aRTICLES

ПАТРИОТИЗМ И КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ -2

Часть четвертая. Начало см. журнал «АНИВ» №№ 47, 48, журнал «HAMATEXT» #2

 

 Ответ на угрозу. Терьян и Жаботинский

 

Подобно идеологии Дашнакцутюн, политический сионизм был идеологией европейского образца, адаптированной из «мира современности». Причем не только в своей социалистической, но и в своей национальной составляющей – суть ведь состояла не в возвращении европеизировавшихся евреев к ценностям Торы, а в том, чтобы, так сказать, развернуть в противоположную сторону европейский вектор развития еврейства. Вместо ассимиляции в европейские культуры, языки, вместо лояльности еврейского гражданина своему европейскому государству взять на вооружение в качестве инструмента европейские идеи политической нации, национального государства, такие опробованные методы политической борьбы, как, например, борьба под руководством партии.

При этом немаловажной составляющей сионизма было стремление преодолеть обаяние чужих культур, которые для секуляризованной части еврейства стали уже родными - в частности, русской культуры XIX века в империи Романовых. В статье 1903 года «Речь к учителям» Владимир Жаботинский говорит о крайней опасности эстетического обольщения чужим, которое имело место даже там, где евреи жили компактно в черте оседлости:

 

«Мы, евреи нынешнего переходного времени, вырастаем как бы на границе двух миров. По сю сторону – еврейство, по ту сторону – русская культура. Именно русская культура, а не русский народ: народа мы почти не видим, почти не прикасаемся – даже у самых «ассимилированных» из нас почти никогда не бывает близких знакомств среди русского населения. Мы узнаем русский народ по его культуре – главным образом, по его писателям, то есть по лучшим, высшим, чистейшим проявлениям русского духа. И именно потому, что быта русского мы не знаем, не знаем русской обыденщины и обывательщины, – представление о русском народе создается у нас только по его гениям и вождям, и картина, конечно, получается сказочно прекрасная. Не знаю, многие ли из нас любят Россию, но многие, слишком многие из нас, детей еврейского интеллигентного круга, безумно и унизительно влюблены в русскую культуру, а через нее в весь русский мир, о котором только по этой культуре и судят. И эта влюбленность вполне естественна, потому что мир еврейский, мир по сю сторону границы не мог в их душе соперничать с обаянием «той стороны». Ибо еврейство мы, наоборот, узнаем с раннего детства не в высших его проявлениях, а именно в его обыденщине и обывательщине. Мы живем среди этого гетто и видим на каждом шагу его уродливую измельчалость, созданную веками гнета, и оно так непривлекательно, некрасиво… А того, что поистине у нас высоко и величаво, еврейской культуры – ее мы не видим. Дети простонародья кое-как еще видят ее в хедере, но там она дается в такой нелепой форме и обстановке, что полюбить ее немыслимо. Дети же среднего круга и того лишены. Сплошь и рядом нет у них даже отдаленного понятия об истории еврейского народа. Они не знают о его исторической роли просветителя народов белой расы, о его несокрушимой духовной силе, которая не поддалась никаким гонениям: они знают о еврействе только то, что видят и слышат. А что они видят? Видят они запуганного человека, видят, как его отовсюду гонят и всюду оскорбляют, и он не смеет огрызнуться. А что они слышат? Разве слышат они когда-нибудь слово «еврей», произнесенное тоном гордости и достоинства? Разве родители говорят им: помни, что ты еврей, и держи выше голову? – Никогда. (…) Он (еврейский мальчик. - К.А.) не знает еврея – он знает жида; не знает Израиля, а только Сруля; не знает гордого сирийского коня, каким был наш народ когда-то, а знает только жалкую нынешнюю «клячу». Роковым образом он узнает еврейский мир только по его изнанке – и русский мир только по его лицевой стороне. И он вырастает влюбленным во все русское унизительной любовью свинопаса к царевне. Все его сердце, его симпатии все на той стороне: но ведь он все-таки еврей по крови, и об этом никто не хочет забыть: и он несет на себе свое проклятое еврейство, как безобразный прыщ, как уродливый горб, от которого нельзя избавиться, и каждая минута его жизни отравлена этой пропастью между тем, чем бы хотелось ему быть, и что он есть на самом деле…».

 

Обратим внимание, что здесь никак не конкретизированы великие истины или духовные ценности еврейства. Нет попыток обосновать его глобальную миссию или доказать, что еврейские традиции духовно богаче имперской культуры России. Это слова человека нерелигиозного, далекого от традиционной еврейской культуры и по семье, и по образованию. Речь не о конкретике ценностей, а, скорее, об априорной уверенности в их существовании у народа, которому ты принадлежишь. Речь о патологичности той ситуации, когда еврейство, выходя в силу «велений времени» из скорлупы религиозной общины, потеряло защиту против господствующей культуры. Когда инородное стало играть для части народа важнейшую роль именно в качестве ценностей идентичности, весомых мотиваторов, а не инструментальных, полезных ценностей. Речь о коллективном достоинстве сообщества в ситуации рассеяния. 

Даже здесь, в статье 1903 года, в самом Жаботинском временами говорит еще неизжитый полностью российский интеллигент, который считает писателей «чистейшими проявлениями русского духа».  Буквально через несколько лет, в 1909-м, Жаботинский окончательно освободится от своего «внутреннего россиянина» и в статье с характерным названием «Русская ласка», приведя множество примеров антисемитизма в произведениях классиков русской литературы, напишет:

«Это факт – русская литература, та самая, что со времен еще Радищева славила свободу и милость к падшим призывала, та самая, что так сильно проникнута идеями подвига и служения, та самая, которая устами своих лучших ни одного доброго слова не сказала о племенах, угнетенных под русскою державой, и руками своих первых пальцем о палец не ударила в их защиту; та самая, которая зато руками своих лучших и устами своих первых щедро оделила ударами и обидами все народы от Амура до Днепра, и нас больше и горше всех».

И что гораздо более важно: «русская культура, бессознательно опираясь на казенное насилие, расположилась на чужих полях и пьет их материальные и нравственные соки».

Литература в XIX-XXвеках формировала индивидуальную и коллективную психологию, без собственной активно читаемой литературы трудно было рассчитывать на национальное сознание.

Поддерживаемые «казенными» или мощными, оппозиционными властям механизмами, «большие» европейские литературы, к которым надо причислять и русскую, играли двойственную роль. С одной стороны, они открывали для меньшинств новые темы, поднимали новые и важные вопросы (например, свободы и революции у Гюго или «раскольниковской» личности у Достоевского). Cионизм никогда бы не возник среди евреев исламского мира, он мог появиться только в Европе, где к концу XIX века национальный вопрос был уже переплетен со всеми сторонами жизни и активно пропагандировался именно в литературе. С другой стороны, такая «большая» литература замыкала на себя меньшинство, формировала его коллективное сознание общественно важными в масштабах государства темами, патриотизмом большинства, внутренней классовой или политической борьбы в государстве. Достигнув немалых высот, она забирала себе читающую публику меньшинства и тем самым отнимала материальный ресурс у литературы на его языке, посвященной его проблемам.

 

В брошюре "Сионизм и Палестина" (1905) Жаботинский писал: «Для всякой народности, живущей в нормальных условиях, охраной и оградой ее национальной личности является национальная территория и национальная организация. Израиль лишился и того, и другого; тогда инстинкт национального самосохранения цепко ухватился за единственное, что могло сыграть роль непроницаемой стены между еврейством и другими племенами, и в тоже время послужить скрепляющим цементом внутри самого еврейства: за религию, – и притом непременно уснащенную всякого рода ограничительными толкованиями. Инстинктом национального самосохранения народ почуял, что до тех пор, пока Израиль не только верит в своего Бога и молится в своих храмах, но и почти во всех других проявлениях жизни ст оронится от иноплеменника, – до тех пор национальная индивидуальность спасена от растворения в племенах земли. (…) И в высшей степени любопытно то, что именно теперь, когда религиозная вера отцов вымирает и передовое еврейство, таким образом, теряет ту броню иудаизма, которая в дедах наших ограждала их национальную индивидуальность от смешения с чужеродными элементами, – именно теперь мы начинаем громко добиваться и национальной территории, и национальной организации, то есть как раз того, суррогатом чего служила до последнего времени религия».

 

Жаботинский был уверен, что религиозность и традиционная культура уже отыграли свою историческую роль - в век ожесточенной политической борьбы, политических идеологий, основанных на секулярном сознании, доминанта религиозности бесповоротно оставит евреев на политической обочине. Часть продолжит пассивно существовать за старой «стеной», быстро ветшающей под новыми ветрами, часть продолжит растворяться через обаяние и многообещающие перспективы европейской культуры Просвещения, через гражданский патриотизм по отношению к стране проживания. Отсюда убежденность Жаботинского в необходимости еврейского демографического большинства на территории нового государства и «Железной стены» - этот символ он постоянно использовал уже в начале 20-х годов.

 

Интересно сравнить подход Жаботинского с тем, что пишет по теме культуры Ваан Терьян в своей знаменитой статье «Духовная Армения» (декабрь 1914). Говоря о большей части армянской интеллигенции, духовно родственной, по его словам, армянской буржуазии, он отмечает:

 

«Для нее, для этой интеллигенции совершенно не существует так называемой армянской культуры. Ей совершенно неведомы и главные факторы этой культуры – язык, литература, искусство – все то, что составляет определяющие признаки культуры нации. Ей не только неведомо, но она не имеет и желания стать сведущей, скажу более – презирает все это».

В таком случае желание, чтобы «Армения освободилась» является всего лишь желанием «увидеть армянского полицейского в армянской форме». А для народа «совершенно безразлично, какой национальности и в какую форму одет полицейский, который требует от него взятки или который избивает его».

 

Вместо этого, по мнению Терьяна, необходимо строить «Духовную Армению»: «Собирание армян» или «организация армян» в идейном смысле – вот, что я понимаю, говоря «духовная Армения». Это та культура, тот культурно образованный народ, в который мы хотели бы верить»… «Мы не должны на основании идеи «материальной Армении» возлагать надежду на будущее, а должны вожделеть «духовную Армению» и трудиться для этого».

Далее Терьян сравнивает «очерченную внешними границами, блуждающую по тьме, но в удобных случаях пускающую пыль в глаза чужестранцам» Армению со школьным зданием, на которое щедро жертвует «невежественный армянский буржуа», «никогда не задумываясь над тем, какая школа будет в этом здании». Такую родину автор называет «бездыханным трупом».

 

Терьяна правомерно сравнивать с Жаботинским: они не были знакомы, но жили в одном государстве, принадлежали одному поколению (Жаботинский был на пять лет старше), оба пришли в политику из литературы (Терьян вообще стал классиком армянской поэзии XX века) и журналистики, у обоих была одна мотивация прихода в политику – тревога за судьбу своего народа. Но далее все противоположно – Терьян незадолго перед своей скоропостижной смертью пришел к большевизму, Жаботинский стал лидером радикального сионизма.

Здесь мы снова сталкиваемся с центральным для всей нашей темы вопросом соотношения интересов и ценностей в политике. Главная угроза для существования еврейства, как ее видел Жаботинский в начале века, - «вживание» в господствующую культуру и гражданская лояльность нееврейскому государству в стране проживания. Ответ на эту «духовную» угрозу лежит не в духовной, а в политической плоскости – переселение в Палестину и ее вооруженное отвоевание для создания еврейского национального государства по образцу других национальных государств.

Терьян не мог не помнить о свежих событиях – «армяно-татарской» войне в восточном «Закавказье» в 1905-1906 годах, Аданской резне в 1909 году. В последние годы перед мировой войной из западной Армении приходили тревожные вести о том, что опасность массового уничтожения для армянского населения все больше возрастает. А уж с началом мировой войны это стало слишком очевидно. Если Жаботинский в ответ на «духовную» угрозу существованию еврейства предлагал в общих чертах военно-политическую программу, то Терьян в ответ на физическую угрозу существованию Армянства предлагал программу строительства «духовной Армении». Было ли это наивностью поэтической натуры?

 

Конечно, существовало важное различие между еврейством, живущим в рассеянии, и армянством, в большинстве своем живущем на территории исторической Армении. Это могло питать иллюзию твердой почвы под ногами, а вместе с ней – надежду на медленное, органическое развитие. Но были и другие обстоятельства…

При том, что за четверть века борьбы у армянского освободительного движения был накоплен огромный боевой опыт, политическая составляющая движения катастрофически не соответствовала сложности стоящих перед ним задач. В предвоенные годы основная партия Дашнацутюн на политическом поле скатилась к коллаборационизму сразу на всех направлениях: с младотурками, с российским царизмом, с правительствами европейских держав. Одновременно продолжалась идеологическая ориентация на установки европейского левого и социалистического движения. В результате все политические центры относились к армянскому освободительному движению враждебно или, по крайней мере, с глубоким недоверием. Российская власть видела в нем опасных социальных революционеров, которыми манипулируют враждебные империи европейские силы. Младотурки и многие европейцы, наоборот, видели в нем марионетку Российской империи.\

 

С политической беспомощностью были связаны попытки самых разных общественных, религиозных, культурных деятелей увести Армянство обратно с политического поля, вернуть национальное движение в фазу культурных и просветительских задач. Потом не раз высказывалось справедливое мнение, что если бы даже такой подход восторжествовал, это почти наверняка не позволило бы избежать катастрофы Мец Егерна при той идеологии, которую имела на вооружении партия Иттихад. Прежде всего потому, что Балканская война 1912 года и выдворение Османской империи из Европы, сопровождавшееся потоком мусульманских мухаджиров, поставили жирный крест на политике османизации оставшихся в государстве христианских подданных и окончательно подтвердили всем турецким элитам актуальность демографического фактора, который рано или поздно сыграет свою политически опасную для империи роль.        

 

Терьян ссылался на то, что недостаточно прочно связанный с жизнью и нуждами армян Армении, сосредоточенный в крупных городах за пределами Отечества армянский общественный и политический «класс» не только политически некомпетентен, но далек от народа. В такой ситуации национальное движение в политическом плане обречено постоянно скатываться к коллаборационизму и заимствованным извне формам. Потерпев крах в деле внутринациональной мобилизации, оно начинает воспитывать общественное мнение в духе «надежд». «Мы не должны с психологией ленивцев возлагать надежды только на внешние чудеса, не должны питать себя той верой, что какая-то внешняя перемена, какая-то волшебная десница сделает нас нацией».

Среди причин мобилизационных неудач нельзя было не видеть пассивности патриархального крестьянства, аполитичности городских обывателей – а это подводило к теме «собирания армян», их «воспитания» через национальное просвещение.

 

"Мы мало верим в созданную одним ударом или хотя бы одним героическим усилием Армению. По нашему глубокому убеждению, сколь важно и велико бы ни было это героическое усилие, все-таки не оно должно определить и решить будущее положение армян, создать ту Армению, которая для нас желанна. Эту Армению мы назвали выше «духовной Арменией» (…)

Читатель может, однако предположить, что моя мечта – лишь мирная культурная работа, которой я предлагаю заниматься. Да, это, если хотите, так, коли не возникнуть мешающие продвижению этой мирной культуры обстоятельства. Поскольку же существуют эти внешние помехи, естественно, наше внимание всегда должно быть обращено на них».

 

Далее Терьян говорит о необходимости распространения среди армян родного языка, пропаганды армянской живописи и поощрения армянских художников… «Не говорю уже о литературе, прессе и школе – это само собой разумеется. Вот для такой повседневной культурной работы в настоящих условиях (последние два слова выделены автором. – К.А.) больше уже нет препятствий, внешних затруднений, между тем они имеют важнейшее значение для построения будущего нации». Далее он говорит о «стране руин, разрушенной отчизне», «которую мы сегодня хотим оживить, которую желаем воззвать к новой жизни».  Но тщетны будут эти усилия, если не оживет «духовная Армения» - «тоже разрушенная страна».

 

В течение нескольких следующих лет Первая мировая, Геноцид армян, Февральская и Октябрьская революции в России продемонстрировали предельную скорость политических событий, которой бессмысленно было противопоставлять медленно протекающие неполитические процессы «духовного строительства». Национальная катастрофа и общий ход событий склонили Терьяна, Чаренца и других к поддержке движения социального и интернационального. Не видя возможности облегчить судьбу основной массе народа на родной земле как судьбу армян, они надеялись облегчить ее в первую очередь как судьбу крестьян в мощном потоке общероссийской революции – ведь большевики в 1917-1918 гг. взяли на вооружение лозунги «власть народу», «земля крестьянам», «самоопределение наций», которые, казалось бы, действительно исчерпывали собой на тот момент все, что было необходимо уцелевшему на Родине Армянству.

Большевизм 1917-1918 гг. с его декларациями (уступки по Брестскому миру 1918 года были уступками того, что в принципе не могли оборонять и оценивались как кратковременные в надежде на скорую революцию в Германии) и большевизм образца 1920-1921 гг. с Карсским и Московским договорами и всесторонней поддержкой кемализма – разные вещи. Но в целом эту трансформацию можно считать не столько переменами во внешней политике, сколько переходом от лозунгов и деклараций к политике реальной.

 

 

Коллаборационизм. Личности и механизмы

 

Легче всего было бы осуждать коллаборационизм, сотрудничество с внешней силой с позиций «чистоты жанра» национального движения, моральной недопустимости компромиссов. И все же политика максимально конкретна и максимально ориентирована на результат. Говоря о сотрудничестве с внешней силой об участии в том или иной виде в осуществлении ее планов или непосредственно в работе ее военно-политической "машины", надо учитывать «когда», «с кем», «на какой основе», «ради чего», а уже потом оценивать исходный план и конечный результат. Понятно, что сотрудничество Дашнакцутюн и с европейским Социнтерном, и с турецкими антисултанскими силами, и с царизмом не могло быть равноправным. Но главная проблема сотрудничества заключалась в том, что собственная программа действий фактически заменялась чужой. И не просто чужой - политическое сотрудничество с османским государством и Иттихадом после Аданской резни, с Кавказским наместничеством и царизмом  в целом после событий 1903-1906 гг. в «Закавказье» было в обоих случаях сотрудничеством с той военно-политической «машиной», которая только что проявила себя как Врага.

Конечно, коллаборационизмом не занимаются с позиции силы, коллаборационизм - это политическое сотрудничество слабого с сильным. Однако причиной коллаборационизма может быть и чувство общей фатальной слабости и совсем другое чувство – стратегической нехватки определенных важных ресурсов на данном этапе борьбы. Трезво оценивая такую нехватку, сионисты, среди них и Жаботинский, считали неизбежным сотрудничество с иностранными державами в том числе в варианте коллаборационизма. Сошлемся на три важных эпизода из жизни Жаботинского.

 

Младотурецкая революция вызвала прилив энтузиазма не только у городского армянского населения империи, но и у многих сионистов в мире. Возникли надежды, что с младотурками легче будет решить вопрос о еврейском заселении Палестины, чем с султаном. Жаботинский отправляется в Константинополь, чтобы наладить там новую еврейскую прессу, установить контакты с правящими кругами. Но попытки решить вопрос еврейской иммиграции в Палестину ничего не дают – младотурецкие деятели вообще не поддерживают разговор на национальную тематику, заявляя, что в империи теперь все равноправные оттоманцы, старого разделения на турок, греков и армян больше нет. А евреи, желающие стать оттоманцами, могут иммигрировать, к примеру, в Македонию.

Через несколько лет начинается мировая война. На первой же странице своего «Слова о полку», посвященному военному времени, Жаботинский весьма радикально высказывается о тех, на кого еще пять-шесть лет назад возлагал надежды:

 

«Шел уже пятый месяц войны, и уже три месяца и больше, в роли корреспондента "Русских Ведомостей", я скитался по разным углам невеселого тогдашнего света.

(…) я поехал в Бордо и там в одно мокрое утро я прочел на стене афишу о том, что Турция фактически примкнула к центральным державам и начала военные действия.

Признаюсь: до того утра я себя чувствовал, в Бордо и повсюду, просто наблюдателем, без особенных каких-либо побуждений пламенно желать одной стороне полной победы и полного разгрома другой. Ориентация моя в то время писалась так: мир вничью, и как можно скорее. Турецкий жест в одно короткое утро сделал из меня фанатика войны до конца - сделал эту войну "моею". Еще в 1909-м году, когда я в Константинополе обер-редактировал (это бывает только в молодости) сразу четыре сионистских газеты, а в Высокой Порте пановали младотурки, сложилось у меня незыблемое убеждение: где правит турок, там ни солнцу не светить, ни траве не расти, и вне распада Оттоманской империи нет надежды на восстановление Палестины. Теперь в Бордо, прочитав на стене подмокшую афишу, я сразу сделал единственный логический вывод; и по сей день не понимаю, почему многим из друзей моих понадобилось столько лет, чтобы прийти к такому простому заключению. Дело казалось мне ясно, как дважды два: что будет с евреями России, Польши, Галиции — все это очень важно, но в размахе исторической перспективы все это — вещь временная по сравнению с тем переворотом еврейского бытия, какой принесет нам расчленение Турции.

В том, что Турция, раз она только вмешалась в войну, будет разбита и разрезана в клочья, у меня сомнений не было: опять-таки не понимаю, как могли вообще у кого бы то ни было зародиться на эту тему сомнения. (…) Камень и железо могут выдержать пожар - деревянная постройка должна сгореть, и не спасет ее никакое чудо.

В какой точно момент зародилась у меня мысль о еврейском боевом контингенте — там ли, в Бордо, перед афишей, или позже - я теперь не помню. (…) Полагаю, что мне вообще всегда было ясно, так сказать, отроду ясно: если приключится когда-нибудь война между Англией и Турцией, хорошо было бы евреям составить свой корпус и принять участие в завоевании Палестины, — хотя до того дня в Бордо я об этом отчетливо никогда не думал».

 

Цель такого участия была с самого начала ясна – укрепить перспективы создания еврейского государства в Палестине теперь уже под эгидой Великобритании. Жаботинский преодолевает упорное сопротивление большинства сионистских деятелей, опасавшихся непосредственного участия в войне отдельных еврейских боевых частей. В ноябре 1917 года публикуется декларация Бальфура по поводу «национального дома для еврейского народа». Начинается долгая и противоречивая история сионистско-британских отношений по поводу Палестины…

В 1929 году со спора по поводу Стены Плача в подмандатной Палестине начались столкновения между арабами и  евреями. После восстановления порядка британская комиссия по расследованию конфликта пришла к выводу о том, что причина заключалась в «разочаровании арабов в своих политических и национальных устремлениях и опасении за свое экономическое будущее». В следующем году по результатам доклада Симпсона было решено ограничить еврейскую иммиграцию в Палестину и покупку евреями земли.

В отношениях между сионистами и Великобританией возникает кризис, и в 1932 году Жаботинский, начинает свою статью «Ориентация» с необходимости дезавуировать «идеалистический ореол» в партнерстве с британскими властями:

 

«Это неоспоримый факт: влияние Англии и Англия стали препятствием на пути развития сионизма. Это не значит, что 16 лет работы в компании с Англией были для нас чистым убытком. Наоборот, в течение 15 лет мы многое выиграли (…) Другими словами не имеем основания сожалеть о компании в прошлом: мы в известной мере ее использовали. Но только в прошлом. В настоящее - время компания эта превратилась в препятствие на все 100%. А на будущее - насколько можно предвидеть - нет никакой надежды, чтобы положение радикально изменилось. Все это знают, и все об этом сожалеют. И отсюда вытекает логический вывод, что мы обязаны думать о возможности альтернативы. (…) Наша задача в этой плоскости состоит теперь в том, что мы должны втолковать в головы народов, интересующихся колониями, тот острый и очевидный факт, что компания расстроилась, что идеалистического ореола больше не существует, что Англия находится в Палестине без всякой "святости"...».

 

Как видим на этих примерах, трансформируется многое, но только не цель.

 

В политике каждый раз приходится делать нетривиальный и чреватый рисками выбор на основе динамичной оценки текущей ситуации. Но она по определению субъективна, ее истинность или ложность не выясняются даже постфактум. Единственным критерием могли бы быть успех или неуспех, но результат зависит от сочетания такого количества меняющихся факторов, такого числа действий разных сторон, что даже этот критерий оказывается весьма относительным. 

Как до конца просчитать последствия отчаянного сопротивления в обреченной ситуации – породит ли оно в какой-то момент вокруг себя мощную мобилизационную волну? А если и породило – причины, возможно, кроются в ошибках противника, возникших в результате совершенно иной причинно-следственной связи. Нельзя заранее оценить последствия тяжелых материальных и человеческих потерь в ходе неравной борьбы. Окажутся ли они катастрофическими или напряжение всех сил организма обеспечит ему не только выживание, но и рывок вперед? Точно так же нельзя просчитать насколько глубокими будут демобилизационные и дезорганизационные последствия от «разумного» перехода к коллаборационизму.

Может быть правильнее отвергнуть в принципе любые формы коллаборационизма, даже рационально оправданные, поскольку в противном случае «красная черта» с течением времени может размыться до неразличимости? Или это – пример умозрительного морализаторства, совершенно неуместного в политике?

По крайней мере, ясно, что важная сторона коллаборационизма - его эволюция. Но прежде, чем обратиться к ней, нужно сделать несколько уточнений.

 

Еще раз вспомним ранее высказанные соображения о том, что считать коллаборационизмом. Рассматривать его исключительно как клеймо за сотрудничество с врагом означает свести все к спорам о том, кто на самом деле враг, а кто нет, кто главное зло, а кто меньшее. Чтобы разобраться с явлением, правильно рассматривать термин в качестве нейтрального и называть так неравноправное сотрудничество или прямое подчинение слабой стороны сильной, при котором сильная обычно занимает положение «центра», а слабая – «периферии». Это может быть простым ходатайством слабой стороны о покровительстве и защите, которые, естественно, никогда не предоставляются даром - Карл Шмитт вслед за Гоббсом четко указывал на связь прибегания к защите и повиновения.

Армянский большевизм в целом, конечно, был формой коллаборационизма, вне зависимости от того как оценивать итоги семидесяти лет советской власти. Казалось бы, можно провести различие между коллаборационизмом Шаумяна, Мясникяна, Терьяна, Ханджяна и коллаборационизмом Атарбекова, Арутинова, Микояна. Коллаборационизмом «с человеческим лицом» и без такового. Но это грозит утопить вопрос в деталях биографии, индивидуальной психологии, особенностях «момента». Как правило «человечность», «патриотичность» или «античеловечность», «антипатриотичность» определяются общими установками Центра. Феномен Мясникяна или Ханджяна не был возможен во второй половине 1930-х, а феномен Арутинова – в 1960-х годах.

Можно было бы провести различия между тем, кто выдвигался на месте, как представитель сообщества и тем, кого направляли из Центра. Правильно ли считать коллаборационистом Мясникова/Мясникяна, который вначале налаживал советскую власть в Беларуси, потом был отправлен партией в Армению, где прежде не бывал ни разу? Можно ли считать коллаборационистом российского министра иностранных дел фон Нессельроде из немецкого графского рода, который в 16 лет приехал в Петербург, так до конца жизни и не выучился говорить по-русски, но сорок лет (1816-1856) руководил внешней политикой империи?

Такие вопросы опять уводят нас в дебри отдельных биографий, индивидуальных психологий. Граница между «человеком центра» и «человеком периферии» (пример – Маннергейм, кадровый царский генерал и "отец" финской независимости), представителем своего этноса и человеком всего лишь определенного «этнического происхождения» (пример – Мясников/Мясникян) слишком размыта и в отдельных случаях изменчива. Поэтому правильнее отвлечься от личностей и говорить об идеях и механизмах коллаборационизма. И тогда мы получаем «измерительную линейку», которую можно прилагать к группе, сообществу, периоду времени, конкретному событию, месту.

 

Теперь вернемся к вопросу эволюции коллаборационизма. Неравноправие в отношениях не обязательно ведет к полной или частичной утрате субъектности одной из сторон. Субъектность – это воспроизводимый волевой акт полагания цели, удержания ее и движения к ней. Если коллаборационизм изначально и на каждом последующем шаге оценивается слабой стороной, как вынужденная политическая сделка, как политический компромисс на длинном и непрямом пути к конечной цели, есть шанс, что негативные последствия будут невелики. Политический субъект сохраняется, рука остается на рубильнике и в нужный момент может остановить работу коллаборационистских механизмов.

Если же и путь в будущее, и сама цель уже определяются Центром, если он - для одних сразу, для других постепенно - становится фокусом лояльности, надежд и чаяний, тогда весь букет наихудших последствий гарантирован. Собственная политическая субъектность политического сообщества коллаборационистов и представляемого ими большого сообщества в таком случае стремятся к нулю. Первые во всех смыслах превращаются в «верный отряд», в техническую деталь большой машины, предоставляя ей большое сообщество в качестве ресурса.

С теми, кто готов пойти на сделку, Центр ведет постоянный политический торг и производит обмен услугами. «Идейных» коллаборационистов Центр моментально опознает и превращают в функционеров и функциональные блоки, которые работают по установленной программе. После этого любого «идейного» при необходимости можно заменить на преданного начальству карьериста, а потом, если надо, провести обратную замену.

 

Очень характерно письмо (предположительно от августа 1920-го), адресованное командующему XI Красной Армией. Оно приводится без подписи, но очевидно принадлежит кому-то из кемалистских турецких деятелей:

«Великая Мировая война, поглотившая миллионы жизней трудового класса, вызвавшая небывалую в истории хозяйственную разруху, поставила перед демократией всего мира вопрос или погибнуть, или пересоздать новый строй жизни на началах свободы. В авангарде этого движения выступила, как более угнетенная, демократия России. Не менее угнетенная империалистической политикой европейских хищников трудовая масса, не знавшая покоя в продолжение 500 лет, пришла к сознанию о необходимости совместной работы с русской демократией для свержения гнета империализма и капитализма, для чего создала революционную армию. Во имя спасения себя от врагов человечества –  капитализма и империализма  - демократия Анатолии, считая первой Российскую Красную армию, поднявшую оружие для спасения угнетенных народов в общемировом масштабе, протягивает свою братскую руку Российской Красной армии, готова осуществить великую идею спасения угнетенных народов Востока. Такая готовность Анатолийской армии идти рука об руку с Российской Красной армией к указанной цели выразилась в той радостной торжественной встрече этих двух армий, которая имела место недавно в гор. Нахичевани. Для укрепления фактической связи этих братских армий было бы желательно и целесообразно осуществление следующих мероприятий..."

Далее идет длинный, по пунктам список того, чего хотят от Советской России кемалистские "соратники по борьбе" – это и действия и материальные ресурсы: «помощь денежная, оружие, снаряжение и обмундирование на 60 000 человек, керосин, бензин, мазут, машинное масло, беспроволочный телеграф, типография, полевой телефон».

И снова переход к общим вопросам:

«…и) Для действительного распространения революции на Восток необходимо всемерно подавить контрреволюцию в Армении и Грузии; к) Снабжение Англией Армении обмундированием и снаряжением на 30 000 человек и назначенные к отправке Америкой — на 150 000 человек имеют целью создать Великую Армению, которая, соединившись с черными силами Грузии и Персии, имеет целью задушить все завоеванное Великой Российской революцией на Кавказе и отбросить русскую Красную армию за пределы Кавказских гор; а потому необходимо заблаговременно принять меры, для чего Анатолийская красная армия предлагает свои условия для предотвращения осуществления этого плана. (…)

Осуществление указанных выше мероприятий, по нашему мнению, является своевременным ударом планам Антанты и даст возможность соединиться красным армиям, волей судьбы призванным зажечь пожар революции на Востоке для освобождения трудового народа от ига европейцев.

С другой стороны, осуществление этих мер укрепит в вас уверенность в близости наступления часа, когда Анатолийская красная армия сможет приветствовать Русскую у себя на родине — в Анатолии». (РГАСПИ. Ф. 495. Оп.181. Д.13. Л .4 7 ,47 об., 48.)

 

Вряд ли руководство советской России до конца верило этим изъявлениям солидарности – слишком конкретными и выверенными были просьбы турецкой стороны в обмен на пламенные декларации об «Анатолийской Красной Армии». Не составляло большого труда уточнить действительные идеи, вдохновлявшие кемалистов, начиная с 1919 года. Но для большевиков на тот момент времени важно было зацепиться за их предложение и найти в регионе союзника против Антанты, пусть даже временного, отнюдь не пролетарского и не интернационалистского.

В том, что кемалисты враги Антанты и доставят ей множество проблем, сомневаться не приходилось. Парадокс в том, что турецкие коммунисты, если бы они подняли такое же по масштабу движение, не получили бы от большевиков такой материальной поддержки крайне дефицитными для советской власти ресурсами. От них бы просто потребовали поставить свои военные части под командование Ворошилова или Фрунзе. Но в пламенные декларации кемалистов имели все основания не поверить, и именно потому стало ясно – здесь речь о «враге моего врага», все запросы которого желательно удовлетворить, в противном случае никакой координации действий не получится. 

Слабейшую сторону в паре «кемалисты-большевики», конечно, представляли первые, все просьбы о помощи исходили именно от них. Это можно называть коллаборационизмом, практически образцовым с точки зрения избегания политической, идеологической и всякой другой зависимости от сильной стороны. Мало того, изучая взаимоотношения двух сторон, мы видим, как позиция кемалистов становится все увереннее с каждым месяцем по мере их успехов. Лживость всей риторики письма от начала и до конца, как и всякий, сопутствующий политике словесный ритуал, нелепо рассматривать как нечто порочное. Вопрос для кемалистов стоял серьезно: в июне 1920 года греческая армия начала наступление – по территории Балканского полуострова подошла вплотную к Стамбулу, заняла значительные территории в Малой Азии. 10 августа султанское правительство подписало с державами-победительницами Севрский договор, который подразумевал переход части бывших "восточных вилайетов" к армянскому государству, создание курдского государства, передачу Греции района Измира и т.д. И в этой ситуации, бросаясь за жизненно необходимой помощью, надо было честно отчитываться перед большевиками о своих планах и своей идеологии? Ритуальные фразы призваны были продемонстрировать, что кемалисты на данный момент признают «старшинство» победивших большевиков и готовы говорить с ними на том языке, который требуется.

С первыми же успехами кемалистов риторика о трудовом народе, пожаре революции и проч. очень быстро исчезает, сменяясь уверенным дипломатическим стилем общения между двумя равновеликими государствами – большевики в Москве это благополучно проглотили и никто не напоминал кемалистам про их недавние «надежды» увидеть русскую Красную Армию в Анатолии.

 

Отвлекаясь от психологического момента, сосредотачиваясь на механике коллаборационизма, мы как раз и сможем правильно ответить на главный вопрос о субъектности. Например, о том, были ли Компартия Армении, правительство и Верховный совет Армянской ССР некими субъектами, которые вступали в неравноправные отношения с Центром. Нет, не были. В царской России в силу ряда обстоятельств ее Восточной политики Эчмиадзинскому престолу оставили некоторую субъектность, но она не была политической.

Но вот армянские традиционные партии явно были субъектами и субъектами политическими. В чем же состояла их политическая дефектность по сравнению с теми же кемалистами?  Тривиальный недостаток опыта, нехватка ресурсов? Или дефицит "духовности" в армянской среде? И как понимать эту духовность? В смысле просвещения? В смысле объединяющей, разделяемой всеми слоями большого сообщества культуры?

Конечно, ресурсы и соотношение сил играли огромную роль. Могла ли партия Дашнакцутюн вести с Москвой такую же грамотную линию, как кемалисты, получая военную и прочую помощь под обещания быть форпостом «пролетарской революции» в регионе? Шансы на это были пренебрежимо малы. И не только потому, что существовала предыстория враждебных взаимоотношения дашнаков и большевиков в «Закавказье». Сама Первая республика была со всей очевидностью обязана своим выживанием победе Антанты, без Антанты она к началу 1920 года представляла собой крохотный островок, окруженный враждебными силами кемалистов, Азербайджана и Грузии при наличии на своей территории подстрекаемого извне к восстаниям тюркского населения. Даже если бы армяне вдруг решились противопоставить себя Антанте, это было бы для нее не угрозой, а облегчением, позволило бы уже тогда отказаться от всех, данных армянам обязательств и безвозмездно предоставляемой помощи.

Еще один важнейший фактор: помогая борьбе кемалистов против «христианской Европы», большевики открывали себе большие перспективы на всем Востоке, особенно мусульманском. А каковы были перспективы от помощи армянам?

Кемалистский тип коллаборационизма должен быть подкреплен определенным потенциалом. Разве удивительно в безвыходной, ситуации легкое обращение в 1920-х многих армян в большевизм, как в новую веру, «идейный» коллаборационизм с Москвой? Разве удивительно, что обращение в новую коммунистическую веру у армян встречалось чаще, было гораздо глубже и бесповоротнее, чем у их "закавказских" соседей по региону, ведь именно армяне потерпели перед этим страшное политическое поражение, пережили катастрофу.

 

В «третьей республике» (которую, как и первые две, с большой натяжкой можно считать res publica – «общим делом», государством «общего дела») кроме коллаборационистов во имя личной или клановой выгоды есть и «патриотичные» коллаборационисты. Они внушают себе и нам, что смогут в интересах Армении полезно действовать изнутри чужой военно-политической «машины» - полезно, как для самой «машины», так и для Армении. Смогут в случае необходимости добраться через систему человеческих «рычагов» до каких-то незаметных дверей, где можно "решать вопросы", стараясь, чтобы в работе «машины» соблюдались интересы Армении. Но в большинстве своем они находятся на самой примитивной стадии коллаборационизма – коллаборационизма не политической силы, не политической организации, а отдельных лиц, которые могут быть лишь молекулами смазки для шестерен «машины» Центра. 

Еще раз повторим, что даже гипотетически возможный «великий армянский политик» должен опираться на некий внутренний потенциал, чтобы заявить претензии хотя бы на «безыдейный» коллаборационизм с обменом «по бартеру». Этот поддерживающий субъектность потенциал невозможно имитировать или моментально разжечь из пепла каким-то правильным лозунгом. С одной стороны важны различные измеримые ресурсы, включая людской. Но история демонстрирует множество случаев, когда такие ресурсы не спасали положения. И наоборот, когда видимый дефицит ресурсов не мешал наращиванию субъектности и успеху.

Принципиально важно наличие некоей коллективной психической энергии, аналогичной энергии либидо в индивидуальной жизни. Эта энергия «воли к жизни» проявляется и в коллективных амбициях разного уровня, и в общем оптимизме сообщества по поводу будущего, и в его быстрой мобилизуемости, готовности к самопожертвованию, в способности долговременно терпеть ради общего дела житейские тяготы. В противовес этому «энергетическая яма» с преобладанием программы выживания приводит к постепенной потере сообществом черт коллективной личности, деградацией до растительного уровня.  На «код существования», свойственный растениям – пускать корни, получать для себя больше влаги и солнечных лучей, производить семена - накладываются отнюдь не все, а только некоторые инстинкты животного уровня, в том числе инстинктивная хитрость, помогающая удачно прятаться от хищников, менять покровительственную окраску, припрятывать при возможности запасы еды. Девальвации коллективного достоинства при «растительной модели» может сопутствовать сохранение в каких-то нишах сообщества уникальных культурных ценностей и практик из прошлого... Вообще само прославление выживания и выживаемости – удивительный историко-психологический феномен, требующий отдельного исследования.

Далее мы увидим, как понимали указанную коллективную энергию такие авторы как Цицерон и Макиавелли и почему ее связывали с этикой.

Продолжение см «HAMATEXT» #3 - «ПАТРИОТИЗМ И КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ -3»

 

 

 

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: