aRTICLES

РЕВОЛЮЦИЯ-2018. "ИДЕОЛОГИЯ" ОППОНЕНТОВ

 

 

 

Вначале короткое предисловие. События 2018 года революционны пока еще только по названию. Де-факто это призыв к соблюдению законности и порядка, это пока на порядок менее революционные изменения в системе, чем в других известных нам событиях, принимавших самоназвание революции. Парадокс в том, что сопротивление таким переменам может быть даже выше, чем радикально-революционным. С одной стороны, разветвленное сообщество выгодополучателей при старом режиме уже многое потеряло, а может в ближайшей перспективе потерять гораздо больше. С другой стороны, установка нового правительства на соблюдение прежних законов лишена обратной силы в самых важных случаях – нет расследования обстоятельств формирования законодательной и судебной властей. В новых условиях парламент и суды повторно легализованы. Соответственно, сообщество прежних выгодополучателей сохраняет множество рычагов для сопротивления. И политическую формулу переходного периода можно на данный момент выразить так: революция еще толком не началась, а контрреволюция имеет все возможности действовать.

 

Впрочем, успехи деполитизации, которую давно пытались проводить в Армении «сверху», по иронии судьбы сыграли против старого режима. «Организм» этой корпорации был изначально выстроен вокруг пищеварительного тракта. По мере сохранения монополии на власть, мозг и система мышц еще больше атрофировались. Сегодня эти люди просто не в состоянии вести политическую борьбу, не в состоянии перегруппироваться, выдвинуть каких-то новых лидеров, использовать те большие возможности, которые им оставлены. В самом лучшем случаи они могут быть «спойлерами» - так в боксе называют спортсменов, которые «портят» бой сопернику: постоянно клинчуют, виснут, толкают, зажимают руку, при первой возможности стараются незаметно провести запрещенный прием.

 

Особенно это касается крайнего дефицита идей, с которыми хотят противостоять возможной революции. И все же в кашеобразной массе многоголосого словесного «спойлерства» можно при желании различить некоторые идеи. Не так уж важно, какой процент оппонентов революции в публичном пространстве делает это искренне, по зову сердца. Может быть, совсем ничтожный. Гораздо важнее отделить идейные соображения из массы того, что я называю «плевками в чай», то есть от использования всех средств для моральной, профессиональной и проч. дискредитации новых лиц, методов и проч., от смехотворного облачения сторонников старой власти в либеральную шкуру «защитников прав и свобод». Действительно идейными соображениями правильно будет считать те, которые мелькали и раньше, при прежней власти для блокировки недовольства, протестов и проч. Иногда они исходили от тех, кто хорошо знал цену прежней власти, но считал ее меньшим злом, чем глубокие перемены и вовлечение широких масс в политику.

 

В основе этого образа мысли лежат тесно взаимосвязанные антидемократичность и элитаризм. Когда протесты были слабы, такие контр-идеи тоже слабо улавливались, когда протесты нарастали – звучали погромче. И особенно явно выходят на поверхность сейчас, когда власть частично потеряна.

Пока народ не участвует в политической жизни, он буквально обожествляется, ему воскуряют фимиам, прославляют его тысячелетние величие и отвагу. При первых признаках коллективной воли против власти оказывается, что и сто тысяч человек – жителей не только столицы, но разных районов страны – это толпа.

Иногда при этом вспоминают тему «молчаливого большинства» - это такой «подлинный» народ, который трудится не покладая сил, у которого «нет времени митинговать», который «за стабильность». Идеальный народ, потому что молчит и обеспечивает ресурс. Если эта тема звучит явно неубедительно, если народ слишком очевидно выражает свое настроение, нас начинают уверять, что вообще-то большинство гораздо чаще ошибается, чем бывает право. Выразившее свою волю к переменам большинство вдруг резко оказывается совсем не тем великим Народом – перед нами либо «темная» неуправляемая сила, либо объект манипуляций разного рода авантюристов. Тут и результаты референдума не станут решающим доводом.

 

 

В сословном мире антидемократичность и элитаризм считались вещами само собой разумеющимися. И только тогда, когда в XVIII веке их местами опрокинула революция, они были сформулированы концептуально известными представителями европейской консервативной мысли: Эдмундом Бёрком, Жозефом де Местром и др. Философская основа изначального европейского консерватизма - глубокий пессимизм по отношению к природе человека и истории человечества. В политику это проецируется как необходимость «божественного помазания» верховной власти, опирающейся на наследственную знать - единственный способ гарантировать благо и стабильность.

Легко заметить, что политический консерватизм с определенными различиями в содержании расцвел в таких странах, как Британия, Франция, Россия, Австрийская империя, Пруссия. То есть там, где было построено сильное государство, держава, которое уже успело к тому времени обрасти множеством традиций – политических, военных, юридических, культурных.

 

Много ли мы слышим, к примеру, об итальянском консерватизме в XIX веке? Нет, потому что на повестке дня вначале стояла революционная задача объединения Италии, а потом не менее революционная задача построения и укрепления новосозданного итальянского государства. Что мы знаем о консерватизме на Балканском полуострове в эпоху османского владычества? Греческий консерватизм хорошо знаком историкам. Его знаменем была лояльность султану, как защитнику истинно-православной веры от Запада, тот самый принцип, который был сформулирован еще в канун падения Византии: «Лучше султанская чалма, чем папская тиара». Именно эту «патриотическую» альтернативу и такой выбор проповедовало греческое консервативное духовенство, поставленное Портой во главе огромного «рум миллет»-а. И греческий случай достаточно типичный: лояльность метрополии, как правило, вводили в число самых важных для народа традиций. Напротив, все движения за национальное освобождение в Греции, на Балканах и вообще везде в мире были не консервативными, а революционными и демократическими и сами подчеркивали эту свою природу. Во-первых, потому что самое понятие о политической нации разрушает все внутренние границы и всех уравнивает. Во-вторых, потому что живой традицией было подчинение чужакам и собственным коллаборационистам, а к прерванным много веков назад и уже смутно проступавшим славным традициям (если они вообще существовали) можно было обратиться только риторически, для поднятия духа. В третьих, потому что провозглашение и построение государства там, где его не было никогда или уже очень давно – задача сама по себе крайне революционная, возможно, даже более революционная, чем при социальной революции.

 

 

 

Теперь обратимся к английскому консерватору Эдмунду Бёрку, посмотрим, что он считает нужным охранять, не допустив в Англии подобия Французской революции с ее демократизмом и ее гильотиной. К примеру, он обращается к «праву самим создавать правительство»:

 

 

 

«Если Вы хотите понять дух английской конституции и государственное устройство страны, которые сохранились до настоящего времени, Вам необходимо проследить, как они проявлялись в нашей истории, парламентских актах и документах, а не искать ответ в проповедях и послеобеденных тостах Революционного общества. Тогда Вы поймете, что сохранившиеся неоспоримые законы и свободы способны защитить нас от этого "права", которое мало соответствует нашему характеру и невыносимо для любой власти.

 

Самой мысли о создании нового правительства достаточно для того, чтобы вызвать у нас ужас и отвращение. В период Революции (речь об английской Революции 1688-1689 гг. – Прим. К.А.) мы хотели и осуществили наше желание сохранить все, чем мы обладаем как наследством наших предков. Опираясь на это наследство, мы приняли все меры предосторожности, чтобы не привить растению какой-нибудь черенок, чуждый его природе. Все сделанные до сих пор преобразования производились на основе предыдущего опыта; и я надеюсь, даже уверен, что все, что будет сделано после нас, также будет строиться на предшествующих авторитетах и образцах.

 

Наши первые реформы заключены в Великой хартии (Magna Carta 1215 года о защите прав свободных сословий. – Прим. К.А.). Сэр Эдуард Кок, этот великий оракул нашего законодательства, и его последователи установили родословную наших свобод. Они доказывали, что древняя Великая хартия короля Иоанна была связана с другой позитивной Хартией - Генриха I (хартия вольностей, подписанная при коронации Генриха I в 1100 году – Прим. К.А.), и обе они подтверждали "права человека" ничуть не хуже, чем это делают с наших кафедр и ваших трибун словоохотливые ораторы вроде д-ра Прайса или аббата Сиейса. Но вопреки заключенной в этих документах практической мудрости, которая теснит их научные теории, они противопоставляют наследственному праву, которое дорого всякому человеку и гражданину, свое спекулятивное, пропитанное сутяжническим духом право. Но во всех законах, предназначенных для защиты наших свобод, в том числе и в Декларации прав (акт, принятый парламентом после революции 1688-1689 гг, важная часть теперешней «неформальной» британской конституции. – Прим. К.А.) ни единым словом не упоминается право "самим создавать правительство".

 

Вы видите, что, начиная с Великой хартии до Декларации прав наша конституция следовала четкой тенденции отстаивания свобод, которые являются нашим наследством, полученным от праотцов и переданных потомкам как достояние народа, и без каких-либо ссылок на другие более общие приобретенные права. Так, наша конституция сохранила наследственную династию, наследственное пэрство. У нас есть палата общин и народ, унаследовавший свои привилегии и свободы от долгой линии предков.

 

Такое политическое устройство представляется мне плодом глубоких размышлений или скорее счастливым результатом следования мудрым законам природы. Дух новшеств присущ характерам эгоистическим, с ограниченными взглядами. Английский народ прекрасно понимает, что идея наследования обеспечивает верный принцип сохранения и передачи и не исключает принципа усовершенствования, оставляя свободным путь приобретения и сохраняя все ценное, что приобретается. Преимущества, которые получает государство, следуя этим правилам, оказываются схваченными цепко и навсегда. В соответствии с конституцией, выработанной по подобию законов природы, мы получаем, поддерживаем и передаем наше правительство и привилегии точно так же, как получаем и передаем нашу жизнь и имущество. Политические институты, блага фортуны, дары Провидения переданы потомству, нам и для нас, в том же порядке и в той же последовательности. Наша политическая система оказывается в точном соответствии с мировым порядком (…) Принимая престолонаследие, мы основываем правление на кровных связях, а законы страны увязываем с семейными узами и привязанностями, храня в памяти с любовью и милосердием наше государство, домашние очаги, могилы предков и алтари. Рассматривая наши свободы в свете идеи наследования, мы получаем немалые преимущества. Дух свободы, часто провоцирующий беспорядки и эксцессы, действуя как бы в присутствии канонизированных предков, умеряется благодаря глубокому уважению и благоговению. Идея свободы, полученная людьми вместе с врожденным чувством достоинства, защищает поколения от неизбежной наглости выскочек. Вот почему наша свобода - это благородная свобода. Она значительна и величественна. У нее есть родословная, своя портретная галерея предков, ей принадлежат надписи на монументах, документы, свидетельства, титулы и права. Наше почитание гражданских институтов зиждется на той же основе естественного почитания индивидуума. Все ваши софисты не могут предложить ничего лучшего для сохранения всеобщей гармонии, которая в природе и обществе возникает через взаимную борьбу противоположных сил. Вы считаете эти противоположные конфликтующие интересы недостатком вашего прежнего и сегодняшнего политического устройства, в то время как они являются спасительным препятствием для всех поспешных решений. Тщательное обдумывание выбора оказывается не только возможным, но и необходимым; происходит полное изменение предмета компромисса, что, естественно, порождает умеренность; эта умеренность защищает от воспаленного зла, жестокости, непродуманности, неумелого реформаторства и делает неосуществимыми все усилия деспотической власти. Разнообразие интересов и позиций в данном случае полезно, ибо общая свобода тем лучше защищена, чем больше различных точек зрения. Пока монархия своим весом скрепляет все разрозненные части, им не грозит искажение, распад, сдвиг с предназначенных мест».

 

 

 

Фактически Бёрк говорит о том, что англичане гораздо раньше французов получили при монархии необходимый уровень свобод, и он является оптимально необходимым, у англичан уже состоялась своя, так называемая, «Славная революция» 1688-1689 гг., и, спустя сто лет, в новой нет никакой необходимости, тем более, в такой, как французская. Конечно, он умалчивает о том, что все уступки свобод были даны властью в результате конфликта и борьбы интересов, умалчивает о многочисленных эпизодах кровавой борьбы за престол, о гражданской войне 1642-1649 гг, отрубленной голове Карла I и много о чем другом. О тех пройденных через борьбу и насилие ступенях, которые дали ему возможность в 1790 году формулировать такие возвышенные мысли.

 

 

Естественно, одну из главных причин всех революционных зол Берк видит в преобладании «третьего сословия» в Национальном собрании Франции: «Когда высшая государственная власть оказывается в руках политического органа, составленного так, как мы видели, то последствия неизбежны. Практически высшая власть становится принадлежностью людей, не привыкших к самоуважению, не рискующих никакой завоеванной репутацией, и не приходится надеяться, что они скромно и терпеливо распорядятся ею. Можно ли ожидать, что эти люди, по вдохновению толпы оказавшиеся вознесенными из самого низкого состояния к вершинам власти, не окажутся отравленными своим удивительным возвышением?»

 

 

 

Цитат можно привести сколько угодно, это только один из примеров того, что собственно защищает консерватизм в своем оригинальном проявлении. Он защищает привычные, хорошо себя зарекомендовавшие устои державы в эпоху, когда скорость перемен была на порядок меньше теперешней. Речь о могущественном государстве с непрерывной и неоспоримой многовековой суверенностью, о несущих конструкциях такой державы. Под «канонизированными предками» Бёрк понимает непрерывную цепь великих государственных мужей – правителей и законодателей. И за его словами стоит одна из конфликтующих правд своего времени и своего места, они не беспочвенны.

 

 

 

Что консервативный подход должен защищать в Армении - растление и разграбление государства, превращение в фальшивую вывеску всех его институций, давнюю готовность властей к сдаче территорий, в том числе под девизом «Агдам – не наша родина»? Традиции советского армянского патриотизма? Может быть, сегодня актуально фидаинство? Или, наоборот, лояльность султанскому владычеству? Или нам хорошо известны некие особенности внутриполитического устройства Анийского царства и они еще актуальны после разрыва в тысячу лет? Политические традиции, совмещающие мощь национального государства и уважение к личности еще только надо создать, причем, скорее, с минуса, чем с нуля. Но уж явно они не на том уровне, который позволил бы с консервативных, охранительных позиций осуждать революционный подход и площадь.

 

В государственно-политическом смысле Армения находится пока еще в том состоянии, в каком находились народы Балканского полуострова в XIX веке, то есть на революционном этапе построения национальной государственности. Жизнь в СССР за исключением считанных последних лет не оставляла никакой возможности для воспитания у людей культуры политической или гражданской активности. В силу особенностей стремительного распада СССР в Армении и других постсоветских странах не было длительного этапа национально-освободительного движения, важнейшая для судьбы нации борьба за Арцах в политическом плане не могла его заменить. Пришлось питаться идеями и традициями трех десятилетий освободительного движения конца XIX – начала XX веков под руководством армянских революционных партий. Это помогло разжечь огонь фидаинства, но не могло дать национальных государственных кадров, закаленных в долгой политической борьбе за свободу.

 

При крайнем дефиците современных политических, государственных традиций, то есть какой-либо почвы для политического консерватизма, армян пытаются деполитизировать, закидав сентенциями морально-консервативного толка. В рамках «этнографического» консерватизма призывают защитить от современного мира наши бытовые, патриархальные, якобы хорошо сохранившиеся и  совершенно «аутентичные» традиции. Всякая гражданская активность - демонстрации, митинги и, особенно, революции - этому только мешает, открывая двери «моральному растлению».

 

Это мешанина из криво и косо понятых, опошленных и деполитизированных идей консерватизма стала просто карикатурой на него. В то время, как у того же Бёрка можно найти актуальные для нашего случая фразы. Например: «Идея свободы, полученная людьми вместе с врожденным чувством достоинства, защищает поколения от неизбежной наглости выскочек». О «неизбежной наглости» людей во власти в «третьей республике» можно говорить долго, начиная с 90-х. Действительность показала отсутствие упомянутого Бёрком иммунитета почти на всем постсоветском пространстве и не только здесь. В условиях фактической войны с Азербайджаном особенно важно этот общенациональный иммунитет, наконец, сформировать, тем более, что у части молодежи он уже формируется. И другая фраза Бёрка: «Наше почитание гражданских институтов зиждется на той же основе естественного почитания индивидуума». В армянском случае тоже совершенно очевидна шаткость этой важнейшей первоосновы. Когда могло сформироваться «почитание индивидуума», о котором говорит Бёрк в Британии 1790 года, пусть даже он по теперешним меркам сильно приукрашивает ситуацию? Под властью султана, шаха, царя? Под постоянной угрозой грабежей и насилий соседей-кочевников? За два с половиной года Первой республики? При Советах?

Риторические вопросы. У нас была своя история и нельзя от этого абстрагироваться. Именно поэтому перед нацией пока еще стоят революционные задачи государственного строительства.

 

 

 

В том внятном, что можно выловить из голосов, оппонирующих нынешней власти и всегда оппонировавших участию народа во внутриполитической жизни, есть и элементы другого, более позднего европейского консерватизма «крови и почвы» образца 20-40-х годов XX века. Эти новые радикально правые идеологии стали тогда ответом на усиление левых: социалистов и коммунистов. Неактуальных божественных помазанников и наследственную аристократию заменил в качестве оплота порядка культ рядовых и нерядовых героев войны - им отдавалось безусловное предпочтение перед гражданскими политиками: генерал и генералиссимус Франко, маршал Антонеску, адмирал Хорти и т.д. К примеру, коллаборационистский режим во Франции возглавлял маршал Петэн, один из главных героев-военачальников Первой мировой войны, победитель при Вердене. Как раньше иерархическое устройство власти уподоблялось устройству Церкви, так теперь оно призвано было копировать устройство армии. Опять-таки здесь не место подробно обсуждать эту антидемократическую элитаристскую идеологию. Важно, что попытки выстроить общество по армейскому образцу в смысле управления, дисциплины и единообразия везде провалились или в результате военного краха или в мирное время. Провалились даже тогда когда во главе стояли фанатично убежденные личности, что уж говорить о карикатурных попытках актуализировать отдельные из этих принципов при клептократии. 

 

Если цитаты упомянутых исторических персонажей привести без указания авторства, под большинством из них идейные противники перемен в Армении с радостью бы подписались. Чего стоит только замена при Петэне революционного государственного девиза Франции «Свобода, Равенство, Братство» на триаду «Труд, Семья, Родина». Никакие коллаборационисты, конечно, не в состоянии опорочить своей демагогией последние три великих слова. Важно, что вишисты противопоставили их свободе, равенству и братству французской нации, что режим Петэна противопоставил свою «патриотическую» идеологию идеям 1789 года. Примерно так же противники весны 2018 года и возможной революции хотели бы представить свободу и гражданское достоинство как угрозу семье, государству и нации. И все это под аккомпанемент унылых страшилок, которые на моей памяти не раз сменяли друг друга: глобализация, мировая турбулентность, управляемый хаос, средний пол – теперь вот круг замкнулся и снова вернулись к первоистокам, к Соросу. Если бы армянское государство имело такой невероятный запас прочности, что правление РПА и прочих выгодополучателей могло бы продолжаться триста лет, эти голоса триста лет находили бы в мире и регионе обстоятельства, которые не позволяют «раскачивать лодку».

 

 

Возвращаясь к разного толка коллаборационистам, важно отметить, что их речи всегда звучали ультрапатриотично, прославляли воинский дух. Анализируя идеологию вишизма, директор парижского Института истории современности Анри Руссо указывает на заимствованные у предвоенных крайне правых объединений, особенно у лиги «Огненных крестов» полковника де Ля Рока, лозунги возрождения «старинного боевого духа» и одновременно осуждение  индивидуализма, «который лишает человека корней, связывающих его с предками».

 

 

«Мысли о «долге», «жертвенности», «повиновении начальству», обязательной для всех готовности «служить», неприятии каких бы то ни было разногласий внутри страны, т.е. политических партий, вновь и вновь повторялись в речах Петена как до, так и во время оккупации. Убеждение в необходимости сильной исполнительной власти, требование «любви к Государству» для его служителей…»

 

 

Опять-таки темы корней, воинского духа, долга, подвига и жертвенности не дано опорочить никому. Важно, чему они противопоставляются и с чем связываются. Сплоченность нации перед лицом вызовов – какие тут могут быть возражения? Но к ней призывали и самые одиозные вожди в истории, и коллаборационисты, и выгодополучатели разного толка. Конечно, в политике надо судить по делам. Но уже на уровне идей важным симптомом является связка с «повиновением начальству», с утверждением коллективности за счет индивидуальности, за счет отдельной личности. Тогда как еще со времен античности известно, что эффективная сплоченность - это сплоченность именно личностей, свободных граждан с чувством собственного достоинства, которое приобретается в первую очередь в результате гражданской активности.

Другая важная связка – антидемократичность, стремление к внутренней деполитизации общества. Анри Руссо пишет о вишистах: «Для них была характерна враждебность принципу политического представительства, а следовательно, по определению, и всякой парламентской демократии. (…) Цель состояла в том, чтобы «деполитизировать» французское общество, положить конец «культуре противоречий», из которой происходили все несчастья, начиная с поражения в войне». Деполитизировать общество удобнее всего с упором на бытовую мораль, перемещая фокус на необходимость борьбы с проявлениями «чуждой» аморальности и беззастенчиво раздувая ее угрозы. Естественно, вишисты тоже выдвигали на первый план лозунг «морального и духовного обновления», не смущаясь тем, что призывают к нему одновременно с установкой на сотрудничество с оккупантами. Это морализаторство помогало задвинуть на второй план гражданскую доблесть – все политические вопросы передавались в исключительное ведение главы режима и его соратников. Вообще тревога по поводу упадка нравственности в народе и забота о ее возрождении - яркая примета и кровавых диктатур, и коллаборационистов всех мастей, и мелких клептократий. Людям внушалось, что свой выбор между добром и злом они делают в частной жизни – в доме, в семье, в постели, в том, как одеваться, какую музыку слушать. В обществе у них выбора нет – только при надобности исполнять по свистку команды.

 

Проблема в том, что некоторые даже искренне патриотичные люди панацеей в условиях становления независимости видят авторитарный режим, не вникая при этом в важные подробности. Они видят на одной стороне – автократию, иерархию, дисциплину, сведение к нулю роли партий и народ, как послушный монолит. На другой стороне они видят демократию, равенство, различные права и свободы, партийные распри, внутренние конфликты и расколы в народе. Даже если бы такой взгляд был правильным в теории, нужно надеть какие-то особые очки, чтобы связывать надежды на вождя с «первыми лицами», которые правят, опираясь на корпорацию выгодополучателей,  в качестве ее главарей, которые ослабляют и извращают все несущие конструкции национального государства.

Но указанная выше система противопоставлений давно уже в целом неверна в силу своей умозрительности и абстрактности. В современную эпоху авторитетный сильный лидер во главе государства, даже облеченный чрезвычайными полномочиями, вовсе не должен противопоставлять демократизму, равенству, индивидуальным и коллективным правам иерархию и подчинение приказам. Сильный лидер как раз-таки опирается на граждан, а не на корпорацию «своих», он проводит при строгом соблюдении правил референдумы и плебисциты, он поощряет участие через разного рода «низовые» движения и организации, не боится критики, конфликта идей. И, главное, понимает следующее:  

Государственность предполагает сложную систему с огромным множеством функций и некоторые из них действительно требуют жестко иерархичных командных структур, например, военных, разведывательных. Но давно уже историей доказана полная бесперспективность попыток построить таким образом все общество. Правильное устройство общества дает гарантию раскрытия индивидуальных и коллективных инициатив, прививает культуру таких инициатив. При полном отсутствии такой культуры большие массы народа действительно могут вести себя, как толпа, первым признаком которой является агрессивность настроя и действий. Но еще нигде культура гражданственности, культура инициативности не воспитывалась в приказном порядке или через лекции, душевные проповеди, теоретическое изучение чужого опыта, морализаторство и уж тем более через равнодушие к творящемуся беззаконию. Такая культура воспитывается прежде всего через практический опыт, в том числе через отдельные ошибки – ровно так же, как воспитывается отдельный человек. Одна из главных задач власти – поощрять такой опыт, поддерживать самые разные инициативы «снизу». В том числе через законы, нормы, справедливые и беспристрастные суды.  

 

 

Если кто-то считает сотню тысяч людей на площади Республики все еще толпой, а не народом, не гражданами, значит, он должен требовать гораздо более срочных и радикально-революционных перемен «сверху», чем осуществляет сегодняшняя власть.

 

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: