aRTICLES

ПАТРИОТИЗМ И КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ -5

 

 Транснациональные сети

 

Мы уже говорили о «партиях», «движениях», «сектах», ведущих борьбу под идеологическими знаменами. В своей книге «The Clash of Ideas in World Politics» Джон М. Оуэн пишет о транснациональных идеологических сетях (ТИС), приводя в качестве примеров «так называемый Кальвинистский Интернационал и Орден иезуитов в ранней модерной Европе, либеральных карбонариев и франкмасонство в Европе XIX века, Коминтерн и фашистские сети в XX веке, а также братьев-мусульман после 1928 года».

Оуэн отмечает, что наличие ТИС часто приводит к внутринациональной поляризации. «Я называю транснациональной идеологической поляризацией усиливающееся разделение внутри элит и масс поверх государственных границ в соответствии с идеологическими осями, такое, что политические предпочтения в элитах разных государств упрощаются и интенсифицируются. Такая поляризация приводит к пополнению рядов ТИС и их противников».

Рост рядов и вообще любые успехи конкретной ТИС являются лучшим стимулятором и для противника. Угрозы фашизма или мирового империализма были главной подпиткой мирового коммунистического движения, угроза «мирового коммунизма» - мощной подпиткой всех вариантов антикоммунизма – от ультраправых до неолиберальных. 

«Наряду с поведенческими маркерами кооперации и исключения идеологическая поляризация включает усиливающееся отождествление индивидуальных интересов личности с интересами ее идеологической группы и против интересов соперничающих идеологических групп. Чем более поляризовано население, тем в большей степени члены одной группы считают других источником проблем общества и видят решение в устранении их идей (в лучшем случае, а часто еще и людей. – К.А.), тем в меньшей степени считаются оправданными умеренность и нейтральность. (…) Важнейшая черта транснациональной идеологической поляризации – она прогрессирует, усиливает сама себя. Она подпитывается тем, что специалисты по теории систем называют положительной обратной связью».

«Важно отметить, что обычно большинство идеологически не поляризовано. Эти люди в курсе идеологической борьбы более крупного масштаба и в некоторой степени идентифицируют себя с той или иной идеологией, но они вовлечены также в другие политические и социальные вопросы и, как правило, сотрудничают с элитами поверх идеологических границ по темам общего интереса. Только элиты, принадлежащие к ТИС, постоянно поляризованы и отказываются сотрудничать с идеологическими оппонентами. Когда происходит одно из инициирующих событий – нестабильность режима где-то в регионе или война, в которую вовлекается крупная держава – нормальные элиты поляризуются в соответствии с идеологической осью».

В 1930-х годах большинство стран Европы были охвачены жестким противостоянием радикальных левых, радикальных правых и либералов. Какова была причинно-следственная связь? Можно ли сказать, что внутренний раскол и ослабление государства привели к ориентации противоборствующих  сторон на такие консолидированные центры как коммунистическая Москва, нацистский Берлин и Лондон/Вашингтон, как оплот либерализма? Или, наоборот, активная политика этих центров по формированию ТИС постепенно привела к расколам в обществах и коллаборационизму? Обратившись к фактам, мы увидим, что приверженцы крайних идеологий были достаточно активны, но маргинальны. И только потрясения первой мировой, крах четырех империй,  победа большевизма в России, реальность нового, от начала и до конца выстроенного на радикальной идеологии государства вовлекли в борьбу в Европе огромные массы и радикализовали ситуацию. 

Политика приобрела здесь совершенно новое содержание. Перед первой мировой ее субъектами были в первую очередь традиционные империи и национальные движения, транснациональность была выражена достаточно слабо. После первой мировой транснациональнрость стала едва ли не главной характеристикой политики. Уже не в конфессиональной форме как в XVII веке, а на основе идеологий, часто называемых «светскими религиями». Для этого были и локальные причины, но масштабы и интенсивность глобального противостояния играли огромную роль – именно оно, как правило, определяло идеи, вокруг которых разворачивались местные конфликты.

Устойчивость и живучесть идеологий «больших конфликтов», их способность распространяться в пространстве и длиться долгими десятилетиями - это совершенно очевидный феномен. Как пишет Оуэн «Эти большие противостояния предлагали индивидуумам нарративы, включающие цели, методы и групповые идентичности».

Некоторые конфликты, будучи типичными, не являются "большими", поскольку до поры до времени не объединяются или слабо объединяются поверх границ. До начала эпохи «противостояния двух систем» в XX веке это относилось к национально-освободительным и антиколониальным движениям. Да и в XX веке они почти не сотрудничали друг с другом горизонтально, транснациональность (за понятным исключением советских окраин) состояла в вертикальных связях с московским Центром – связях разной степени интенсивности и продолжительности.  

Общей чертой национально-освободительных движений XIX-XX веков был прежде в всего характер конфликтности. Они всегда запускали внутренние конфликты не в меньшей мере, чем внешний конфликт с метрополией. Как правило, это был конфликт между «старыми» и «новыми» элитами, мобилизующими себе сторонников.

«Старые», вписанные в систему и по определению коллаборационистские элиты обычно апеллируют к традициям сообщества в том виде, какой они приобрели на данный момент времени. Новые, национально-освободительные – к тому или иному варианту западных идей «коллективных прав», поскольку нация - это периодически политизирующееся сообщество, которое борется за свои коллективные права и свое совместное будущее. В смысле традиций новые контрэлиты чаще всего предлагают революционную замену действующих, адаптированных к условиям подчинения и несвободы, на почитание еще более архаичных, более, по их мнению, аутентичных, но утраченных или искаженных в подчинении ценностей. При этом предназначение ценностей меняется - их необходимо не столько прямо внедрить в повседневную социальную жизнь, сколько реконструировать и выдвинуть на передний план в качестве символов исторической славы или наследуемой от «простого народа» культурной идентичности.  Именно национализм в рамках такой реконструкции дает настоящий старт развитию в стране таких наук, как история, этнография, филология, фольклористика.

Требование «национального единства» и преемственности ценностей абсурдно, если не указывается та основа, на которой единство и преемственность должны быть достигнуты. И даже если она на данный момент времени указывается правильно, это требование утопично, как и табу на внутренний конфликт. Развитие без внутренних конфликтов невозможно, можно лишь пытаться ограничить эти конфликты некими рамками. Плох на сам внутренний конфликт, плохо, что он с неизбежностью начинает рассматриваться через призму глобального. Каждая из сторон обвиняет другую в коллаборационизме с внешними силами и в результате стороны они все больше склоняются к такому коллаборационизму, чтобы вести борьбу на равных, чтобы получить внешнюю поддержку для борьбы с угрозой извне.

 

 

Армянское освободительное движение и левые транснациональные сети

 

Одна из проблем «временнóй периферии» - здесь невозможно произвести на свет политическую идеологию, потому что идеология всегда имеет в себе универсальные черты, этим она отличается от простых мотиваций вражды «подчиненных» и «господствующих» или двух соседних народов, или двух религиозных общин. Подключение на «периферии» к энергии актуальной идеологии Современности, возможность использовать соответствующий набор практических опций – это одновременно и большая перспектива и большая опасность. Перечитывая под этим углом зрения историю армянских партий, стоявших во главе национально-освободительного движения, на каждом шагу натыкаешься на убедительные свидетельства с одной стороны нереализованных перспектив, с другой - реализовавшейся опасности их идеологической ориентации.

Эта ориентация не была жесткой и догматической: при том неоправданно большом месте, которое идеи социализма занимали в дашнакской прессе и литературе, возможны были такие краткие, но важные по последствиям эпизоды, как сотрудничество с царизмом, злейшим в мире врагом социалистического движения. Но такая партийная "Realpolitik" не была просчитана, как не была ранее просчитана идеологическая ориентация - по понятным причинам полного отсутствия опыта.

Армянские партии на рубеже XIX-XX веков нельзя считать частью транснациональных сетей, как, например, коммунистические и рабочие партии 1930-х годов, руководимые Коминтерном. Но это были социалистические партии, и на отдельных этапах при принятии отдельных важных решений большую роль играла связь с мировым социалистическим движением. 

Одна только небольшая статья Карена Акопяна под названием «Отношения АРФ Дашнакцутюн с Социнтерном в 1896-1900 гг.» дает много пищи для размышлений на эту тему.

В первом отчете о деятельности партии, представленном Международному социалистическому конгрессу в Лондоне в июле 1896  года, в частности, говорилось: «Мы не ставим себе целью такую иллюзию, как политическое возрождение древней Армении, но желаем в нашей стране для всех народов одинаковых прав и свобод в свободной и равной федерации». Преобразование империй в федерации освобожденных народов было одной из давних  социалистических идей. Термин «федерация» активно использовался и армянами в связи с требуемыми в Османской империи реформами. Трудно себе представить такие установки в национальных движениях сербов, румын или болгар.

И далее: «По нашим взглядам на прогресс человечества мы научные социалисты, именно это сближает нас с Вами и по этой причине мы направляем Вам наше обращение. В наших областях Турецкой Армении нет ни фабрик, ни заводов. Понятно, что отсутствуют существующие в Европе капиталистическое производство, буржуазия, промышленный пролетариат, классовая борьба. Следовательно, у нас нет социал-демократической партии. Но в вопросе социалистической судьбы человечества мы Ваши единомышленники и хотим проторить ей путь у нас. (…) Моральному и грубому давлению, сковыванию мысли, возмутительной цензуре мы противопоставляем активную, устную и письменную пропаганду, распространяем идеи научного социализма, распространяем в народной массе осознание своих прав и своего достоинства, побуждаем видеть впереди светлое социалистическое будущее, на пути к которому наша сегодняшняя борьба является всего лишь одним из этапов».

 

Безусловно, содержит в себе немалую долю истины позднейшая оценка историка партии М. Варандяна: «Мы не хотели решать сложные проблемы трудящихся всего мира, этой заботой обременяли себя великие мастера (руководители социалистического движения Жорес, Бебель и др.), мы стремились справиться с нашими бедами, обратить на себя внимание и попросить о помощи». И далее: «Интернационал был для нас трибуной, одной из высоких и завораживающих трибун цивилизованного мира, откуда мы могли возбудить наше национальное дело, желая заинтересовать социалистических лидеров великих держав судьбой армянского народа…». Эти слова содержат часть истины хотя бы потому, что в течение четверти века от основания партии до Геноцида возникало стремление «заинтересовать судьбой армянского народа» самые разные, даже противоположные политические силы – от крайних левых до российского царизма.

Проблема состояла в явно недостаточной мобилизации масс. В результате на втором общем съезде Дашнакцутюн в апреле-июне 1898 года в Тифлисе до перехода к обсуждению вопросов тактики борьбы «съезд единогласно признал, что без европейского вмешательства мы не в состоянии завершить дело освобождения нашего народа, следовательно, при выборе методов деятельности нужно иметь в виду использование любых возможностей с целью вызвать такое вмешательство». В специальных исследованиях, посвященных тактике борьбы Дашнакцутюн хорошо видно как стратегия реальной борьбы достаточно быстро уступала место иной стратегии – акциям, нацеленным не на успех, хотя бы локальный, а на провоцирование вмешательства «третьей силы».

 

Партии Дашнакцутюн и Гнчак родились как левые и революционные. Идеология европейских левых из «мира современности» и левых российских всегда играла огромную роль в дашнакских партийных программах, решениях съездов, в редакторских статьях партийных печатных органов. Причем понимание того, что в Армении пока нет ни малейшей почвы для социализма, периодически отступало на фоне попыток заручиться хотя бы моральной поддержкой трансграничной идеологической сети. Кроме того перед глазами был бурный рост активности левого движения в России, где, конечно, почвы для борьбы за «светлое социалистическое будущее» было гораздо больше, чем в Армении, но, согласно научному социализму, крайне недостаточно. Среди социалистических партий именно российские эсеры могли предоставить дашнакам примеры для организации подпольной работы и вооруженной борьбы, хотя и ограниченной, в отличие от Дашнакцутюн, исключительно террором.

 

Интересно было бы детально исследовать, к примеру, роль европейской левой идеологии Дашнакцутюн в решении руководства партии о сотрудничестве с младотурками и другими оппозиционными султану турецкими силами. К примеру, в той же статье Карена Акопяна упоминается о Пьере Кийяре (французский поэт-символист, переводчик, журналист, приверженец анархизма, в последующем ярый дрейфусар, фигура, которая вполне соответствует типу сегодняшних европейских «публичных интеллектуалов»), который в канун своего назначения главным редактором газеты Pro Armenia в 1900 году выступал за совместные действия армянского освободительного движения с другими антисултанскими, в том числе турецкими силами. Он подвергал сомнению даже необходимость позиционирования нового печатного органа, как армянского. «Почему газета, если ее выпускаем мы, не должна нести имя нашего дела, нашего народа, нашей родины, нашей борьбы, нашей крови, наших жертв, нашего вопроса? - писал лидер Дашнакцутюн Кристофор Микаэлян, - Но так не думает Кийяр, он хочет объединить не только все армянские партии, но недовольные элементы всех других наций».

Как видим, французский интеллектуал левых убеждений, даже не будучи политиком в полном смысле слова, пытался в одиночку диктовать политическую линию многочисленной партии с формально достаточно богатым на тот момент опытом практической борьбы. Причем не стоит забывать, что организация, финансирование и проч. печатного органа обеспечивались именно дашнакской партией.

Однако на стороне Кийяра был авторитет «мира современности», а Дашнакцутюн принадлежал «временнóй периферии». Газета все же стала называться «Pro Armenia», но с другой стороны Дашнакцутюн уже в следующем, 1901 году выбрал путь сотрудничества «антисултанских сил», который поддерживался, конечно, не только Кийяром, но и другими европейскими левыми – партия согласилась на предложение младотурок участвовать в съезде оппозиции Абдул-Гамиду II.

Дело в том, что продолжительная либеральная «первая волна» национализма к тому времени давно закончилась, даже те европейские левые, которые не исповедовали интернационализм, уже считали национализм враждебной правой идеологией. Отсюда идет настойчивый акцент сочувствующих Армении европейских политиков левого толка на султанском деспотизме, игнорирование этнического аспекта противостояния. Если более консервативные политики из лагеря власти европейских держав могли крайне негативно высказываться о «Турке», но ничего не предпринимать из соображений Realpolitik, то для левой части политического спектра Европы говорить о турецком варварстве означало покушаться на главную свою святыню – трудовой или «простой» народ.

По сути неважно, кто из руководства Дашнакцутюн и насколько искренне верил в успех борьбы «простого народа» Османской империи с деспотизмом без этнических различий. Важно, что этот подход существенно влиял на методы борьбы и ее стратегию, если такое слово вообще применимо. О такой стратегии потом с горечью написал Шаан Натали:

«Не ружья наши уступили винтовкам, а наш лозунг - турецкому. "Смерть армянам" - вот лозунг турка. "Смерть султану, паше, наместнику, режиму" - вот наш лозунг. (…)

Как несмышленые дети, мы бросаем камни в турецкое дерево, сбивая отдельные листья, между тем как они топором рубят ствол армянский. И после этого заявляем, что турок погибнет, а армянин выживет...».

С другой стороны невозможно не признать что в случае этнического противостояния, оно неминуемо превратилось бы в кровавый конфликт. Особенности расселения армян и их соседей, постепенное накопление в восточных вилайетах вынужденных переселенцев-мухаджиров с Северного Кавказа и Балкан, традиции разных народов в отношении ношения оружия – неизменный запрет для одних и поощрение для других – все это оставляло минимальные шансы на успех в открытом этническом конфликте.

Возникает вопрос, могли ли в этих условиях армянские политические партии обойтись без заимствования идеологии в попытке четко сформулировать свою программу, цели и задачи, скомпенсировать все слабости армянской позиции в существующем статус-кво, заимствовать принципы партийного строительства, подпольной работы, пропаганды через прессу и листовки, проведения акций? Был ли такой путь заведомо фатальным или сыграли роль обстоятельства места и времени?

Без заимствования идеологии они обойтись не могли, поскольку на «временнóй периферии», как мы уже сказали, идеологии не рождаются – в лучшем случае какие-то суррогаты идеологий «мира современности». У народов, успешно освободившихся от османского ига, идеология и тем более партийность играли несравнимо меньшую роль в борьбе, чем этнорелигиозная вражда. Но армянское освободительное движение было сравнительно запоздалым, и век идеологий уже вошел в полную силу, даже по сравнению с 1870-ми годами, когда развернулась болгарская освободительная борьба. Из-за крайне невыгодной для борьбы исходной ситуации армянскому национальному движению уже недостаточно было воспользоваться, как балканским народам европейской идеей нации, увязанной с темами «свободы, равенства, братства». Ему нужна была развитая идеология, как готовый язык, на котором можно было бы говорить с Армянством, на котором можно было бы попробовать организовать массовую мобилизацию, попробовать договориться с местным мусульманским населением, обеспечив его невмешательство в конфликт с властями.

Такой язык был по большей части неадекватен ситуации, но выглядел неким новым современным оружием, вроде новейшей артиллерии, с которым можно было надеяться на победу. Самим развивать адекватную месту и времени идеологию было бы еще более утопичной задачей, чем наладить где-то производство особенных армянских орудий смертоносной силы. Эту задачу ни до, ни после не удавалось решить никому на «временнóй периферии», даже в более благоприятных условиях – местом рождения идеологий был и оставался «мир современности».

 

 

Растворяющий яд

 

Вычтем примитивный коллаборационизм по принципу найма на службу ради выгоды или из страха. Здесь мы его не рассматривали и рассматривать не будем. Нам важен только тот коллаборационизм, который предполагает политическое самооправдание.

В политике всегда нужно начать с вопросов: с кем ты, за кого ты, в чем суть конфликта, каков расклад сил? Она начинается с выбора стороны баррикад и продолжается постоянным выбором того, чем в данную минуту придется пожертвовать. Если не приходится делать тяжелый выбор и жертвовать либо личными или партийными принципами, либо авторитетом, либо безопасностью, благополучием и, в конечном счете, жизнями многих, либо полнотой конечного результата – значит, политика пока еще не началась.

Коллаборационизм нельзя рассматривать абстрактно, в общем виде – это не философская категория. Надо задаться вопросом: с чьей точки зрения мы оцениваем коллаборационизм? Как мы знаем, он часто направлен против государственной власти, но политику коллаборационизма часто ведет и сама государственная власть, не спрашивая на то согласия граждан. Например, крайне правые латиноамериканские диктатуры времен «холодной войны», опиравшиеся на США. Или власти, поставленные Москвой в странах Варшавского договора.

Коллаборационизм может быть одобрен как благо или, по крайней мере, наименьшее зло практически с любой точки зрения: религиозной, сословной, классовой, даже государственной и национальной.

Всем известны ситуации, когда некий вариант коллаборационизма (служения внешней силе или неравноправного сотрудничества с ней) помогал запустить фатально запаздывающий процесс или спасти, казалось бы, безнадежную ситуацию, при этом не отягощая жизнь нации, страны тяжелыми последствиями. Даже яд в малых дозах и при правильном использовании может оказаться полезен. Где же то ядовитое жало коллаборационизма, которое предварительно необходимо выдернуть в интересах нации и страны? Этим жалом, безусловно, является такая степень солидарности, общности ценностей, когда глобальное видение преобладает на слабой стороне над локальным, трансграничное над внутриграничным.

Положение вещей в этом смысле менялось с развитием коммуникационной и информационной среды. Ответом на солидарность монархов Европы в эпоху Священного Союза стала общеевропейская солидарность социальных революционеров и борцов за национальное освобождение. Но степень этой трансграничной связи не могла быть такой, какой она стала примерно сто лет спустя в Коминтерне, где существовала четкая организационная дисциплина исполнения решений Центра. В эпоху Священного Союза борьба за свободу своей Родины могла рассматриваться революционерами как часть борьбы за благо человечества. Но "человечество" было слишком абстрактным понятием, не имевшим политического измерения. Совсем иными, очень конкретными в политическом смысле понятиями были в эпоху Коминтерна «мировая революция», «международный рабочий класс», «мировой империализм», «пролетарский интернационализм».  

 

Интересный пример подхода к коллаборационизму - краткосрочная тактика Хо Ши Мина во Вьетнаме в 1945 году. Тогда там на короткий промежуток времени возник некоторый вакуум, связанный с ослаблением не только французских колонизаторов, но и японских оккупантов, которые сменили французов в качестве реальной власти в годы второй мировой войны. В сентябре 1945 была провозглашена независимость Демократической Республики Вьетнам. В это время на севере страны разоружением японских частей должны были заниматься введенные туда войска китайского Гоминьдана, на юге – та же задача была поставлена перед британскими войсками. И Гоминьдан, и британцы были, безусловно, антикоммунистически настроены. Гоминьдан при этом поддерживал независимость Вьетнама от европейского колониализма, тогда как британцы собирались вернуть довоенный статус-кво, передав управление Франции.

В марте 1946 года лидер коммунистов Хо Ши Мин подписал соглашение именно с Францией, хотя вся его политическая карьера была связана с борьбой против французских колонизаторов. По соглашению Вьетнам признавался государством со своим правительством, парламентом и армией в составе Индокитайской федерации, которая в свою очередь должна была стать частью Французского Союза. Этот Союз был официально создан в 1946 году с целью реформировать колониальные владения Франции, предотвратив их полное отделение и суверенизацию, и просуществовал до 1958 года. Вьетнамское правительство выразило готовность к дружескому приему французских войск, которые должны были заменить войска Гоминьдана на севере страны.

Хо Ши Мину важно было при поддержке Франции добиться вывода войск Гоминьдана. При этом и вьетнамские коммунисты, и французы понимали, что речь идет только о передышке ради мягкого устранения третьей силы, с которой тем и другим будет очень трудно тягаться. И действительно, антиколониальная война против французов началась почти сразу, как только войска Гоминьдана были выведены. По поводу такого краткого эпизода коллаборационизма Хо Ши Мин говорил: «Неужели вы не понимаете, что это будет значить, если китайцы останутся? Разве вы не помните свою историю? Последний раз, когда китайцы пришли, они остались на тысячу лет. Французы - чужаки, они слабы. Колониализм умирает. Для белого человека в Азии все уже закончено. Но если китайцы сейчас останутся, они никогда не уйдут. Что касается меня, я предпочитаю понюхать французское дерьмо пять лет, чем есть китайское дерьмо всю жизнь».

Нет никакого парадокса в том, что при доминирующей роли китайского языка и конфуцианской культуры для Вьетнама именно коллаборационизм с китайцами был для вьетнамцев опаснее всего, исходя из фактора соотношения сил, географической близости и ассимилирующей способности соседней культуры. Точно так же для шотландцев самым опасным был коллаборационизм с Англией, для курдов – с Османской империей и потом с Турцией и т.д. Именно такой коллаборационизм создавал основу для долговременного подчинения и культурной ассимиляции. Точно так же для армян на протяжении веков крайне опасным было господство христианской Византийской империи, переселявшей на новые земли и растворявшей через грекоязычие и православие нахарарскую элиту. Пусть даже многие императоры Византии были армянами по крови – для Армянства это имело только негативные последствия. При отсутствии прямого гнета византийский имперский организм успешнее перемалывал его кости, чем Персия, Арабский халифат, государство монгольских Ильханов или Османская империя.

Таким образом, растворяющий «яд» коллаборационизма, дезорганизующий субъектность более слабой стороны заключается в любых – религиозных, культурных, языковых, политических, идеологических, «цивилизационных» видах родственности и близости (не говоря уже о географической близости) с сильной стороной. Чем «холоднее» и «прагматичнее» коллаборационизм рассматривает тему получаемых в порядке обмена ресурсов, организационных, политических, военных технологий, тем он более приемлем и безопасен как временный тактический прием.

 

Если говорить об идеологии, можно вспомнить, что Советский Союз помогал «антиимпериалистическим силам», но не везде формировались и становились правящими коммунистические или рабочие партии. Были и такие силы, которые отнюдь не декларировали стремление в фарватере Москвы к «светлому будущему», а просто обращались за помощью, имея в виду принцип «враг моего врага – мой друг» и не более. И эта помощь исправно оказывалась в обмен на проблемы создаваемые империалистам, но без лишних сантиментов и клятв в приверженности марксизму-ленинизму. То же самое касается и США, которые поставляли оружие афганским моджахедам, хотя моджахеды не удосуживались даже на ритуальные дежурные фразы о демократии и проч.

Однако в «век идеологий» сама держава обычно принимала решение – поддерживать ли «идейных» или «тактических» коллаборационистов. И если принималось решение в пользу первых, вся мощь могла быть брошена на подавление вторых. Например, присутствие советских войск в странах Восточной Европы в 1945 году послужило основанием для того, чтобы сделать выбор именно в пользу «идейных» коллаборационистов. С другой стороны в Египте СССР поддержал в качестве малого союзника против «сил империализма» Гамаля Абделя Насера, который готов был облечь арабский национализм в оболочку условного «социализма» и проводил очень жесткие репрессии против членов египетской компартии.

Причиной ставки на «идейных» коллаборационистов могло быть присутствие в стране советской армии, как победительницы нацизма и возможность полного контроля над формированием органов власти. С другой стороны реалии Арабского мира и Африки показывали, что здесь нет альтернативы ставке на «тактических» коллаборационистов, на авторитарных вождей, стремящихся выйти из колониальной или постколониальной, как в Египте, зависимости.

Но самой важной темой, к которой мы еще вернемся в следующих частях, была тема заимствования идеологии как своего рода оружия многоцелевого назначения в национально-освободительной и антиколониальной борьбе.  Например, попробуем понять, почему сразу после появления ленинских «Тезисов по национальному и колониальному вопросам», подготовленных для II Конгресса Коминтерна (1920) будущий лидер Вьетнама Хо Ши Мин назвал их «дорогой к нашему освобождению», имея в виду, безусловно, не какой-то определенный класс или социальный слой, но всех коренных жителей Вьетнама (на тот момент Кохинхины, Аннама и Тонкина, трех из пяти частей Французского Индокитая)…

 

Сдают в равной степени и конъюнктурных, и идейных, и тактических коллаборационистов. Множество коллаборационистов самого разного толка было сдано Советским Союзом в странах Восточной Европы с началом «перестройки», а ранее Великобританией и Францией и проч. - в колониях, получивших независимость после второй мировой войны. Сколь бы значим ни был форпост для метрополии, на длинной дистанции он в какой-то момент оказывается обменным материалом или просто обременительным балластом. Американцы сдали не просто «демократический» Южный Вьетнам, но огромное количество тех, кто с ними сотрудничал. Вывод советских войск из «социалистического» Афганистана означал сдачу множества афганских членов партии и офицеров армии.

Символичной стала судьба президента Афганистана Наджибуллы. Правительственная армия вполне успешно противостояла моджахедам и после вывода советского контингента, однако с начала 1992 года Москва прекратила всякие военные поставки и произошел достаточно быстрый крах. Когда в апреле моджахеды заняли Кабул, Наджибулла укрылся в миссии ООН. Там он провел четыре года до того, как столицу захватили талибы, которые подвергли его чудовищным пыткам, проволокли тело по улице и повесили на стальном проводе на общее обозрение.

Точно так же падение сайгонского режима было обусловлено не столько выводом американских войск, сколько сокращением военной помощи, утвержденным Конгрессом на 1975 год. Это дало недвусмысленный сигнал о том, что даже в случае явного нарушения Парижских соглашений по Вьетнаму США не будут предпринимать никаких военных мер, тем более, что их вероятность была и так крайне невелика в результате принятой Конгрессом еще в 1973-м поправки Кейса-Черча. Правда, судьба президента Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхьеу сложилась по иному, чем судьбы Наджибуллы. Бросив десятки тысяч других коллаборационистов на произвол судьбы, ему и некоторым другим американцы помогли бежать. Спасаясь на самолете, Тхьеу прихватил с собой по разным сведениям немалые ценности и после этого жил долго и тихо, не высовываясь, в Англии, затем в США.

 

 

Частная и политическая мораль

 

Мы уже касались личностного аспекта коллаборационизма. Вернемся к теме тяжелого выбора политика.

С точки зрения идейного наследия Нжде его письма из тюрьмы в адрес советского руководства не имеют большого значения, но они ценны для понимания сущности политики и неизбежных дилемм подлинного политического деятеля. Как политик и мыслитель, Нжде был ярым противником не только Турции, но и советской власти. История ареста Нжде и материалы его допросов свидетельствуют, что его обращения к советским вождям не имели ничего общего ни с признанием правоты большевизма, ни с желанием хоть как-то облегчить свою участь. 

Оказавшись в тюрьме, Нжде имел достаточно воли, чтобы проявить абсолютную принципиальность человека с непоколебимыми убеждениями. Но разница между политиком и не-политиком огромна, речь о совершенно разной ответственности. Своя принципиальность или своя жизнь - не такая уж большая ставка. Настоящий политик берет на себя ответственность за множество людей не в переносном, а в самом прямом и буквальном смысле. Воспринимая этику политического долга по образу индивидуальной этики долга религиозного или этики стоической твердости, он рискует, сохраняя благородство, поставить под удар сразу все: интересы дела, многие судьбы и жизни. С другой стороны, жертвуя принципами и ценностями в пользу realpolitik, он рискует не заметить, как цели борьбы окажутся перевернутыми с ног на голову. Поэтому, как мы уже сказали, настоящему политику почти каждый день приходится давать себе ответ на судьбоносные вопросы, где ставка неизмеримо выше, чем собственная жизнь.

 

Борис Капустин конкретизировал эту тему на примере, приведенном Макиавелли:

«Личная выгода» Содерини – сохранение собственной моральной безупречности, отказ нанести превентивный удар по затаившимся сторонникам Медичи, готовившим – по имевшейся информации – падение республики. Моральные и даже правовые доводы Содернини против нанесения превентивного удара Макиавелли признает «умными и честными» Но они игнорируют различия между частной и политической жизнью и потому – в рамках последней – оборачиваются аморальным эгоизмом. Содерини сохраняет свою моральную чистоту за счет других – тех республиканцев, кто погиб, был изгнан, лишился имущества при и после реставрации Медичи. Платой за моральную чистоту Содерини стала «гибель отечества».

В этом – великое различие частной и политической морали. Этика долга прекрасна в той мере, в какой за все последствия исполнения долга платит тот и только тот, кто долгу повинуется. (…) Собственные страдания Содерини, вызванные его верностью моральному долгу, абсолютно ничего здесь не меняют: за его мораль все равно платят те, кто не имеет никаких обязательств что-либо платить, тем более – за удовлетворение его моральных амбиций».

 

Еще одна цитата:

«Поскольку князья – лишь исполнители функции, то любая их оценка целиком определяется характером ситуации, функцией которой данный князь является. По словам Макиавелли, вопрос «соответствует ли их поведение времени или нет» - важнейший для определения того, хорош или плох данный князь. Борджа с его злодействами «милостив» в низвергнутой в «войну всех против всех» Романье. Но тот же Борджа, вероятно, оказался бы «врагом общества», скажем в благоустроенной (по мнению Макиавелли) Франции. Антиаприоризм, сугубая контекстуальность – следующая черта политической морали, отличающая ее от частной».

 

И далее:

«Должное у него (Макиавелли. – К.А.) есть возможность, коренящаяся в действительности, поскольку оно служит руководством для деятельной воли (отсюда – заключительная глава «Государя» в виде воззвания об освобождении Италии). В этом, заключает Грамши, состоит противоположность между двумя формами долженствования: абстрактной (моралистической) и реалистической (у Макиавелли). (…) Итак, понимание должного как возможности, создаваемой и реализуемой деятельной волей и представляющейся «благом» в народной перспективе, есть следующая характерная черта политической морали, отличающая ее от частной»

 

Из советской тюрьмы Нжде писал на волю:

«Перед лицом опасности разжигания новой мировой войны, которая могла бы иметь непоправимые последствия для судьбы нашего народа, мы (Нжде и его сокамерник Деведжян. – К.А.) и размышляли, и тревожились. Война – это царство неизвестности. Завтра могут случиться такие политические сюрпризы, о которых современные Меттернихи и Талейраны не помышляют.

Что произойдет завтра? Мы не знаем.

Однако, учитывая факт наличия беспрецедентного в истории человечества пароксизма вражды и существования новейших видов оружия, мы, как армяне, не можем не тревожиться о том, что завтра Армения вследствие войны может подвергнуться смертельной опасности».

Трагедия Нжде состояла в том, что его становление в качестве политического деятеля, полководца и мыслителя происходило на фоне стремительно развивающейся общеармянской катастрофы, в потопе, который не давал ни единой твердой точки опоры. Трудно предположить какой бы стала его судьба, если бы Первой Республике было отпущено чуть больше времени. После выполнения героической миссии в Сюнике он оказался государственным деятелем без страны; созидателем, без почвы под ногами; полководцем без армии; героем, лишенным возможности вести даже партизанскую борьбу.

В годы эмиграции Нжде политическая альтернатива для разгромленного Армянства была наихудшей – либо слова без дел, либо та или другая форма коллаборационизма. Будучи человеком дела, борьбы, Нжде не желал в эмиграции удовлетворяться только верными идеями, обращенными в будущее. В отличие от философии, науки, искусства, в политике не может существовать истин, которые действенны только за счет своей истинности. Здесь истиной становится то, во что вложена энергия, ради чего здесь и сейчас рискуют чем-то важным. Ограничиваться правильными мыслями и речами, замыкаться в рамках секты единомышленников и последователей непозволительно в бурные времена мировых военных и идеологических противостояний, когда уцелевшая, но выбитая из политики часть нации может получить новый и на этот раз последний удар.

Именно это с роковой неизбежностью толкало Нжде в сторону «большой политики» держав, которых философ Гердер называл махинами, «обещающими друг другу бессмертие» в вечном противоборстве, но обреченными распасться «в пыль и прах». Зная о своем иммунитете против яда преклонения перед чужим могуществом, против искушения глобальными идеями и целями, Нжде смело пытался через «тактический» коллаборационизм работать с этими махинами, хотя прекрасно сознавал, что рано или поздно будет раздавлен насмерть. Работать для предотвращения новых угроз Армянству, для возможного инициирования угроз преступной Турции.

Он не пытался выглядеть в глазах немцев приверженцем национал-социализма, не пытался, обращаясь из заключения к вождям СССР, славить достижения советской власти. Не пытался представить себя кем-то еще, только армянским патриотом. Лично вовлекаясь в политическую реальность через единственно возможные ворота коллаборационизма, он защищал в своих работах прямо противоположные идеи, и в этом не было противоречия. 

 

Он постоянно возвращался к теме психологической основы будущих побед:

«Самое страшное, что нашему народу постоянно внушают убеждение в том, будто он немощен, нуждается в чужом покровительстве, и тем самым ослабляют его, лишают воли, способности организовать самозащиту собственными силами.

Народы, претендующие на независимость, прежде всего должны избавиться от подобных идей.

Несамостоятельные народы не могут создать государства. Государственность подразумевает независимое политическое мышление, уверенность в борьбе, инициативу в управлении, а победы есть не что иное, как результат уверенной в себе инициативы.

Случалось, та или иная наша область оказывалась в изоляции, но благодаря психологической решимости одиночества успешно держала оборону.

И напротив, когда мы уповали на внешние силы, мы жестоко проигрывали.

Проигрывали, потому что расчет на внешние силы отнимает решимость у одиночки, лишая его всякой возможности победы».

  

 

Де Голль

 

После разгрома Франции в 1940 году и вплоть до ее освобождения в 1944 во французской политике действовало три коллаборационистские силы. Вишистское правительство ориентировалось на Берлин, «Свободная Франция» - на Лондон и Вашингтон, левое Движение Сопротивления – на Москву.

Перед генералом де Голлем и его «Свободной Францией» стояла невероятно сложная задача. Французское государство потерпело полное поражение, большинство французского народа на первых порах приняло оккупацию как неизбежность, приняло Вишистский режим в свободной от оккупации зоне как наилучшую возможную власть. Де Голлю нужно было постараться изменить настроения соотечественников. Обеспечить широкую поддержку «Свободной Франции», быть признанным союзными державами в качестве важной составляющей антигитлеровской коалиции, несмотря на совершенно несопоставимый потенциал «Свободной Франции» как военно-политической организации, представляющей национальные интересы, добиться того, чтобы капитулировавшая Франция оказалась среди держав-победительниц. Затем минимизировать влияние на ее послевоенную судьбу со стороны Великобритании и США, чьи войска изгнали из Франции немцев. Одновременно не допустить политического преобладания в стране просоветски настроенных коммунистов.

В целом де Голлю и его сторонникам удалось выполнить почти все эти сложнейшие задачи, хотя несколько раз он оказывался буквально на грани. Достаточно упомянуть об инциденте в апреле 1943 года, когда самолет, на котором генерал летел из Лондона в Шотландию для инспекции военно-морских сил «Свободной Франции» чудом избежал катастрофы – преднамеренно внесенные перед вылетом неисправности были приписаны немецким агентам, но сам генерал приписал их своим союзникам, и с ним в общем-то склонны согласиться некоторые современные историки. По мере приближения высадки союзников во Франции степень взаимного недоверия между де Голлем и его соратниками с одной стороны и руководством Великобритании и особенно США достигла апогея. Американское руководство решило не информировать де Голля о планах высадки в Нормандии. Только 4 июня, за полтора дня до высадки Черчилль пригласил его из Алжира на личную встречу, где сообщил об англо-американских планах и подтвердил, что Вашингтон отказывается признавать правительство де Голля легитимным во Франции. Встреча превратилась в поток взаимных обвинений на грани оскорблений…

И, тем не менее, де Голль добился от союзного военного командования права для частей под французскими знаменами первыми войти в Париж и промаршировать по столице как освободители.

 

«Париж поруган, Париж разорен, Париж претерпел мучения, но Париж освобожден. Он освободился сам, его освободили парижане с помощью всей Франции. Мы не успокоимся, пока не будем маршировать как должно, по вражеской территории в качестве завоевателей. Франция имеет право находиться в первых рядах великих наций, которые собираются организовать мирную жизнь во всем мире. Она имеет право быть услышанной во всех четырех концах света. Франция – великая мировая держава. Она знает об этом и будет действовать так, чтобы об этом узнали другие», - объявил де Голль в своей прокламации.

 

Безусловно, «Свободная Франция» была коллаборационистской военно-политической организацией под крылом США и Великобритании, организацией, которая боролась не только с германскими оккупантами, но и с французами-«вишистами». Но практика временного неравноправного сотрудничества с внешней силой в этом случае сопровождалась систематическими претензиями на равноправие и с наглядной очевидностью была подчинена цели скорейшего и полного восстановления национального суверенитета. У коллаборационизма Де Голля не было никакой иной цели кроме как надежно исключить в ближайшем будущем необходимость и возможность французского коллаборационизма. И эта задача особо не скрывалась от «старших» союзников.

Представитель капитулировавшей перед Германией в 1940 году Франции через пять лет принимал капитуляцию Третьего рейха, Франция стала ядерной державой, постоянным членом Совета Безопасности ООН, ее статус в качестве великой державы был таким образом официально признан. В ближайшем будущем Франция смогла переступить через имперский комплекс и сознательно отказаться от колониальных владений, прекратив бесперспективную трату сил и средств, остановив деморализующие нацию колониальные войны во Вьетнаме, Алжире, хотя в последнем случае дорогой ценой фактического предательства более миллиона европейских, прежде всего французских жителей трех приморских департаментов Франции на территории Алжира.

Только ли благодаря де Голлю был достигнут такой результат? Или  Вашингтон и Лондон пошли на уступки из страха перед влиянием коммунистов в освобожденной Франции?

Сам тип такой личности как де Голль, сам тип «коллаборационизма», который открыто отказывался поступиться достоинством французского государства и нации, не соглашался в обмен на помощь и поддержку смотреть на иную силу снизу вверх, хранить в будущем  «благодарную верность», признавать за кем-то кроме французов даже микроскопическое право влиять на политическое будущее страны, стали возможными не в результате военного потенциала «Свободной Франции» или французского экономического потенциала на тот момент времени. Это было обусловлено предшествующими веками французской истории – времен Валуа и Бурбонов, Великой революции, империи Наполеона, всестороннего прогресса страны, как авангарда «мира современности», роли Франции в первой мировой войне. В первую очередь сыграл свою роль не фактор древнего духовного наследия, не вопрос каких-то моральных ценностей, но самоочевидная для мира непрерывная реальность самостоятельной политической судьбы Франции и французов на протяжении веков вплоть до второй мировой. Она не позволяла усомниться в неизбежности быстрой политической реанимации – такой же, какая имела место после краха наполеоновской империи. Она показывала очевидную бесполезность попыток ограничить хоть в какой-то мере суверенитет страны.

Иная непрерывная реальность - одна из главных причин нереализованного потенциала Нжде и его судьбы, радикально отличавшейся от судьбы де Голля. Это отсутствие той самой линии преемственности - преемственности политического статуса, преемственности коллективного достоинства, преемственности принадлежности к «миру современности». Преемственности, которую не поколебали даже военные капитуляции французского государства в 1814-м, 1870-м, 1940-м годах. Трудности выстраивания практически с нуля такой линии демонстрирует история Армении последних 25 лет.

Проблемы здесь не только внутриармянские. Хотя разные страны и народы живут в разном историческом времени, но есть доминирующее глобальное время «современности», которое присутствует везде. Это доминирующее время с его трендами и его ценностями сейчас гораздо менее благоприятно выстраиванию преемственности суверенитета, чем после окончания первой мировой.

(Продолжение следует)

 

 

 

 

 

oN THE TOPIC

Պետք է բացահայտել այս խնդիրների ճնշող մեծամասնության քաղաքական էությունը, ցույց տալ, որ քաղաքականը անհնար է հանգեցնել սոցիալականին, տնտեսականին, մշակութայինին, բարոյականին և անհնար է ոչ մի բանով փոխարինել: Մյուս կողմից, ամեն ինչը կարող է քաղաքական չափում ունենալ և որպես կանոն` ունի:

The nodal point of 1919 remains largely ignored, yet, it was in the crucible of the civil war through which the key features in the peculiar taxonomy of the Soviet state emerged (...). The bout of revolutionary organizational inventiveness performed under colossal pressure and during a compressed formative period is what really made the Soviet Union. It is also what has undone the even likelier...

Դառնալ քաղաքական սուբյեկտ՝ նշանակում է ռիսկի դիմել քաղաքական օբյեկտի կախված և խոցելի կարգավիճակից դուրս գալու համար, պայքարի մեջ մտնել՝ գերագույն իշխանության ձևավորման ու վերհսկողության ևպատակով: