aRTICLES

РЕВОЛЮЦИЯ-2018. ПОЛИТИКА КАК АГОН

 

В древнегреческом языке есть слово «агон». Оно меньше известно нам, чем его производные: антагонизм, агония, протагонист (главное действующее лицо).

Слово «агон» обозначало в Древней Греции самые разные формы соперничества, борьбы, противостояния, конфликта – в спортивных состязаниях, на сцене между двумя действующими лицами трагедии, даже борьбу двух разных сил в душе человека. Речь о конфликте, который занимает промежуточное место между войной («полемос») и миром.

Если посмотреть вокруг, все сферы человеческой жизни – это сферы непрекращающегося агона: экономика и культура, спорт и развитие технологий. Последствия сведения к минимуму или устранения соперничества в экономике или, допустим, в искусстве хорошо известны. Плановая экономика или «единственно верные» правила для искусства могут лишь на короткое время дать результат, но совершенно обречены в любой перспективе. Политика есть по определению поле соперничества, агона, временами переходящего в открытую войну, но никогда не прекращающегося, потому что конфликт – сама сущность политики. Не только непримиримый конфликт с абсолютным врагом, как утверждал в свое время Карл Шмитт, но и между силами со сходными целями.

 

В политической теории существует агонизм, как направление мысли, по разным причинам далекое от мейнстрима. В прежние времена агонистическая природа политики всем была очевидна, не имело особого смысла доказывать, что дважды два четыре. Это специфическое направление мысли возникло тогда, когда в политической теории и отчасти на практике восторжествовали безусловный приоритет взаимоприемлемого консенсуса, стремление к бесконфликтности, желание свести политику к парламентским дискуссиям по техническим вопросам благоустройства жизни. Иначе говоря, желание в максимально возможной мере свести политику к тому, что может быть математически формализовано в качестве игры с ненулевой суммой, где в случае правильной кооперации в выигрыше остаются все участники.

 

Безусловно, политики во все времена говорили о мире, дружбе и согласии. Мир, дружба, согласие – на наших политических условиях или преимущественно на наших. Тут сразу возникает вопрос: разве не может быть таких условий, которые на пользу всем? Конечно, если обратиться к теории игр, в политике действительно немало случаев разного рода «игр» с ненулевыми суммами. Суть в том, что в политике одна «большая» политическая «игра» состоит из множества средних, малых и микро-игр, ее правила представляют собой сложное сочетание правил этих подигр с учетом веса и значимости самой подигры. Причем игры всех уровней не одноразовые, некоторые повторяются очень часто, чуть ли не день за днем. Даже если в такой повторяющейся игре, очки получают все участники, правила ее все равно дают кому-то преимущество, кто-то раз за разом получает больший выигрыш, чем другие. Разрыв между участниками возрастает, и мы получаем на дистанции, условно говоря, сотни или тысячи игр чей-то очевидный перевес при том, что формально все пополнили свой запас очков. Такие правила не возникают случайно, они отражают предысторию, результаты прежних «игр», изначальное соотношение сил участников новой игры.

 

Наглядный пример: советские «мир и дружба народов». Эти народы в советское время сортировались: кто-то имел свою союзную республику, другие автономную, третьи – край или область и т.д. Любая иерархия идет в ущерб тем, кто на нижних уровнях, даже если они получают свою порцию очков. А если бы волей Центра уравняли в административно-территориальном смысле все народы? Это было бы фактической дискриминацией больших народов. А если бы административно-территориальное деление вообще не учитывало национальный признак? Центр бы фактически остался единственным игроком, не позволив другим даже формально занять место за «столом», где он и так монопольно определял правила. По ряду причин Центру это было невыгодно, некая «игра» по его правилам все же должна была иметь место.

На этом примере хорошо видно, что любая политическая «игра» содержит в себе неустранимый антагонизм. Хотя бы в силу изначального неравенства участников, в силу того, что ее правила обычно диктуются сильными. Так или иначе, игра либо усиливает изначальное неравенство между игроками, либо нивелирует его, она либо держит кого-то по-прежнему вне игры, либо вводит в игру - все это обязательно задевает чьи-то интересы.

 

Что реально в политическом отношении получили в СССР от своей «государственности» народы союзных республик, то есть народы «первой категории», какие плюсы? Они получили некую формальную государственность, которая когда-то при определенных условиях могла наполниться содержанием, что-то вроде культурной автономии в своих границах. Однако при разделе Союза наполнение содержанием происходило совершенно по-разному в Москве и других столицах постсоветских государств. РФ получила от СССР реальный государственный центр, где в годы советской власти действительно вырабатывалась и осуществлялась государственная политика во всем: в идеологии, культуре, науке и образовании, в международных отношениях, госбезопасности, военном строительстве и т.д. Где действительно воспитывались, обучались, ковались и, главное, на деле занимались государственной политикой соответствующие кадры. В остальных республиках самостоятельной политикой вообще не занимались, даже если сегодня нам хотят представить каких-то местных секретарей великими государственниками. В лучшем случае занимались администрированием, в том числе выпрашиванием у Центра финансирования каких-то проектов. Республиканские парторганизации  были простыми отделениями единой большевистской партии, связанной строжайшей дисциплиной. Перед ними стояла задача проводить в жизнь решения Центра и чутко колебаться вместе с линией партии. Условный Арутинов во времена оттепели в общем и целом делал бы то же, что Заробян. И, наоборот, условный Заробян, во времена Арутинова не сильно бы отличался от последнего.

В Центре определялась пропорция: там решалось сколько «национального по форме» можно позволить в конкретной республике, где и сколько репрессировать, где и когда открыть Академию наук, где и когда построить крупный завод. При разделе СССР этот дисбаланс в практическом опыте государственного управления однозначно «сыграл» в пользу РФ и в ущерб остальным постсоветским государствам. В длительной перспективе политические условия советской «игры» оказались выгодными для России в смысле постсоветского государственного строительства. И так сложилось объективно, потому что СССР, разрушив Российскую империю, тем не менее, вылупился именно из нее. При ином советском балансе, при ином разделе властных полномочий между Центром и союзными республиками в СССР быстро возникли бы иные антагонизмы, скорей всего, гораздо более открытые и острые.

И дело не в том, что СССР был особым, обреченным в длительной перспективе государством «имперского типа», собравшим территории разных народов, где везде имело место деление на «коренных» и «некоренных», «титульных» и «нетитульных». Разного рода конфликты и агон нормально существуют в любой стране, они становятся угрожающими, когда условия «игры» загоняют их вглубь, когда есть жесткие ограничения на допуск к «игре» и монополия на установку ее правил.

 

Политика состоит из множества агонов разного рода. Граничащих с войной и вполне мирных, даже с соблюдением традиционных церемоний. Явных и подспудных. Чисто политических и формально неполитических (язык, религия, миграционные потоки, социальный статус, распределение благ и ресурсов на микроуровне), которые со временем будут конвертированы в политические «очки».

 

Развитие теории игр привело к пониманию того, что часто по  стратегическим соображениям игроку лучше заменить свои  действительные предпочтения другими. В этом случае он мог бы получить более сильную позицию для достижения своих действительных предпочтений. Иногда игроку выгоднее отступить от рациональной стратегии в пользу иррациональной. Если мы применим это к политике, важно, чтобы актор отступал от рациональности не импульсивно, а сознательно. Чтобы он сознавал, каковы его действительные предпочтения, не запутывался сам, вместо того, чтобы запутать других.

Стоило применить «тактическую хитрость», отступить от действительных предпочтений, создать второе армянское государство, как сразу же возникла «игра» с отрицательным результатом для обоих участников – РА и НКР. Такую игру сравнительно легко начать, но гораздо сложнее закончить при любом виде интеграции НКР. И не только потому, что факт наличия «игры» стал уже частью разных других внешних, неармянских «игр», но и в силу ряда сформировавшихся за это время внутриармянских обстоятельств.

 

В частном случае опасность навредить самому себе касается и выбора риторики. Когда произносят слова о любви и согласии, надо отдавать себе отчет, что даже в небольшой мононациональной стране, где есть чувство общей семьи, нет политической жизни без агона. В частности, если столько лет в стране существовали клиентско-патронажные отношения снизу доверху, значит, образовался многочисленный слой людей, которые потеряют с ликвидацией этих отношений много или очень много. Не обязательно только в материальном смысле, а хотя бы в том смысле, что они потеряют все блага привилегированного монопольного положения и окажутся в непривычных условиях конкуренции.

Мир и дружба, любовь и согласие, гармония и развитие – в политике это всегда метафорическая отсылка к условиям определенной игры, дающей выход внутренним антагонизмам или скрывающей их под благовидным предлогом.

Еще пример из советского времени. Какие политически важные опции удалось реализовать в союзных республиках? Например, появилась возможность постепенно национализировать большие космополитические города на своей территории. Таких городов на момент создания СССР было достаточно и положение дел там за семьдесят лет сильно изменилось. Дружба народов была с одной стороны политическим лозунгом Центра,  с другой стороны, в советское время, действительно, она часто имела место на уровне личностных отношений. Но кто выигрывал от этого в космополитических городах? Новые элиты титульной нации, которые под аккомпанемент лозунга постепенно прибирали к рукам все мало-мальски престижные должности, все «хлебные» места, связанные с «нетрудовыми доходами», оставляя нетитульному населению исключительно функции обслуги разного уровня: инженеров, учителей, автослесарей, парикмахеров и проч. Город рос, развивался, от этого выигрывали все жители, но совершенно в разной степени.

Агон идет открыто или подспудно, ни на день не останавливаясь, микроигры по определенным слабо формализованным правилам повторяются год за годом 365 раз в году. В результате изменяется соотношение коллективных статусов, изменение баланса приводит к демографическим переменам: одни утекают, другие притекают, начинает формироваться явное титульное большинство. Теперь зададимся вопросом: а возможно ли было решение, устраивающее все стороны? Соблюдать в кадровых вопросах «принцип интернационализма» в столице национальной республики? В своей столице и вообще на своей территории титульная нация должна была получить если не полноценный государственный центр, то хоть что-то: по крайней мере, такое вот привилегированное положение своих элит. Центр это учитывал и с самого начала поддерживал эту линию через политику «коренизации» для больших народов, через формирование преданных местных элит. В общем и целом все понимали, кто установил правила этой игры, поэтому представители нетитульных национальностей в таких городах даже не пытались как-то совместными усилиями защищать свои права, ссылаясь на лозунги партии и правительства – в советское время сама попытка заговорить самостоятельным голосом, даже интерпретировать единственный законный голос была тягчайшим преступлением.  

 

Однако игра редко бывает односторонней, какой она была в советское время, когда правилами допускался один непогрешимый голос и никто не мог себе позволить публично усомниться в «общенародной собственности» или в том, что «жить стало лучше, жить стало веселей». Сейчас исключить свободу слова неизмеримо сложней, особенно той власти, которая делает упор на демократизм. Один из популярных полемических приемов – придавать самым ярким метафорам оппонента буквальное значение, загоняя его в капкан собственных слов. Позвольте спросить: как эти действия согласуется с вашими словами о наступлении поры любви, разве любящие так поступают в отношении любимых, разве начинают какие-то расследования старых дел, разве называют любимых «черными силами»? Стоит вспомнить судьбу Временного правительства, только ленивый не тыкал им в лицо, что они пришли под лозунгами свободы, воли народа, но этим лозунгам не соответствуют. Какое они имеют право на малейшие репрессии против тех, кто открыто призывает к их свержению, занимается саботажем на фронте и в тылу? В конце концов, со ссылкой на слова о любви и согласии от правительства могут потребовать не дышать, чтобы не лишать оппонентов кислорода и одновременно станут упрекать в нерешительности, бездействии и слабости.

 

Все это не означает, что в идеале политик должен отказаться от лозунгов и метафор, говорить «честно», «как есть». Во-первых, само человеческое мышление, сам язык так устроены, что люди (возьмем хотя бы мужа и жену) постоянно оперируют словами, значение которых образует в норме сложные и существенно различающиеся для разных людей фреймы или, проще говоря, структуры. В том числе вроде бы очень конкретные слова, отсюда споры: машина «это» или не машина, квартира «это» или не квартира, обед «это» или не обед. Слова и фразы не только заново интерпретируются и переинтерпретируются в каждом отдельном акте речи. Часто подразумевавшийся смысл выясняется только постфактум, после действий, которые с большим или меньшим основанием истолковываются как реализация высказанного.

Во-вторых, в процессе речи человек в меньшей степени ставит себе задачу передать точную информацию, в большей степени – воздействовать, убедить играть по своим правилам. А уж в политике это особенно верно, ведь там стоит задача не просто убедить, но мобилизовать.    

И тут надо признать, что есть яркие, но потенциально опасные для говорящего метафоры. Они настоятельно требуют прояснения, авторской интерпретации. В противном случае закрепится интерпретация оппонентов.

В частности пояснения требуют разного рода «идиллические» метафоры, которые игнорируют неустранимость из политика агона – борьбы, конфликтов, конкуренции. При отсутствии авторской интерпретации противники оставят такой силе два варианта, либо политически разоружиться, либо быть убедительно обвиненной в фарисействе и демагогии.

 

Как могла бы власть сегодня интерпретировать собственные идиллические метафоры? К примеру, так:

Демократия (не говоря уже про реальную революцию) – это не конец агона, это не про то, что «давайте жить дружно», не про то, что все разом станут белыми и пушистыми, бархатными и шелковыми. Это как раз начало спасительного для здоровья страны и общества регулярного и постоянного внутреннего агона, открытого соперничества и конкуренции во всех сферах, в том числе, в политике. Под «любовью» нужно понимать любовь к народу, национальному государству, закону – и только. Такая любовь должна объединять всех, независимо от политических убеждений. Исходя из этого, в интересах государства важно поскорей закончить с формированием политического поля, создать ответственные политические партии вместе ущербных партий прежнего времени, когда политическое поле было свернуто клептократами. Договориться, опираясь на граждан, о рамочных правилах новых «игр», правилах агона, заранее зная, что они никогда не исключат антагонизма, не устранят противоречий, не обеспечат всем участникам «игр» ожидаемый выигрыш. Но эти рамочные правила должны способствовать тому, чтобы неизбежная внутренняя борьба максимально шла на пользу государству, гражданам, а не во вред. Чтобы огонь соперничества, который должен светить и греть, ничего не спалил.

 

В заключении стоило бы добавить, что через понятие метаигр математикам удалось перейти от теории игр к теории драмы, где участники рассматриваются уже не как игроки, а как герои с гораздо более широким набором опций. При этом ученые постарались формализовать эмоциональные, непросчитанные действия, различные уровни обещаний и угроз, уловки, недоверие, изменение ценностей по ходу игры и проч. Важно, что в теории драмы сами правила игры становятся предметом игры, темой конфликта, что во много раз лучше отражает политическую реальность. Таким образом, драма состоит в порождении новых и новых игр.

Математическая теория драмы применяется в том числе для конфронтационного анализа. При этом слабым местом такого анализа, выглядит упор на разрешение самой конфликтной ситуации. Почти не рассматривается вариант, когда целью одного из участников конфликта является устранение другого участника, не в смысле физического устранения, а в смысле вывода его из драмы, а это важный вид противоборства.

В целом главным недостатком всех математических моделей менеджмента конфликтов и конфронтаций является изолированный подход к отдельному конфликту без должного учета его предыстории и ожиданий на будущее его участников. Агон и война имеют свойство продолжаться – отступать в тень и снова выходить на поверхность в новых условиях. Именно с позиций стандартных теорий менеджмента конфликтов страны-посредники подходят к урегулированию ситуации вокруг Арцаха. Они намеренно пытаются представить «карабахский конфликт» отдельным изолированным «эпизодом», игнорировать предысторию, потому что она демонстрирует живучесть противостояния. Казалось бы, советская власть с ее методами должна была за столько лет закатать и, по сути, закатала его в асфальт, но все эти годы потенциал только накапливался. Отсюда то, что нейтральному наблюдателю, посреднику или ученому-теоретику кажется взаимовыгодным урегулированием, обе стороны такого рода противостояний сочтут своим поражением – они небезосновательно считают высокой вероятность возобновления конфликта в будущем.

 

Вот почему в случае агона для его участников так важно наличие общих ценностей, предпочтений, общих задач на будущее. Демократическое государство при всех недостатках демократии представляет собой удачный политический формат, где граждане имеют возможность маргинализовывать тех участников внутреннего агона, которые выходят за рамки писаного и неписаного свода общих правил и ценностей. Граждане обязаны требовать открытого во всех смыслах агона, в частности, требовать, чтобы политические силы не скрывали истинных причин разногласий, чтобы либерализм или консерватизм той или иной силы не представлял собой просто вывеску для маскировки корпоративного интереса, как, например, в карикатурном случае «нждеизма» РПА. Возможность существования таких карикатур подрывает саму государственность, деморализуя общество откровенной и неприкрытой профанацией идей, профанацией политического.     

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: