрытых переговорах. Здесь тоже ни о какой легальности нельзя было говорить: два десятка человек без всяких референдумов и народных голосований договорились за Круглым столом полностью изменить систему: ввести пост президента, на шесть лет зарезервировав его за Ярузельским, учредить верхнюю палату - Сенат, дать возможность народу выбрать свободно 35 процентов депутатов Сейма, зарезервировав 65 процентов за ПОРП и ее марионеточными «союзниками». В результате выборов все эти 35 процентов депутатских мест в Сейме получила «Солидарность», она же получила 99 мест из 100 в Сенате. Обстановка быстро менялась в пользу новых сил, марионеточные партии в Сейме вышли из подчинения ПОРП. В итоге договоренности Круглого стола долго не продержались. Ярузельский не пробыл на своем посту и года: он сам в сентябре 1990 года направил спикеру сейма проект конституционного закона о всеобщих выборах Президента, которые были проведены в том же году.

Итак, в Польше, где конституционность и парламентаризм в том или ином виде фактически существовали с самого начала XVI века, мало кого обеспокоило, что радикальные изменения государственного строя вначале принимаются за кулисами, а потом и эти договоренности не соблюдаются. Ни в стране, ни в мире это ни у кого не вызвало вопросов.

Показательно, что именно Чеслав Кищак, глава польского МВД во время чрезвычайного положения – человек, на которого возлагали вину за репрессии, выдвинул предложение о проведении Круглого стола с представителями оппозиции и возглавил на них представителей власти. Затем на заседании Политбюро он стал одним из тех, кто угрожал отставкой, если курс на переговоры будет отвергнут. В рамках компромисса недолгое время сохранял свой пост в первом правительстве Солидарности. Что не помешало впоследствии, в преклонных годах привлекать его к суду в том числе вместе с Ярузельским и другими за незаконное введение военного положения.

Понимали ли Ярузельский, Кищак и другие – эти жесткие люди, которые два с половиной года руководили страной в условиях военного положения и, по мнению многих, предотвратили ввод советских войск – что  договоренности с оппозицией будут действовать только очень короткий период, что затем власть полностью перейдет в руки их противников, и никакие сегодняшние уступки не гарантируют навсегда отпущение грехов? Во всяком случае, наверняка, не исключали. Но они были патриотами на деле, не на словах. Они понимали, что Польша сделала свой выбор, и видели свою задачу не в том, чтобы удержать власть или, наоборот, бежать из страны, а в том, чтобы обеспечить мирный, организованный характер перехода власти.    

 

«Правящий класс» в Армении в подметки не годится коммунистическим партиям Восточной Европы образца конца 80-х годов. Это вообще не политическая, не государственная сила, это властная корпорация по извлечению и распределению коррупционных доходов, а также поддержанию минимально необходимого для этого дела уровня административного управления. Во имя своих бонусов и дивидендов они будут сопротивляться, используя любую передышку. И это естественно. Перед многими из них не просто неизбежная перспектива потерять все привилегии, вылететь из политики. Но перспектива быть осужденными по уголовным делам, которые никак не получится представить «политическим преследованием». Для них воля народа Армении не последняя инстанция, они всегда найдут повод придраться к процедурным вопросам выражения этой воли. И при этом с самого начала открыто озвучивают запрос на внешнее вмешательство: представить Революцию Москве как «оранжевую», а Брюсселю, как покушение на демократию.

 

Казалось бы, в Армении размежевание со «старым режимом» должно было стать гораздо более непримиримым, чем в свое время в Восточной Европе. Но с самого начала революции «любви и согласия» возникло противоречие между использованием термина «революция» и главным мессиджем о нарушении законов при «старом режиме» и необходимости их соблюдать. Соблюдение законов – это программа наведения порядка, это совершенно не революционная программа. Революционная программа говорит о порочности самой системы законов и необходимости ее коренного изменения. Именно это противоречие дало в Армении прочную позицию всем институтам «старого режима» и всем отдельным его представителями. «Это мы соблюдаем законы, а вы, революционеры, как раз нарушаете» - «Но вы же нарушили там-то и тогда-то» - «А вы докажите» - «У нас есть доказательства» - «Пусть их признает суд» - «Но вы поставили там своих людей» - «Вам просто не нравятся решений судей, вы хотите нарушить закон, покушаясь на независимость суда. Вам не нравится состав парламента, вы хотите заставить его самораспуститься в нарушение закона. Так кто нарушает закон, мы или вы?»

Всего этого можно было бы избежать, если бы революция с самого начала соответствовала понятию революции – то есть с самого начала поставила бы во главу угла отрицание прежней легальности. Однако тут Революция-2018 попала в ловушку, в которую очень легко угодить, когда противник создал себе фейковую оболочку, когда «правящая корпорация», грабившая страну и разваливавшая государство делала это под прикрытием политико-правовой фикции. В СССР и странах Восточной Европы тоже много было фиктивным, имитационным. Но в главных своих положениях те Конституции были, если так можно выразиться, более честными. Они имели открыто идеологический характер, открыто провозглашали руководящую роль одной партии и т.д. Поэтому, как только зашла речь о демократизации, необходимость новых Конституций выглядела очевидной. А смена Основного закона уже тянула за собой смену других законов, смену институтов власти.

В Армении ситуация сложилась иная – формально вполне демократичная Конституция начала нарушаться почти сразу после принятия в 1995 году и со временем превратилась вместе с институтами государства просто в фальшивую  вывеску над процессом разрушения государственности. Даже изменения, принятые под Сержа Саргсяна, вполне демократичны, к ним не так просто подкопаться. Тогда на каком основании утверждать необходимость Революции и новой легальности?

Это тонкий момент и при сугубо рациональном подходе разрешить вопрос очень непросто. Тут можно предложить метафору, которую я однажды использовал. Красивое и дорогое платье невесты сдается напрокат. Все нормально, пока оно используется в церемониях бракосочетания. Но если его берут напрокат в публичный дом, как атрибут тамошних увеселений, оно уже не годится для невесты, его уже не отстираешь, хотя формально пятен на нем нет. То же самое с конституционным порядком: если «корпорация власти» так долго и успешно использовала его для своих прихотей, он уже не может представлять для себя высшую ценность для гражданина, не может быть объектом почитания, он непоправимо осквернен. И с этого тезиса надо начинать Революцию.  

При этом нет нужды в тотальном переписывании всех законов, начиная от Уголовного кодекса, в коренной ревизии содержания. Важен принципиальный акт размежевания с прошлым – нужен новый неопороченный, непрофанированный Основной закон и соответственно новые, непрофанированные институты государства.

Самые осторожные из реформаторов действительно могут задаваться вопросом: что если сдать платье в самую лучшую химчистку, а потом переделать фасон, что если провести в «публичном доме» хороший ремонт и превратить его в «дворец бракосочетаний», а персонал, с учетом многолетнего практического опыта «любви», привлечь на первое время на работу в качестве сотрудниц? Но революционеры тем и отличаются от осторожных реформистов и «наводителей порядка», что предлагают более срочное и радикальное решение "недуга", выступают с более принципиальных позиций.   

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: