aRTICLES

ПАТРИОТИЗМ И КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ -1

 

часть третья. Начало см. журнал «АНИВ» №№ 47, 48

 

Изначальным стимулом для этих попыток размышлять о коллаборационизме и проблематизировать само явление стал парадокс: при внимательном рассмотрении коллаборационистами очень часто оказываются патриотичные люди. Пробуя понять, каким образом национально-патриотические убеждения совмещаются с коллаборационизмом, мы вышли на более общую проблему проекций в политику разного рода сверхценностей. Под этим словом в данном случае понимаются религиозно-метафизические, этические, эстетические идеи, установки, нормы и пр., которые считаются критически важными или продвигаются на место таковых в жизни отдельн­­ого человека, сообщества, общества в целом.

Две разных стороны жизни социума - поле обращения сверхценностей и поле политики - постоянно тяготеют друг к другу на основе сложного переплетения интересов и ценностей отдельных людей и сообществ. Из поля сверхценностей в политику идет запрос на силу, обеспечивающую их устойчивость, широкое обращение, гегемонию, а также на гарантии статуса «жречества», будь то шаманы или публичные интеллектуалы. В обратную сторону, от политики идет запрос на освящение силы и наделение ее большим смыслом, чем просто господство и контроль. Запрос на символический авторитет, на генерирование энергии солидарности, героизма и жертвенности.

В ходе удовлетворения взаимных запросов политическое не может периодически не «портить» сверхценности, уже в силу того, что сверхценности не предполагают использования в прагматических целях. Здесь мы, естественно, говорим не о «порче» метафизического как такового, а о девальвации и «порче» сверхценностей в том виде, в каком они функционируют в социуме.

В свою очередь проекции сверхценностей на политическое поле не могут периодически не «уводить» политического субъекта в иррациональном и разрушительном с точки зрения его интересов и целей направлении. Опять-таки в силу того, что используется вещь, не предназначенная для извлечения практической пользы.

В то же время нередко использование сверхценностей подкрепляло политические действия стратегию и, наоборот, такие действия содействовали укреплению и утверждению определенных ценностей в социуме или сообществе.  

Проекции в политику одних и тех же сверхценностей могли играть различную роль в зависимости от времени, места и субъекта. Быть причиной воинственного подъема - христианством освящался героизм Аварайра.

Превратиться в условиях слабости и подчинения в одно из важных условий сохранения народа и одновременно консервации самого состояния слабости и подчинения - в частности, посредством Константинопольского патриархата как османского имперского учреждения по управлению «ермени миллет»-ом.

Стать знаменем национальной борьбы - в 1903 году после решения российских властей об изъятии в свое управление имущества ААЦ за Церковь вступились армянские партии, социалистические по своей идеологии и успешно вытеснявшие духовенство с позиций внутринационального авторитета.

Оказаться на протяжении большей части XX века средством пассивного «армяносохранения» в спюрке и тем самым косвенно играть политическую роль, помогая обеспечить среду поддержки идей hАй Дата.

Ценности монархии много веков были важнейшим условием постепенного формирования Франции и французов, но в какой-то момент те же самые священные принципы легитимизма оказались для нации тормозом и получили название «Ancien Régime».

Коммунизм с его эгалитарной этикой и видением «светлого будущего», безусловно, сыграл решающую роль в выходе Китая на мировую арену в качестве великой державы, но потом ради национального интереса там пожертвовали идеологической чистотой…

 

Далее мы провели различие между сверхценностями разнообразной природы и насущными ценностями этнической нации, обозначающими ее жизненные интересы, в первую очередь организацию собственной власти на своей земле в виде национального не просто по гербу и флагу, но по политической сути государства. В данном случае «своя земля» означает территорию, воспринимаемую как привычная среда обитания и коллективное наследуемое достояние. «Своя власть» означает политическую власть, которая реально руководствуется в своих действиях принципом народа/нации, как источника суверенитета, воспринимается «своей» в смысле принадлежности к этнонациональному сообществу. Ее народ в силах экстренно сменить в случае надобности, поскольку аппарат власти не гипертрофирован за счет народа, поскольку она находится у народа «под рукой» и не обращается к сторонней поддержке внешних центров силы, способных помочь ей в борьбе против народа. Государство является национальным по сути, если оно работает в первую очередь над задачами вывода народа из состояния коллективного заложничества перед лицом политики сильных мира сего, обеспечения его безопасного будущего и условий для непрерывного развития.  

 

Национальный интерес и глобальная идеология

В связи с Моррасом, ярким представителем второй, антилиберальной волны французского национализма, Руткевич делает интересное замечание об идеологизированном мире 1930-х: «…Вторая мировая война уже мало чем напоминала войны абсолютных монархий, мир поделился на «блоки». (…) Начавшаяся после Вестфальского договора эпоха «концерта» европейских держав кончилась, выбор нужно было делать между либеральной демократией, фашизмом и коммунизмом, а все они требовали отказа от прежней национальной исключительности. Моррас равно ненавидел все эти идеологии - национал-социализм для него был ничем не лучше коммунизма или демократии, поскольку для «интегрального националиста» все они представляют собой лишь демагогическое прикрытие английского, немецкого, советского национального интереса. Сам язык новой эпохи был ему непонятен».

Неточность Руткевича в том, что упомянутый им поствестфальский «концерт» европейских держав был до окончания первой мировой за редким исключением «концертом» не наций, не национальных государств, не «национальной исключительности», а империй и монархий, чьи границы лишь местами соответствовали этнонациональным. Идеологизация родилась не перед второй мировой. В эпоху наполеоновских войн, а затем Священного Союза, боровшегося с революциями по всей Европе, политика тоже была более чем идеологизирована. К примеру, царизм в рамках такой идеологизированной политики пытался спасти от серьезного ослабления своих прямых соперников – Османскую и Габсбургскую империи. Считая главной задачей борьбу с мировой революцией и защиту принципа монархического легитимизма, Александр I не поддержал борьбу греков за независимость, позднее Николай I послал войска на подавление восстания венгров против Габсбургов.

Как бы то ни было, тема связи между глобальной идеологией, государственным и национальным интересами крайне важна. Государство в смысле системы власти может быть эффективным инструментом реализации национального интереса, развития и сохранения национальных ценностей. Но та же самая система власти постоянно имеет тенденцию генерировать собственные интересы и переворачивать ситуацию, превращать нацию в инструмент по их реализации. Точно так же глобальная идеология может быть средством реализации интересов трансграничного сообщества вообще или местного его филиала в частности. Но постоянно существует возможность, что некая мощная державная система власти сформирует у себя Центр управления, перетянет управляющие рычаги идеологии к себе и, как сказано в цитате, либеральная демократия станет «прикрытием» английского интереса. Под знаменем данной идеологии державный Центр начнет «рулить» трансграничным сообществом. Опираясь на идейных коллаборационистов, он будет вести имперскую или гегемонистскую политику по отношению к более слабым странам. Даже либеральная и коммунистическая идеологии, которые, как казалось, работали только на разрушение империй, будучи транснациональными идеологиями, достаточно быстро оказались «в паре» с новыми имперскими сверхдержавами, боровшимися за геополитическое господство.

Трансэтничность тех или иных ценностей может использоваться Центром силы. В Петербурге какое-то время пытались приспособить к имперским задачам идеи панславизма. В Стамбуле/Константинополе те же задачи пытались одно время решить в рамках пантюркизма, в то время как статус султана как халифа правоверных давал шанс на использование всего суннитского трансэтничного поля. Японская экспансия первой половины XX века основывалась на идеологии «Азия для азиатов», хотя в таком виде лозунг появился только во время Второй мировой войны.   

В наполеоновскую эпоху либеральные и демократические идеи оказались на триколоре Первой империи, после второй мировой войны - на звездно-полосатом флаге. В противостоянии одновременно «большевизму и плутократии» Центром с неизбежностью стал «Третий рейх», поработив под этим предлогом почти всю Европу. С образованием СССР Москва надолго прибрала к рукам мировое коммунистическое и рабочее движение - для стран Восточной Европы эта трансграничная идеология стала в первую очередь знаменем новых коллаборационистов, обслуживавших частичную десуверенизацию своих стран после второй мировой войны. Идеологический конфликт Москвы с Пекином, возникший в конце 1950-х годов, в первую очередь был обусловлен потенциалом, который уже к тому времени имела КНР – этот потенциал позволял оспорить единственность московского «руля» для марксизма-ленинизма.

Универсальная, не признающая границ идеология – пожалуй, самая эффективная и долговременная мотивация коллаборационизма. На взаимную пользу работают Центр-метрополия и идеологическое сообщество («партия», «Церковь», «секта»). А вот этносы и этнонации оказываются при этом в первую очередь поставщиками человеческих и прочих ресурсов, что обеспечивается коллаборационизмом элит.

Впрочем, вопрос достаточно сложен, поскольку в отличие от «чистых» ценностей, идеология по сути изготовлена как инструмент. Это хорошо заметно на длительных временных отрезках, когда можно наблюдать «приход» идеологии в национальную жизнь и «уход» из нее. Если этнический импульс силен, он на определенном этапе может развернуть идеологию в нужном себе направлении. В случае слабости такого импульса все происходит наоборот – идеология или другие ценности разворачивают энергию народа «под себя». Но даже в таких случаях транснациональная идеология может в одной ситуации играть разрушительную, в другой созидательную, мобилизующую роль.

В политике нет «табу», ее не интересует место рождения идей, их соответствие каким-то традициям или нормам. Важна их адаптируемость, их эффективность в краткосрочном или долгосрочном отношении. В политике крайней важен тайминг – коррекция во времени постановки задач, инструментов (в том числе идеологических) и действий.

Кроме того, для оценки роли идеологии, надо ответить на сложный вопрос о возможной альтернативе. Такой ответ обречен быть во многом субъективным, поскольку исторический эксперимент поставить невозможно, даже если речь идет о событиях пятилетней давности. Более обоснованно судить обо всем можно постфактум, с большой временной дистанции, когда реализовалась большая часть цепочки последствий. Но и тогда наши оценочные суждения во многом останутся мнением, поскольку реализовалась только одна альтернатива из множества.

Важно кто «рулит» идеологией, точнее кто кого подчиняет с ее помощью. Используется ли идеология внешней силой для подчинения. Или, наоборот, подчиненным сообществом, чтобы выйти из подчинения? Или для временного сотрудничества с «врагом моего врага» в интересах победы.  

 

Транснациональность сверхценностей

Не только транснациональные политические идеологии, но и любого рода наборы сверхценностей за редким исключением транснациональны. Они в большей степени связаны с регионом и исторической эпохой, чем с этнической уникальностью. Эстетические критерии и нормы, как правило, принадлежат к определенному трансэтничному культурному полю – как например, эллинистическая культура, конфуцианская культура, европейская культура Средних веков, культура эпохи Возрождения или постмодерна. Религиозные ценности тоже, как правило, представляют собой часть надэтничной традиции - христианской, исламской, буддийской, индуистской. Традиционные ценности семейного и хозяйственного укладов, в конечном счете, есть местные варианты общих ценностей земледельческой или кочевой традиции обширных регионов.

Более локальные наборы сверхценностей - и те, которые дробят этнос на фрагменты, и те, которые перевешивают различия и собирают его воедино – формируются не только как плоды «крови и почвы», но в значительной степени в результате наложения и взаимовлияния разного рода трансэтнических полей – языковых, культурных, религиозных, хозяйственно-экономических и, наконец, идеологических. Такое наложение не бывает результатом коллективного выбора большинства в пользу большей красоты или духовности. Сдвиги полей опосредуются силой оружия, давлением власти, массовыми миграциями, потенциалом культурно-технологического превосходства, авторитетом узких элит. В качестве одного из множества ярких примеров можно привести принцип «Cuius regio, eius religio», принятый при заключении Аугсбургского религиозного мира в 1555 году, когда религией подданных каждого из мелких немецких государственных образований стала считаться религия их правителя. Несогласные получили возможность выселяться со своим имуществом, но такое решение было, мягко говоря непростым – гораздо более непростым, чем в наши дни.

Тем не менее, даже навязанные под смертельной угрозой сверхценности, как только они наследуются в рамках двух-трех поколений, могут стать уже не просто привычными, но основой для индивидуальной и общинной идентичности – как это случилось, например, с исламом, вынужденно принятым предками нынешних хемшилов, этнических армян.

 

Volksgeist и Декларация прав

Обо всем этом не лишне напоминать тем, кто пытается сделать верность «национальным традициям», «национальному духу» основным содержанием национализма. Эти люди, часто сами того не осознавая, основываются на одностороннем понимании идей немецких романтиков конца XVIII – начала XIX вв. По понятным причинам государственной раздробленности Германии в отличие от единства Франции немецкие философы противопоставили французской революционной нации (la Nation), как политическому субъекту, идущий уникальным историческим путем народ (Volk), как носитель уникального «духа народа» (Volksgeist). Безусловно, немецкая концепция, давшая толчок появлению глубокой проблематики - от тем историзма, народной культуры до темы разного рода идентичности - отражает очень важную сторону жизни этноса\нации. Но вычленение из нее самого нового, яркого и значительного для того времени - приоритета ценностей Volksgeist-а, ведет к болезненной проблеме, когда острое осознание границ и ценностей «мы» совмещается с невозможностью отстоять это «мы» от чужих посягательств, от подчинения внешней воле, от ресурсного ограбления.

Авторитарное государство может быть национальным в смысле Volksgeist-а но оно по определению не национально в смысле революционной Декларации прав человека и гражданина от 1789 года. История показывает, что гражданская ответственность и военная доблесть в авторитарном государстве может быть установлена и какое-то время поддерживаться на довольно высоком уровне. Но та же история показывает, что ответственность и доблесть несвободных людей не могут быть длительно устойчивой. Ставка на ограниченные свободные по своему статусу элиты противоречит самой идее национального сообщества.

В то же время при размывании ценностей, связующих коллективную солидарность «мы», крайне сложно поддерживать ответственность и доблесть только за счет рационального интереса свободных индивидов. 

 

Роман с «Мечтой»

Триада «система универсальных сверхценностей – транснациональная «партия» - Центр/метрополия» держится, как и многое другое в истории, на постоянной вербовке человеческого ресурса. При этом всякая такая триада оправдывает свое существование борьбой против другой транснациональной триады, желающей «подчинить мир», «поработить человечество». И под этим предлогом успешно привлекает к коллаборационизму даже патриотов. «Вы хотите такого для своей родины и своего народа? Если нет, держитесь за нас, вступайте в наши ряды».

Поэтому триада «рекламирует» не только себя, но и свою антитриаду, пусть и в негативном смысле. Как, например, неолиберальная триада раньше «пиарила» коммунистическую, а последнее время – радикально исламистскую. Как карикатурное «евразийство» не просто пытается раскрутить тему засилья секс-меньшинств и мультикультурализма до уровня глобальной угрозы, но и представить надежным оплотом традиционных устоев «одну шестую часть суши», где в течение большей части XX века проводилось беспрецедентно целенаправленное разрушение устоев и традиций.

Тот национализм или даже простой «домашний» патриотизм без особых политических претензий, который не заглатывает крючок и не вовлекается в транснациональные «разборки», стараются девальвировать как нечто ограниченное и бессмысленное. К примеру, Сергей Кургинян (с одной стороны маргинальная, с другой – очень характерная для сегодняшней РФ личность), совершенно далекий от собственно армянской тематики, слишком «мелкой» для его «масштабов», решил, что может заглянуть на пару дней в Ереван, чтобы «срезать» его, как собственно и другие постсоветские столицы, «наивным» вопросом: а зачем вам вообще независимость, что вы с ней собираетесь делать? «Если национальная независимость лишена мечты, то народ порвет ее в клочья и отдаст все за благосостояние, потому что национальная независимость, лишенная мечты – это хавать и всё», - желая быть доходчивым, сказал «классный руковод» Кургинян, собравшимся на встречу с ним ереванским великовозрастным «школьникам».

Никто из «школьников» не задал ему вопрос: какая такая особенная мечта была у болгар, греков или сербов, боровшихся против Османской империи, у чехов и венгров, которые боролись против империи Габсбургов, а потом, уже в другом веке, против «братской» хватки Москвы, у поляков, которые восставали против империи Романовых, у ирландцев, восстававших против Лондона, у народов Прибалтики, которые ждали первой возможности массово выступить за независимость от СССР, у алжирских арабов, которые воевали против французской армии и французских поселенцев? Одинаковая мечта быть хозяевами у себя дома, самим решать, как жить, иметь власть, до которой легче дотянуться, если она неэффективна, порочна, становится опасной. Вот всегдашняя мотивация борьбы за национальную независимость. Кому-то это в большей мере удалось, кому-то в меньшей, кто-то пережил геноцид.  

Национальная независимость не средство реализации какой-то транснациональной «Мечты», не малое приложение к чему-то другому, «большому и прекрасному» набору сверхценностей. Она сама по себе и есть большая цель и отдельное национальное государство как раз и создается для наилучшего решения всех вопросов совместного настоящего и будущего. Очевидно, что под этой маркой часто существуют вместо народовластия олигархические и туземно-криминальные режимы, призванные с одной стороны не допустить подлинного национального государства, с другой стороны его дискредитировать, как якобы сбывшееся. На все вопросы по поводу любого из таких режимов очень легко ответить, если разобраться с их генезисом и обратить внимание на внешнюю поддержку. Кто и зачем привел к власти этих людей, кто и в обмен на что обеспечивает им твердое политическое прикрытие извне?

 

Соблазнение фантомами

С разрушением патриархального общества каждый человек в большей или меньшей степени оказывается в ситуации, когда есть возможность выбора между системами ценностей, между лояльностями. Ситуации индивидуального выбора легче просматриваются и позволяют судить о том, как формируется выбор в малых и больших группах.

Влияют на человеческий выбор не только привязанности и привычки, но разнообразные страхи и опасения, рациональный расчет возможных выгод и бессознательные механизмы психики. К примеру, инстинктивное преклонение человека перед зримо крупными масштабами, отождествляемыми с могуществом. Это работало уже в древности в торжественных массовых церемониях имперского размаха, в огромных символических сооружениях, стоивших колоссальных затрат труда. Еще до того, как человек начинает осознавать возможные угрозы или выгоды для себя от «колосса», срабатывает инстинктивное преклонение. Материальный масштаб кажется признаком материального воплощения некоего великого духа, обозначенного в немецкой философии как Дух времени (Zeitgeist) или Мировой дух (Weltgeist) и магически притягивает к себе еще до того как начинают работать практические мотивы, расчеты, страхи, амбиции попасть на борт этого «большого корабля» или попасть в поле излучаемого этим ослепительным «солнцем» света.    

Впрочем, причина притяжения может принимать и другой вид – по сути это некий соблазн. По большому счету не важно, чем именно соблазняется мужчина в женщине – формой ступни или тембром голоса, широкими бедрами или взглядом сквозь вуаль…

 

Обаяние и политический выбор. Пример Бразийяка

Возьмем, к примеру, Робера Бразийяка, уже упомянутого ранее французского поэта, писателя, литературного критика и журналиста, казненного в феврале 1945 года за сотрудничество с немцами в годы оккупации. Чем он руководствовался, когда еще до войны делал выбор в пользу фашизма? Желанием «внести фашистский пыл во французский национализм», как писал Уильям Р. Такер в статье «Политика и эстетика: фашизм Робера Бразийяка»?

«…его интеллектуальное приключение находит параллель у поколения европейской молодежи, захваченной мечтой о новом типе человека, homo fascista». (…) он видел в фашизме не столько способ насильственной регламентации, сколько уникальную форму индивидуального опыта. Он считал, что фашизм, понимаемый таким образом, может заменить буржуазное стяжательство как высшая форма самореализации, что он потенциально доступен любому поколению молодежи, которое желает вкусить радость волнующего восстания против либеральных ценностей. Он до самого конца придерживался такого оптимистического взгляда не потому, что его заботил фашизм как особый политический, экономический и социальный феномен. Скорее по той причине, что его мысль была направлена в сторону воздействия событий на чувственное восприятие интеллектуалов, способных понять новые формы красоты», - писал Такер.

Бразийяк считал, что фашизм по своей сути есть «восстание чувств против политической философии, метафизики и всякого сорта абстракций».

Еще несколько цитат из статьи Такера:

«Можно предположить, что именно эстетической привлекательности фашизма уделяется меньше внимания, чем следует. Идеи Бразийяка, не вполне оригинальные, служат напоминанием о том, что не все политические движения следует рассматривать исключительно в обычных социоэкономических терминах.(…)

«Нельзя отрицать, - писал Бразийяк, – что Муссолини проявил себя как великий поэт, взывая к бессмертию Рима и говоря об античных галерах на mare nostrum. А гений Гитлера заключается в его способности изобретать поэзию, соответствующую германскому темпераменту: Вальпургиевы ночи, майские фестивали, лес, гора Венеры, товарищи, павшие в Мюнхене, перед Felderenhalle». (…) 

Но обращаясь к Франции, «главной клоаке на краю Европы», он видел мало обнадеживающего, по крайней мере, до триумфа германского диктатора в 1940 году. «Соблазн фашистских революций для масс и особенно для молодежи, - отмечал Бразийяк, – проистекает из той поэзии, которую эти революции умеют создавать. Республика, возможно, создавала эту поэзию в героические годы, свою поэзию имела наполеоновская легенда, но все это уже исчезло». В современной Франции, к сожалению, нет «публичных ритуалов, религиозного чувства, германского высвобождения сексуального неистовства, возвращения к языческим богам… страсти к расе и родной земле, гигантских парадов мрачной, пусть даже безвкусной красоты».

Автор считает особенно важной также антибуржуазность фашизма Бразийяка: «Сам выходец из мелкобуржуазной среды, он испытывал отвращение к вульгарности ориентированной на сенсационность прессы, коммерциализованной сексуальности, политическим скандалам и цивилизации, лишенной величия».

С антибуржуазностью связаны также идеи революции, радости посредством силы, культ молодежи, превознесение ее дерзости. «Молодой фашист, - писал Бразийяк. – … гордый своим энергичным телом, своим ясным умом, исполненный презрения к вульгарному благосостоянию этого мира, молодой фашист в своем лагере, в мирное время среди своих товарищей, которые могут стать его военными товарищами, молодой фашист, который поет, марширует, трудится, мечтает, - это прежде всего радостное существо».

Все что угодно может соблазнять, казаться вдохновляюще красивым. У кого-то ощущение красоты возникает на контрасте с привычной повседневностью. Кто-то ищет и находит возможность причаститься специфическому виду красоты, чтобы считать себя избранным, кто-то, наоборот, чтобы раствориться в массе «верных товарищей». Соединение идеи красоты с идеей блага, в том числе морального, образует в политике гремучую смесь как раз потому, что границы того и другого не имеют никаких прочных оснований, это по большей части средство творения или принятия фетишей и кумиров.

Эффектно сформулированная мысль Иосифа Бродского в Нобелевской речи 1987 года - «… эстетика - мать этики; понятия "хорошо" и "плохо" - понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "всё позволено" именно потому, что в эстетике не "всё позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено» - достаточно четко демонстрирует причину того, почему интеллектуалы и творцы обманывались в политике еще легче и чаще чем «простые люди». Разве тот же Бразийяк не делал заключения от созвучной ему эстетики к этике? А от этики с необходимостью – к политике, поскольку человек, живущий в обществе, так или иначе делает политический выбор, даже если зарывает голову в песок. С другой стороны что именно лежало в основе его эстетического выбора, какие базовые инстинкты? Не те ли, благодаря которым человек кожей чувствует играющую мускулами, пробуждающуюся могущественную силу?

 

Культура и трансляция идей

Если бы национал-социалистическая идеология утвердилась не в Германии, а в такой, к примеру, стране, как Румыния (из «Легиона Архангела Михаила», созданного в 1927 году, вполне могла бы вырасти правящая партия с такой идеологией), вряд ли по всей Европе резко увеличилось бы число сторонников подобных идей. И дело тут не только в германском военно-политическом экспансионизме. На привлекательность нацизма в Европе повлияли и особенности немецкой культуры, окрасившие его в весьма своеобразный цвет. Не только эстетика «триумфа воли», которая привлекла Бразийяка, но и другие, рационалистические - черты организованности и порядка.

Республиканские, либеральные и национальные идеи распространились по Европе не в XVI веке после революции в Нидерландах, не в XVII веке после английской революции, не после революции американской, которая привела к независимости США, но только после Великой французской революции. И опять-таки дело не только в военной экспансии наполеоновской Франции, но и в «обаянии» именно французской культуры того времени от Измира до Санкт-Петербурга. Широчайшая трансляция идей национального и социального освобождения имела место и позднее, когда во Франции происходили менее масштабные события – революции 1830 и 1848 годов, которые ни тогда, ни потом никто не собирался нести на штыках за границы страны.

Быстрый успех большевистской идеологии на национальных окраинах империи за исключением Польши и Финляндии и провал «мировой революции» в 1920-х годах были связаны не в последнюю очередь с тем, что только «нацмены» Российской империи (за исключением поляков и финнов) смотрели на культуру привычного Центра во всех ее проявлениях как на развитую и передовую.

Для советской молодежи в крупных городах страны в последние лет 25 существования СССР либеральные ценности были неотделимы именно от просачивающейся в Союз американской культурной продукции (рок-музыка, фильмы, джинсы). Притом «Америка» виделась именно в либеральном обличье, а не в консервативно-фундаменталистском, символом «Америки» были не музыка «кантри», не религиозные проповедники, не решимость поставить барьер распространению коммунизма в «третьем мире». Кроме символов американского благополучия вроде кока-колы и небоскребов на «ура» воспринимались прежде всего рок, внешние элементы культуры битников и хиппи. Все это отдельная тема, здесь важно отметить главное по нашей теме: вовсе не факт, что в отсутствие американской культуры такую же мощную роль в повышении привлекательности «западных» ценностей для советской молодежи смогли бы сыграть, к примеру, французские шансонье, французская «от кутюр» и французский кинематограф «новой волны».

 

Локальные и универсальные мифы

Небольшое отступление, предвосхищающее вероятные возражения. Неизбежно возникнет вопрос – не является ли одним из фантомов сама нация? Это, естественно, не может быть доказано математически и элемент субъективности оценки неустраним. Тут стоит сказать, что дело вовсе не в наличии-отсутствии мифа.  Главный признак фантомности – универсализм, вера в то, что сверхценности или идеология истинны везде, для всего рода человеческого. Миф, произрастающий корнями из местной почвы, питаемый ее соками, как правило, глубоко органичен - до тех пор, пока не происходит его «разогрев» и он не мутирует в сторону универсализации. Это можно сравнить с генной инженерией плодов или круглогодичным искусственным выращиванием их в огромных промышленных теплицах – об отличиях этих плодов от тех, что выросли в обычном саду, можно много говорить. Как и об отличиях аромата продаваемого по всему миру парфьюма известной марки от аромата полевого цветка, выросшего в конкретном месте.   

Могут возразить, что идея нации, национальная идеология тоже универсальны. Но они универсальны в том же смысле, в каком ботаника говорит о закономерном формировании плода из цветка – иногда удачном, иногда неудачном. Выживание, материальное развитие, безопасность – не столько ценности, сколько условия жизни. Идея нации не содержит в себе общих норм и правил. Это, в сущности, представление об эволюции этнического сообщества, которое либо останавливается в своем развитии и даже постепенно «рассасывается», либо неизбежно политизируется, то есть ставит вопрос о контроле над властью и ресурсами ради безопасного совместного будущего. Таким образом идея нации не предлагает тот или иной идеал «светлого будущего», «царства» свободы или Добра, она просто указывает на трансформации «взросления» или остановки роста таких естественно образовавшихся сообществ как этносы.

Если для кого-то сама идея преимуществ органичного мифа над универсальным является сомнительной, то аргументировать больше нечего. Это уже тот предел, когда спор теряет смысл, дальше остается констатировать, что «о вкусах не спорят»

  

Спасение от угрозы. Случай Ильина.

Как мы уже говорили, с какого-то момента по крайней мере одна из доминирующих или активно набирающих силу триад («транснациональная система сверхценностей – транснациональная «партия» - Центр/метрополия») опознается патриотом, как особенно актуальная для нации опасность. После первой мировой войны многие национально мыслящие люди в континентальной Европе остро ощущали угрозу с одной стороны «азиатского» (по их мнению) большевизма с Востока, с другой - «торгашеского» (по их мнению) либерализма англо-американского разлива с Запада. В конце 1918 года будущий лауреат Нобелевской премии по литературе знаменитый Томас Манн писал в своем дневнике: "Меня ужасают анархия, господство черни, пролетарская диктатура со всеми сопровождающими явлениями и вытекающими из нее следствиями a la russe. Но моя ненависть к ритору-буржуа должна была бы привести меня к желанию большевизации Германии, ее присоединения к России… Национально отчеканенный социализм… Вот немецкая задача - найти нечто политически новое in politicis между большевизмом и западной плутократией". 

Деятельность таких сетей, как, например, Коминтерн на основе марксизма-ленинизма, постепенно приводила немалую часть патриотов и националистов  в Европе к выводу, что своими силами с этой угрозой не совладать. Этот страх заставлял их отчаянно искать иной, альтернативной идеологии и на какое-то время, трагически обманувшись, увидеть эту альтернативу в идеологии фашистского толка.

Для кого-то, как для русских эмигрантов в межвоенной Европе, худшее уже произошло, угроза реализовалась на их родине в полной мере. В либерализме многие из них видели не меньшую угрозу и трактовали национальную идею одновременно в антикоммунистическом и антилиберальном ключе.

Ярко и глубоко выглядят формулировки знаменитого русского философа Ивана Ильина в работе «О национализме»:

«Проблема истинного национализма разрешима только в связи с духовным пониманием родины: ибо национализм есть любовь к духу своего народа и притом именно к его духовному своеобразию.

Тот, кто говорит о родине, разумеет духовное единство своего народа. Он разумеет нечто такое, что остается сущим и объективным, несмотря на гибель единичных субъектов и на смену поколений. (…) Родина есть великое лоно, объединяющее всех своих сынов так, что каждая душа соединена с нею нитью живой связи; и эта связь сохраняется даже тогда, когда кто-нибудь почему-нибудь не культивирует ее, пренебрегает ею и совсем не думает о ней. (…)

 Есть закон человеческой природы и культуры, в силу которого все великое может быть сказано человеком или народом только по-своему, и все гениальное родится именно в лоне национального опыта, духа и уклада. Денационализируясь, человек теряет доступ к глубочайшим колодцам духа и к священным огням жизни, ибо эти колодцы и эти огни всегда национальны: в них заложены и живут целые века всенародного труда, страдания, борьбы, созерцания, молитвы и мысли. У римлян изгнание обозначалось словами: «воспрещение воды и огня». И действительно, человек, утративший доступ к духовной воде и к духовному огню своего народа, становится безродным изгоем, беспочвенным и бесплодным скитальцем по чужим духовным дорогам, обезличенным интернационалистом. Горе ему и его детям: им грозит опасность превратиться в исторический песок и мусор».

Настойчивый лейтмотив духовности должен нас насторожить – мы знаем, что за этим словом может скрываться все что угодно. И к сожалению, опасения оправдываются. Попытка политически конкретизировать духовность приводит к очевидному сбою, причина которого – отягощенность ума осознанием силы главного врага (большевизма, советской власти) и слабости своих единомышленников в рамках внутринациональной борьбы. Единственной достаточно могущественной альтернативой двум враждебным глобальным идеологиям (либеральной и коммунистической) кажется третья:

«Мы не можем мыслить государство по трафарету западных демократий, как общение интереса и равновесие конкурирующих классов. Мы мыслим его как общение братского служения, как единение веры, чести и жертвенности. Такова древняя традиция русской государственности, ещё от эпохи татарского ига; традиция, внушённая нам Православием и закреплённая пространством и суровым климатом. Россия выходила из всех своих исторических бед именно силой этой традиции; и сокрушалась внутренно и внешне, как только теряла её и выходила из неё. Итальянский фашизм, выдвигая идеи «солдато» и «сакрифичио» («солдат» и «жертвенное служение». – К.А.) как основные гражданственные идеи, выговорил по-своему, по-римски то, чем искони стояла и строилась Русь: идею Мономаха и Сергия Радонежского, идею русского миссионерства и русской колонизации, идею Минина и Пожарского, идею закрепощения сословий, идею Петра Великого и Суворова, идею русской армии и белого движения.

Государство не есть механизм состязающихся корыстей, но организм братского служения, единение веры, чести и жертвенности; такова историко-политическая основа России. Россия стала отходить от неё и сокрушилась. Россия вернётся к ней опять. Фашизм не даёт нам новой идеи, но лишь новые попытки по-своему осуществить эту христианскую, русскую, национальную идею применительно к своим условиям» (И.Ильин «Основы государственного устройства», 1938 г.).

Еще одна, более ранняя цитата:

«Новый дух» национал-социализма имеет, конечно, и положительные определения: патриотизм, вера в самобытность германского народа и силу германского гения, чувство чести, готовность к жертвенному служению (фашистское «sacrificio»), дисциплина, социальная справедливость и внеклассовое, братски-всенародное единение. Этот дух составляет как бы субстанцию всего движения; у всякого искреннего национал-социалиста он горит в сердце, напрягает его мускулы, звучит в его словах и сверкает в глазах. Достаточно видеть эти верующие, именно верующие лица; достаточно увидеть эту дисциплину, чтобы понять значение происходящего и спросить себя: «да есть ли на свете народ, который не захотел бы создать у себя движение такого подъема и такого духа?...» Словом - этот дух, роднящий немецкий национал-социализм с итальянским фашизмом. Однако не только с ним, а еще и с духом русского белого движения. Каждое из этих трех движений имеет несомненно свои особые черты, черты отличия. Они объясняются и предшествующей историей каждой из трех стран, характером народов и размерами наличного большевистского разложения (1917 г. в России, 1922 г. в Италии, 1933 г. в Германии), и расово-национальным составом этих трех стран» («Национал-социализм. Новый дух» из газеты «Возрождение» Париж, 1933 г.).

Эти идеи не привели Ивана Ильина к практическому коллаборационизму, в котором он не был замешан. И вообще в огромном корпусе текстов Ивана Ильина тема фашизма, формально говоря, возникает эпизодически, хотя бы потому, что он старался говорить о русских проблемах и о тех формах, которые общемировая проблематика приобрела именно в России. И, тем не менее, наряду с очень и очень многими правоконсервативными мыслителями и деятелями 1930-х годов он не смог устоять перед искушением. Он увидел в фашизме и нацизме не просто возможную мощную глобальную альтернативу и «западным демократиям», и материализовавшемуся на родине «призраку коммунизма». Но средоточение лучших и важнейших черт чаемого духа, чаемой веры. Как и в других случаях обмана зрения и мысли, сверхценности с легкостью выстроились в нужный ряд.

 

Продолжение см “HAMATEXT” Выпуск #3

 

 

 

 

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: