dISCUSSIONS

ВТОРАЯ ИЛИ ТРЕТЬЯ РЕСПУБЛИКА?

 

Самвел Меликсетян Политическая риторика и терминология, наверное, являются одним из наиболее важных и примечательных индикаторов характера правящей элиты, ее мировоззрения и характерных методов решения тех или иных проблем. В армянском случае лозунговость политики, манипуляции терминами, которые сужают или снимают противоречия или же сложные вопросы, позволяют как бы облегчить проблему и тем самым понизить ставки, избегать полной ответственности тем, кто принимает решения. Как пример можно отметить широко распространенную, но не выдерживающую cерьезной критики концепцию «Третьей республики», направленной прежде всего на снятие вопроса о советском прошлом и каких-либо проблемных постановках, связанных с его характеристикой.

 

 

Карен Агекян Прежде всего тема «трех республик» имеет, конечно, отношение к советскому прошлому и актуальной в течение всего периода независимости установке правящего класса на сохранение несмотря на «отдельные шероховатости» неизменной, «проверенной временем» ориентации.

В целом, в теме есть несколько уровней. Если спускаться от поверхности вглубь, то первый и самый очевидный - это вопрос отношения к советской власти в Армении. Красивые формулировки со всеми признаками объективности не заставили себя ждать: Республика Армения в 1991 году «возникла не на пустом месте», «был уже пройден путь» в составе СССР. Следующий тезис: ссли общий баланс советского периода при подсчете плюсов и минусов считаем положительным, тогда с учетом формальных признаков государственности считаем советскую Армению Второй республикой.

 

Второй уровень темы: армянская политическая культура и понятие государства. Что вообще понимают под армянским государством и государственностью? Суверенитет? Автономность существования в определенных границах? Совокупность таких признаков, как флаг, герб, гимн, конституция, столица, совет министров? Тот факт, что первые лица в стране имеют армянское происхождение и говорят по-армянски? Что население внутри данных границ состоит из армян? Речь идет даже не о строительстве армянского государства, но только о понимании - что это вообще такое?

 

Третий уровень темы: как мы понимаем тип государства под названием «республика»? Всякое, которое не монархия, где есть выборы? Или никак не понимаем, а просто отдаем дань приличиям – все называют государство республикой, и мы тоже будем называть? Или имеют значение несколько статей, прописанных в конституции?

 

Четвертый и самый глубокий уровень темы относится, условно говоря, к «философии истории». Является ли возможность хотя бы в мышлении оперировать ясными и определенными категориями и следовать четким принципам привилегией силы, привилегией сильного? Нам предлагают не только в делах, но и в мыслях согласиться с «реализмом», якобы привязанным к этой почве, к ее системе координат в противоположность оторванному от Армении и руководствующемуся «абстрактными» принципами «авантюризму». Такой «реализм» вкратце заключается в следующем: Мы слишком малы, бедны, неудачно расположены и т.д., поэтому мы не только на практике, но и в своем социально-политическом мышлении должны каждый день и час подстраиваться к обстоятельствам - «как бы чего не вышло», должны постоянно учитывать անշրջելի իրողություն («крылатые слова» Левона Тер-Петросяна по поводу членства в Евразийском союзе). Должны искать в этих периодически меняющихся, но одинаково «необратимых» именно для Армении и армян реальностях небольшие лазейки для мыслей и действий при гибких, резиновых критериях и принципах, чтобы продлить свое существование на очередную тысячу лет.

 

 

С.М. Я согласен с тем, что вопрос о третьей республике это, прежде всего, вопрос о республике второй. И если смотреть на хронологию дискуссии о правомерности использования терминов «вторая республика - третья республика» - это период, с одной стороны, 1990-1991 гг., когда развертывалась дискуссия  о независимости Армении и послевоенные годы, когда началось осмысление произошедшего в начале 90-х. И когда мы смотрим на аргументацию стороны, которая в конечном счете одержала победу, т.е. сторонников признания советского периода истории Армении как периода «второй республики», здесь, действительно, в центре вопрос легитимации советского прошлого – с положительным ответом на вопрос, была ли советская Армения армянским государством, государством вообще,  - тот самый баланс, о котором шел речь выше.

 Если говорить о первой стадии дискуссии - 1990-1991 гг., она возникла, с одной стороны, как реакция на борьбу двух ключевых политических сил Армении - АОД во главе с Левоном Тер-Петросяном и ведущей политический партии Спюрка - Дашнакцутюн, ассоциирующейся с периодом независимости в 1918-1920/21 гг. С другой стороны, этот процесс во многом отражал специфику взаимодействия армянских элит с Москвой.

Важным, на мой взгляд, индикатором и документом, который отражает эту дилемму и показывает, насколько вариативным могло быть развитие этих сюжетов, является Декларация о независимости Армении, принятая 23 августа 1990 года. Можно сравнить ее с аналогичными актами прибалтийских республик весны 1990 г., с другой стороны – с декларациями о государственном суверенитете РСФСР, УССР, БССР июня-июля 1990 г. И вот эти две модели деклараций, которые уже существовали к августу 1990 г., отражали два разных подхода к советскому прошлому. Если мы обращаемся к прибалтийской модели, то в ее центре - период независимости до советской оккупации, и сама формулировка декларации выражается как «восстановление независимости» республик, предполагая изменение названий государств, возвращение прежних национальных символов и т.д. Вторая модель - декларация о государственном суверенитете РСФСР и последовавшие за ней декларации Беларуси и Украины - не предполагали выхода из СССР, сохраняли прежние названия и атрибуты и не содержали ссылок на прошлую независимость, выступая, таким образом, развитием и продолжением наличного советского статус-кво.

Декларация о независимости Армении стала первым документом, принятым Верховным Советом Армянской ССР после победы на выборах АОД во главе с Тер-Петросяном. И санкцией на декларацию, безусловно, стала декларация РСФСР от 12 июня 1990 г. Надо отметить, что это был первый подобный акт в советском «Закавказье». В Грузии декларация, правда, с прибалтийской формулировкой, была принята только весной следующего, 1991 г.

Принятая армянская модель декларации, с одной стороны, отражала эту ориентацию на Москву, с другой - отмеченную внутреннюю борьбу между АОД и ее политическими противниками. В результате, из трех выдвинутых проектов деклараций, первый из которых буквально следовал прибалтийской модели и назывался «Декларация о восстановлении свободной, независимой и объединенной Республики Армении» (проект также содержал ссылку на декларацию от 1919 года о единой и независимой Армении), была выбрана модель, в которой республика Армении (1918-1921) лишь упоминалась как прецедент демократического развития, но само стремление к независимости связывалось с настоящим моментом. При этом, атрибутика новой республики изменялась на атрибуты республики Армении 1918-1920/21 гг.  Если мы посмотрим на последовавшие уже в 1991 г. декларации Грузии и Азербайджана, то они буквально следовали прибалтийской модели, отмечая именно восстановление прерванной советской оккупацией независимости.

 

 

К.А. Разница принципиальная. Декларация о независимости Армении «провозглашает начало процесса утверждения независимой государственности» и никак не комментирует предшествующий советский период. Надо понимать, что «был пройден путь» в составе СССР, а потом нечто произошло, что требует начать «процесс утверждения независимой государственности».

Совершенно другой смысл вложен в «Акт о восстановлении государственной независимости Грузии». Вначале он ссылается на «осуществленную Российской империей аннексию Грузии и упразднения ее государственности» Затем следует важный текст, который показывает всю пропасть, существовавшую уже в 1991 году между новыми национальными политическими силами Армении и Грузии в отношении к советскому прошлому:

«Грузинский народ никогда не мирился с утратой свободы.  На основании Акта о независимости от   26   мая   1918   года была восстановлена упраздненная государственность Грузии и образована Демократическая Республика Грузии со своей Конституцией и представительными органами власти, избранными на основе многопартийности.

В феврале - марте   1921  года Советская Россия,  грубо нарушив мирный договор,  заключенный между Грузией и Россией   7   мая   1918   года,   путем вооруженной агрессии оккупировала признанное ею же Грузинское государство,  а затем осуществила его фактическую аннексию. В состав Советского Союза Грузия вошла не добровольно, а ее государственность существует и сегодня, Акт о независимости Грузии и ее Конституция и сегодня имеют юридическую силу,  поскольку правительство демократической республики не подписало акт о капитуляции и продолжало деятельность в эмиграции.

Весь период насильственного пребывания Грузии в составе СССР отмечен кровавым террором и репрессиями,  последним проявлением чего явилась трагедия  9   апреля  1989   года». 

Далее указывается на «восстановление государственной независимости Грузии на основании Акта о независимости Грузии от  26  мая  1918  года».

Аналогично ВС Азербайджана принял Декларацию именно «О восстановлении государственной независимости Азербайджанской Республики». В соответствующем Конституционном акте тоже, как и в грузинском случае, есть ссылки на аннексию, осуществленную Российской империей «в 1806-1828 годах», а затем уже на оккупацию Азербайджана Советской Россией в 1920 году.

Таким образом, мы видим, что основополагающие документы о независимости Грузии и Азербайджана полностью отрицают легитимность не только советского прошлого, но даже вхождения в состав Российской империи. Тогда как Армения не только не отрицала, но и на практике старалась при переходе к независимости максимально соблюдать советское законодательство - в частности, референдум о выходе из состава СССР проводить в соответствии с законом СССР от 3 апреля 1990 года «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР».

Эта особенность была связана еще и со слабой надеждой на то, что Центр может настоять на соблюдении законной процедуры выхода и для Азербайджана, а эта процедура предусматривала возможность для автономных образований отделиться от выходящей из СССР республики.

 

Впрочем, в Южном Кавказе/ Закавказье мы действительно сталкиваемся с совершенно разной предысторией.

Если в Грузии действительно могли говорить об аннексии царства после 1801 года, в Азербайджане - об аннексии ханств, где правили тюркские ханы, то в армянском случае говорить об аннексии было бы просто нелепо – в первой трети XIX века Российская империя не имела дела ни с одним, даже крохотным политическим образованием, где власть бы принадлежала армянам.

Далее, если вести речь о 1920-1921 годах, Армения в отличие от Грузии и Азербайджана действительно подошла к советизации в катастрофическом положении. После вывода из региона британских войск, консолидации большей части Турции под властью кемалистов и отклонения Сенатом США мандата на Армению стало ясно: после тягот мировой войны никто из союзников не имеет возможности и особого желания противостоять в этом далеком регионе новой Турции, а она сделает все, чтобы не допустить выживания Армянского государства, которое рано или поздно могло бы заручиться внешней поддержкой в осуществлении условий Севрского договора.

Мне уже приходилось проводить сравнение двух крайних случаев: прибалтийские страны и народы попали в СССР из нормальной европейской жизни, а остатки Армении попали «с того света».

Не надо забывать и то, что центром заботы армянского движения на рубеже 80-х - 90-х было не восстановление независимости, как в Прибалтике и Грузии, а борьба за Карабах. Можно приводить множество громких цитат, но это не отменит того факта, что суверенизация и независимость были относительно периферийной темой. Отталкивание от Центра было вызвано его позицией по карабахскому вопросу, и можно ни секунды не сомневаться – если бы Центр каким-то чудом «дал добро» на воссоединение, подавляющее большинство армян с полным единодушием голосовали бы за сохранение СССР.

Независимость предполагает идейную основу - мало что в политике может сравниться со строительством нового государства по глубине трансформаций и сопутствующих трудностей. Не объявляя советского прошлого оккупацией, надо было, тем не менее, найти четкую формулу размежевания с ним и принципиальной, жизненной необходимости строительства национального государства – в противном случае независимость воспринималась скорее результатом стечения обстоятельств, чем целью осознанной борьбы. И неудивительно, что при такой независимости, лишенной мощной идейной мотивации (сборников вроде Ո՞րն է մեր ճանապարհը и речей, произносимых с высоких трибун в 90-91 гг. было явно недостаточно), почти сразу, в условиях кризиса 90-х началась ползучая во многом стихийная реабилитация всего советского, а к концу 90-х она уже постепенно переходила - и целенаправленно, и стихийно - в превознесение советского периода, как самого успешного, благополучного и благотворного для Армении и армян.   

 

 

С.М. Вторая, ключевая стадия спора о второй-третьей республике, собственно период оформления концепции трех республик, это вторая половина 90-х гг. -  период кризиса «демократического оптимизма» начала 90-х, кульминации конфликта между АОД и Дашнакцутюн, что привело к запрету партии и, соответственно, маргинализации сюжетов, связанных с ней. Разумеется, и сам Дашнакцутюн эксплуатировал вопрос независимости 1918-1921 гг. как искючительную заслугу и «собственность» партии, но политическое противостояние партий было  не было единственной причиной закрепления такой концепции.

Вторая половина 90-ых - это период, когда появляется новый феномен - ностальгии по советскому прошлому, которая возникла как реакция на наличные трудности также в ряде других республик быв. СССР. В Армении этот феномен проявился в сочетании с ростом популярности бывшего советского лидера страны К. Демирчяна и победы его блока на парламентских выборах в 1999 г. Как и в начале 90-х, фактором, который укреплял конформистское отношение к советскому прошлому, были отношения с Россией, которые в этот же период оформляются в духе покровительства и воспроизводства пропагандируемых в советское время концепций несимметричного «армяно-русского братства».

Очень важно отметить, что ревизия советского прошлого в постсоветских республиках неминуемо сопровождала процесс становления независимости и укрепляла ее идеологические основания в контексте борьбы между национальными и российскими нарративами советского прошлого. Армянская концепция трех республик позволяла «элегантно» обойти конфликтные постановки и противоречия между фактом существования независимой государственности в 1918-1921 гг., насильственной советизацией и восстановлением независимости. Любопытно, что различные армянские эксперты, любят с удовлетворением отмечать, что в отличие от других республик, советское прошлое в стране не подверглось пересмотру. И этот метод устранения конфликта, создания привлекательных, «математизированных» лозунгов (есть ведь еще и концепция «триединства Армения-Арцах-Спюр», лозунг «двух армянских государств»), которые позволяют смириться с тем или иным выбором в прошлом, как результатом «объективных процессов» - одна из характерных черт армянской политической культуры с начала 90-х. Эту же логику мы видим даже в отсутствии ясной позиции по вопросу международного признания геноцида или признания независимости Арцаха (оставляя в стороне вопрос об адекватности этих идеологем).  

Как уже было отмечено, важным в отношении к советскому прошлому было объективно плачевное положение Армении на момент советизации. И также важным было то, что ни один из советских народов ни до советизации, ни после не был вовлечен в столь серьезной степени в международные отношения и проблемы, и ни один национальный вопрос внутри СССР не имел такого международного статуса, как Армянский вопрос. Степень сложности этих отношений, уровень вовлеченных в них участников и высокие ставки, которые в случае армян привели к геноциду в османской части Армении и перманентным этническим чисткам и погромам в ее восточной части усиливали нагрузки и риски как для армянских элит, так для общества. Отсюда усталость и стратегия делегирования политических полномочий в виде части суверенитета третьей стороне, которая могла бы избавить от сложного выбора и вытекающих из него рисков, стали одной из характерных особенностей поведения армянских элит и общества, как в период первой независимости, так и после 1991 года. Это делегирование, отказ от части прав взамен на относительную стабильность, вызвало к жизни целый ряд уникальных феноменов, которых не было ни у одной другой республики СССР. В случае Азербайджана и Грузии советская власть осуществляла уступки местным национализмам в виде автономных республик и регионов с доминированием иноэтничного (армянского, абхазского, осетинского, лезгинского, аварского) населения, но только в случае армян регионы с доминирующим или существенным армянским населением были переданы соседним республикам. Армения была единственной советской республикой, которая при советизации потеряла половину своих территорий, при этом сама советизация была отчасти причиной подобных тяжелых утрат. Наличие в составе Азербайджанской ССР двух армянских по тем или иным основаниям автономий - Нахичевана и Нагорного Карабаха, было уникальным прецедентом для всей советской практики.

 

 

К.А. При таком вопиюще несправедливом советском размежевании открытая и широко распространенная ностальгия по СССР в регионе за все эти 25 постсоветских лет была характерна именно для Армении.

Эта ностальгия доходила до самых уродливых проявлений. Важно связать концепцию «трех республик», полностью легитимизирующую советский период с более вопиющими идейными кампаниями, призванными порвать с восстановленной символикой Первой республики в пользу Второй. Эти кампании велись годами в прессе Армении, они сопровождались издевками и просто оскорбительными высказываниями по отношению к гербу и гимну государства на фоне эстетического восхищения музыкой А. Хачатуряна к гимну Армянской ССР сталинских времен и сарьяновским гербом Армянской ССР и требований «вернуть народу» то и другое. Вопрос до сих пор не закрыт и вплоть до недавнего времени в соцсетях возникают дискуссии по этому поводу. Концепция «трех республик» наделяет эти нападки на действующую символику дополнительными «теоретическими» обоснованиями. В самом деле, если Вторую республику считать в целом успешной формой национальной государственности, зачем перепрыгивать через нее к символике Первой? 

 

 

С.М. Я думаю, вопрос о символике может иметь разные проявления. И есть также предложения по символике, например гербу, которые опираются на традицию, существовавшую в период Армянского королевства Киликии. Но здесь важен вопрос, скажем, почему предложения по гимну или гербу направляются в советскую сторону, а не в сторону Киликии или же скажем, «Марша зейтунцев», прекрасного по своим эстетическим качествам, хотя сам принцип выбора «более красивой мелодии» применительно к гимну есть трансляция логики музыкальных конкурсов на выбор государственной символики.

В центре, на мой взгляд, именно вопрос об отношении к независимости и готовность идти на компромиссы, предполагая, что взамен как бы получается что-то важное. Если мы смотрим на массовый отголосок этого феномена, то он отражался уже во второй половине 90-х в издевке над самим словом независимость (անկախություն) и игре слов на армянском языке, когда независимость интерпретировалась как заброшенность, «никому не нужность».

Уже во второй половине 90-х сложилась ситуация, когда степень легитимности действующей власти во многом определяла и отношение к независимости страны. Ошибки, которые допускало политическое руководство, тяжелая экономическая ситуация и т.д. автоматически переносились и представлялись как синонимы независимости. И этот поворот, конечно же, во многом также связан с тем идейным поворотом в российских медиа (которые в 90-е были более доступны для армянского телезрителя, скажем, нежели даже национальные армянские каналы - так было, как минимум, в провинции) который произошел в это же время и активно пропагандировал тезис о несостоятельности бывших советских республик, постоянно проводя контраст с благополучным и беспроблемным советским прошлым. Эти тенденции позволяли манипулировать настоящим, сложилась логическая цепочка, что независимость связана с нищетой, голодом, беспорядком, отсутствием науки, высокой культуры и т.д., а вот советское прошлое - это достаток, безопасность, академик Амбарцумян, художник  Сарьян, композитор Хачатурян, маршал Баграмян, первое место по производству каких-то очень важных и наукоемких деталей и т.д. Эта простая картина, этот контраст между советским прошлым и настоящим до сих пор является важным тезисом, который используется в легитимации советского прошлого как положительной формы национальной государственности.

Что касается российского влияния на восприятие советского прошлого. Эффективность этой пропаганды советского заключалась не только в политических мотивах пропаганды и ее сопряженности с  инициированием Россией новых торгово-эконмических и политических блоков на потстоветском пространстве. Причина убедительности российской легитимации советского прошлого заключалась, с одной стороны, в привычности образов, которыми апеллировала российская пропаганда, например образ победы в войне 1941-1945 гг. и образ того же маршала Жукова, рядом с которым всегда можно было представить и «родного маршала Баграмяна», с другой - в столь же широком забвении в самой Армении лиц, сюжетов национальной истории, которые сознательно замалчивались советским историческим нарративом. Даже 25 лет информирования не хватило для того, чтобы, например, факт сотрудничества большевиков и кемалистов в разделе республики Армении в 1920 г. стал наконец-то широко известным и вступил в очевидное противоречие со сложившимся советским описанием советизации Армении. Армянское бытовое сознание, которое очень историзировано, и переполнено апелляциями к образам античных или средневековых сюжетов истории Армении, применительно к новейшей истории Армении оказывается очень туманным и непоследовательным. Возрождение имен деятелей армянского национального движения в 1990-е, сюжетов истории республики Армении и т.д. так и осталось сухим знанием с низкой эмоциональной притягательностью. Аналогичное можно сказать об армянской академической и популярной репрезентации истории советского периода. Здесь либо доминирует отмеченное комформистское отношение и стремление к отбору непротиворечивых сюжетов, либо же присуствует наличный с периода распада СССР диссидентский нарратив, который оказывается слишком формализованным и узким по своему предмету и накопленной фактологии.

Очень важно также подчеркнуть, что существует прямая корреляция между «успехами» советского периода и неудачами в становлении независимого армянского государства. Чем более экономически интегрированной в экономику СССР была Армянская ССР, тем больше проблем возникало для развития экономики независимой Армении. Культурный бум советского периода, культ академиков, композиторов, художников и т.д. определял то, какая иерархия являлась наиболее важной в советской системе - это иерархия культуры. Конечно, существует традиция репрезентации руководителей советской Армении как политических деятелей, постоянно отмечаются якобы независимая позиция по отношению к центру. Но если попытаться разобраться с тем, каким был круг обязанностей этих лиц - это преимущественно именно экономические вопросы, вопросы выбивания денег у центра, вопросы эффективного планирования, строительства и т.д. Их можно назвать эффективными менеджерами, но не политиками. И вот доминирование этой системы, имитация политики и перенос в центр фокуса культуры, как «чистой», возвышенной сферы - все это отодвигало на второй план вопросы политические именно по своей сути. И общество, где существовали культурные авторитеты, академики и т.д., оказывалось беспомощным там, где вставало перед политическими проблемами и постановками. Это можно нагляднее всего продемонстрировать тем, что академик Амбарцумян, Сильва Капутикян и проч. оказались абсолютно беспомощными там, где возник политический вопрос - вопрос Арцаха, и их бесконечные ходатайства деятелей культуры к центру, жалобы, а под конец даже голодовки и проч. оказались безрезультатными. Точно так же академики, писатели, такие как Вардгес Петросян или Грант Матевосян со своими высокими принципами, оказались абсолютно беспомощными перед вышедшими на политическую арену Армении в 90-е полукриминальными и полуобразованными политиками, прототипы которых служили чуть ли не постоянным предметом насмешек сатирического журнала «Возни» в советское же время. Еще раньше это отсутствие армянской политики сделало жертвами террора центра людей, которые внесли прямой вклад в становление независимости Республики Армении в 1918 г., или, например, гения армянской литературы 20 в. - Е. Чаренца. Существовала ли армянская инстанция, которая могла препятствовать подобным решениям центра, сохранить жизни Мовсеса Силикяна, Христофора Араратяна или Егише Чаренца? Ответ на этот вопрос и является ответом на вопрос о том, была ли советская Армения армянским государством.

Если сам слой носителей ценностей не хочет или не может их отстаивать политическими средствами, они служат всего лишь средством манипуляции со стороны людей, которые руководствуются совершенно иными установками и методами действий. И вот крах высоких надежд в случае всех постсоветских республик, где, за исключением России, с традиционно сильными бюрократией и силовыми элитами, пришли новые элиты - самые прозаические, приземленные, и, наверное, самые далекие от культурной риторики, в плане социализации, сегменты населения этих республик, очень хорошо демонстрирует неспособность культурных элит противостоять этим изменениям неполитическими методами и использованием своего статусного авторитета.

И этот же пример, на мой взгляд, как минимум в армянском случае, требует переоценки понимания смысла независимого государства, который не упирается в наличие или отсутствие в стране академиков, высокой культуры и т. д. В центре вопроса независимой государственности - вопрос конечной инстанции принятия решений, который находится на национальном же уровне. И безусловно, это требует громадной ответственности, профессионализма, это предполагает, в случае Армении, очень высокие риски. Но если мы смотрим на прецеденты делегирования суверенитета, политических вопросов, внешнеполитических отношений какой-то другой инстанции, взамен на отказ от ответственности за риски и т.д., мы видим, что эта система не работает, и приводит в итоге к положению, когда основные угрозы остаются теми же, а инстанция, которая якобы обеспечивает какие-то гарантии, спокойно отказывается от них. Страна оказывается перед теми же угрозами, но совершенно растерянная и неготовая к ним, поскольку отказалась до этого самостоятельно решать этот вопрос. И, например, советско-турецкие отношения в ХХ в. (Московский договор, инициирование территориальных требований в 1945 г, затем, в 50-е - отказ от требований, игнорирование вопроса геноцида и т.д.), или на нынешнем этапе российско-турецкие, российско-азербайджанские отношения создают ситуации, когда армянские элиты оказываются абсолютно не готовыми к возможным сценариям развития событий и остается только надеяться, что ситуация «рассосется» сама по себе.

 

 

К.А. Действительно в некоторых армянских СМИ еще не так давно велась длительная кампания, направленная на то, чтобы представить первых секретарей ЦК Компартии Армении выдающимися государственными деятелями, которые якобы, рискуя своим постом, «выбивали» у Центра Мемориал в Цицернакаберде или какие-то другие «уступки». Конечно, среди них были достойные  по личным качествам люди, но это не отменяло их определяющего в политическом смысле свойства - быть винтиками партийной системы.

Важно, что первые секретари всех республик выбирались на месте только ритуально, были назначенцами, иногда даже присылаемыми партией из-за пределов республики (например, Арутинов, переведенный в 1937 году из Тбилиси), и как раньше говорили, «колебались вместе с линией партии». В пору репрессий и гонений на Церковь, например, тот же Арутинов просил у Сталина разрешения полностью ликвидировать в Эчмиадзине все остатки католикосата. В пору хрущевской «оттепели» и первые секретари республик временно «оттаяли». Но опять-таки каждое их шевеление было в русле политики партии, подчинялось государственным интересам СССР, что, впрочем, не исключало любви к Армении и заботы о населении.

Здесь к месту вспомнить аргумент, что Вторую республику якобы отвергают по причине «нелюбви» к социалистическому строю, большевистской власти, коммунистической идеологии, но надо быть выше идеологий, когда речь идет об армянской государственности.

Однако дело вовсе не в социализме – есть шведская модель социализма, есть северокорейская. Дело в том, что СССР было партийным государством. Союзом в целом и отдельными республиками руководили не главы правительств и не председатели президиумов Верховных Советов, а секретари ЦК. Будучи первым секретарем республиканской партийной организации, реальный глава республики был членом единой общесоюзной партии, обязанным претворять в жизнь решения ее руководства в рамках строжайшей партийной дисциплины…

 

Говоря о деятелях культуры, ты затронул гораздо более важный и глубокий вопрос, который требует отдельных серьезных исследований. Вопрос разницы между армянским национализмом и большинством других национализмов в СССР. В отличие от других национализмов, которые имели сильную антисоветскую и антирусскую составляющие, армянский национализм - не только в советской Армении, но и в значительной степени в спюрке - был антитурецким, просоветским и прорусским. С определенного момента и Дашнакцутюн отказалась от антисоветской линии, которая была, скорее, ответной реакцией на антидашнакские предубеждения советской власти. Армяне, как нация, слишком много потеряли и соотношение между их беспомощностью и объемом справедливых претензий к Турции было слишком велико, поэтому армянский национализм готов был закрывать глаза на все то, чего другие национализмы не могли простить Москве. Не надо забывать, что в Москве и советской власти совершенно безосновательно видели также защиту армян Карабаха, Джавахка, Тбилиси, Баку, Кировабада, Сумгаита, Ахалцха и проч. от «мягкого» грузинского  и агрессивного азербайджанского национализмов.

Если бы не тексты, имевшие хождение в диаспоре, в первую очередь работы Нжде, появившиеся в ограниченном обороте только в конце 80-х годов, к моменту распада СССР сложилась бы парадоксальная ситуация - наличный армянский патриотизм/национализм О.Шираза, П.Севака, С.Капутикян, иерархов ААЦ и многих-многих других был переплетен с искренней, а не конъюнктурной просоветской, промосковской позицией. При этом ни они, ни их читатели и слушатели не строили себе иллюзий в смысле равноправного Союза, все знали, что решать будет Москва, армяне представляли себе СССР новой, более передовой и справедливой формой существования России. И надеялись изнутри, находясь в этой новой России кому-то в Центре понравиться, правильно походатайствовать, разжалобить, обратиться нужным образом к нужным товарищам, чтобы те нажали на правильные кнопочки и каким-то образом в какой-то момент направили советскую мощь в сторону, соответствующую «чаяниям армянского народа». Такие представления и сейчас благополучно живут и здравствуют, несмотря на всю их поразительную наивность. Их живучесть объясняется тем, что в рамках «политики ходатайств» риски и ответственность на себя не принимаются. Любые провалы своего лоббирования легко свалить на происки азербайджанского и турецкого лобби, «икорную дипломатию», «непонимание» Москвой своих собственных интересов и т.п.

А по поводу высоких принципов Гранта Матевосяна вспоминается его высказывание 90-х годов, исчерпывающим образом формулирующее кредо армянского патриотизма советского образца: «Для гражданина Армении самая большая утрата — это утрата статуса человека империи. Утрата защиты империи в лучшем смысле этого слова, как и утрата смысла империи, носителем которого всегда была Россия. Имперского человека мы потеряли. Великого человека, возвышенного человека, утвердившегося человека. Можете называть этого человека дитем царя, дитем Москвы или же дитем империи. И я осмелюсь утверждать, что армяне, начиная с 70-х годов прошлого века и по наши дни (то есть с 1870-х до распада СССР – Прим. К.А.), были более возвышенными, более могущественными и, хотя это может показаться парадоксальным, более свободными армянами, чем те, которые освободили нас сегодня от имперского ига». И еще уточнение: «… империя почти ничего мне не дала, кроме очень важной вещи – статуса имперского человека. Я стоял с распрямившейся спиной, высокорослый среди высокорослых, имел отношение к звездам, атому, крупным международным деятелям, мог острить по поводу Черчилля, не знаю что еще – высмеивать какого-нибудь большого человека»,

К чему мы придем, совместив две линии мысли? Вторая республика как часть империи? Почему бы нет, если мы уже привыкли делать резиновыми понятия и категории?

Интересно, что у Матевосяна и до, и после этой цитаты можно найти другие, совершенно противоречащие по смыслу. Но именно эта цитата выглядит образцовой. Прошло всего несколько трудных лет – для нового государства, его граждан, для самого Гранта Матевосяна. И сразу перекраиваются такие основополагающие идеи, как представления о свободе, о благе. Это даже не конъюнктурность мышления, это подмена мышления скорым разочарованием после скорого энтузиазма. При первых трудностях улетучивается пафос народа, нации, страны, речь уже об отдельном человеке, которому нужен настоящий, проверенный временем хозяин, чтобы  не чувствовать себя потерянным, «стоять с распрямившейся спиной». Здесь нет конъюнктурности, ведь человек в здравом уме не мог надеяться на восстановление Российской империи или СССР. О новой России и векторе ее трансформации у писателя нет ни малейшего представления (в самой России почти ни у кого не было). Здесь не страх что-то помыслить против «необратимой реальности», а бесконечное, беспомощное сожаление о том, что такая удобная «необратимая реальность» оказалась очень даже обратимой, а больше не на что положиться, чтобы «выпрямить спину». Какими бы выдающимися талантами не обладал армянский «человек империи», как только он начинает мыслить, тем более, мыслить об Армении, он попадает в то искажающее мысль поле, о котором я уже сказал. И его соображения оказываются в итоге всего лишь «точкой зрения армянского курятника» по выражению Ленина из письма Шаумяну. А ведь народ, который в политическом смысле терпит поражения, привык искать опору именно в деятелях культуры.     

 

      

С.М. Теперь о формальной стороне вопроса.

Концепция трех республик отсылает к французскому примеру, и подобная отсылка позволяет, безусловно, возвысить сам лозунг, придать ему дополнительную легитимность. И именно эта отсылка позволяет продемонстрировать формальную несостоятельность подобного отождествления. Французская концепция пяти республик основывается на методе, который связан с формой правления и принятоием новой конституции. Сама концепция возникла как результат смены и борьбы двух форм правления в истории Франции с периода Великой французской революции - республиканской и монархической. Четвертая республика пришла на смену оккупационному немецкому режиму на севере  и государству Виши на юге, и только в случае чередования Четвертой и Пятой республик речь шла не о радикальной перемене режимов, а об изменениях конституции и формы правления с парламентской республики на президентскую. Если руководствоваться этой методологией, то и советский, и постсоветский период Армении необходимо разделить еще на несколько «республик». Во-первых, с 1922 по 1991 г. Советская Армения  три раза меняла Конституцию, с 1922 по 1936 г. состояла в ЗСФСР. В самом начале существования в стране имелись дипломатические представительства других государств (например, Турции), несколько отличалась степень самостоятельности и т.д. Если мы посмотрим на характер политического режима, то помимо формальных изменений (появления конституций, институтов и органов власти и т.д.), происходили очень радикальные изменения. Если период с 1921 г. (с приходом к власти в ССР Армении А. Мясникяна) до коллективизации можно назвать периодом относительно свободным, более близким содержанию республиканизма, то с началом коллективизации и до конца сталинского правления это будет абсолютно неприемлемой оценкой. Считать период сталинских репрессий, установления жесткой вертикали власти и государственного террора, периодом республиканизма просто невозможно, иначе придется предложить какие-то совершенно альтернативные интерпретации понятий республика и республиканизм. Т.е. единой «второй республики», единой советской Армении, конечно, не существовало, и тот образ, к которому апеллировала позже риторика легитимации советского прошлого - это, конечно же, уже значительно более спокойный  СССР последних 30-лет своего существования - начиная с хрущевской «Оттепели».

 Самые же важные изменения произошли в конце советской власти, в 1989-1991 гг., особенно с отменой 6-й статьи Конституции СССР и установлением многопартийности, когда лидер АОД Левон Тер-Петросян стал руководителем Армении, не будучи представителем коммунистической партии. После декларации о независимости 23 августа 1990 г. поменялось официальное название государства и его атрибуты, при этом республика все еще считалась формально частью СССР. Если руководствоваться французским прецедентом, период с 23 августа  1990- по 23 сентября 1991 г. является периодом существования другой, уже не «второй республики». После получения независимости в Армении дважды происходили изменения формы правления - в 1995 году, с установлением новой конституции, пришедшей на смену действовавшему до тех пор советскому законодательству и изменившей форму правления с парламентской на президентскую, и с референдумом по новой конституции в 2015 году, когда форма правления снова изменилась на парламентскую. Таким образом, если следовать французской модели, количество армянских республик получается явно больше трех.

И здесь появляется очень важный вопрос - каков критерий выбора советского этапа как этапа отдельной, «второй республики»? Если анализировать аргументацию сторонников данной концепции, кроме идеологической установки на то, что советский период являлся «хорошим», «это тоже наша история» и т.д., других, более серьезных критериев просто нет. И это, безусловно, вызывает вопросы о том, почему подобная концепция может получить столь широкое распространение?

 Важно также отметить, что во французском случае в центре концепции пяти республик лежит идея ценности республиканской формы правления и высоких иделалов, связанных с ней - свободы, выборности власти, равенства граждан и т.д., которые в общеевропейскую повестку попали именно из Франции и оказали фундаментальное влияние на развитие всей мировой истории. В случае Армении собственно республиканским ценностям не придается никакого значения, и положительное восприятие этой концепции заключается в попытке демонстрации непрерывности существования армянского государства в разных формах в течение почти всего ХХ в. Конечно, в армянском случае причина отчасти в том, что после многих веков реального отсутствия Армении на политической карте мира даже как субполитической единицы, такие формы квазигосударства, как советская республика, рассматриваются как большая ценность, «лучше, чем ничего». При этом, ценность самого лозунга, желание того, чтобы действительно было так, оказываются гораздо сильнее, нежели готовность признать, что это, на самом деле, было не так. И вот это стремление к утверждению лозунгов, которые не выдерживают проверки, может показаться иррациональным, если не учитывать, скажем, что в целом логика желаемой репрезентации прошлого была очень характерна для советской и восходящей к ней исторической школы, апеллирующей к общественному дискурсу. И по этой же причине даже вопрос о том, было ли Урарту армянским государством, или было ли царство Аршакидов национальным государством оказываются важными, причем именно в контексте желаемых ответов на эти вопросы.

 

 

К.А. Интересным представляется и опыт Польши после десоветизации, тем более что там сейчас тоже Третья республика. Поляки подошли к вопросу следующим образом - первой Речью Посполитой (Rzeczpospolita по польски означает «республика») считается государство, существовавшее в 1569-1795 гг. - республика с выборным королем, второй Речью Посполитой - государство 1918-1939 гг. и третьей Речью Посполитой - современное польское государство с 1989 года. Таким образом вычеркивается период Польской Народной Республики, государства находившегося под советским влиянием, но реального государства в отличие от Армянской ССР. Здесь сказываются совершенно разный уровень критериев, продиктованный разной исторической судьбой двух народов, один из который крайне принципиально относится к понятию суверенитета, а у другого оно еще до сих пор нередко рассматривается как роскошь не по карману. И это отсутствие принципиального подхода к любому политическому вопросу ярко проявляется на всех четырех уровнях, которые я перечислил в самом начале.

Поляки оценивают период ПНР с точки зрения того, что это польское государство по итогам войны оказалось в сфере влияния Москвы, ему были навязаны определенные формы внутреннего устройства, его нельзя считать свободным в проведении внутренней и внешней политики. Мы в большинстве своем оцениваем период советской Армении по иному, «житейскому» критерию – плохо жилось или хорошо по сравнению с тем, что было раньше и стало потом. Да было много плохого, потом стало меньше, стало больше хорошего. Была отстроена столица, появилась Академия наук, заводы, оперный театр, были созданы консерватории и обсерватории. Политические принципы для этой оценки не привлекаются, это рассуждения людей для которых жить в тепле, сытости, безопасности, одетыми и обутыми, учиться в институтах, получать нормальную медицинскую помощь, зарплату на работе, пенсии на уровне реального прожиточного минимума – уже невероятное благополучие, которое перевешивает любые принципы. Думаю, даже если бы Армения была не союзной республикой, а автономной в составе РСФСР, концепция «трех республик» совершенно не поменялась бы – даже статус армянской автономии внутри РСФСР считался бы выдающимся достижением армянского народа на пути государственного строительства.

Причем это не только мнение «обывателей», такой подход наглядно проявляется в мышлении, когда «публичные интеллектуалы» просто не готовы понять, что опора мысли на четкие принципы, на критерии соответствия этим принципам – это не производство оторванных от жизни абстракций, а беспредельная конъюнктурность каждого шевеления извилинами - это не обязательно реализм. При этом даже конъюнктурность редко додумывают до конца. Несколько лет назад Ара Папян совершенно справедливо отметил очевидное обстоятельство: называя Армению Третьей республикой и тем самым легитимизируя Вторую, как государство, мы легитимизируем границы советского Азербайджана. Ведь просто смехотворно заявлять, что советская Армения - это нормальное армянское государство, Вторая республика, а вот другая республика рядом, советский Азербайджан - не пойми что, искусственный продукт армянофобии лично товарища Сталина. Абсурдно там, где нам выгодно, превозносить советское национально-территориальное устройство, а там где невыгодно - объявлять его полным произволом. Истории советизации «Закавказья» и, к примеру, Прибалтики действительно разные, но три «закавказские» советские республики создавались по одному сценарию и обуславливали друг друга своими границами. Поэтому Папян прав: легитимация государственности советской Армении, действительно, подразумевает и легитимацию государственности советского Азербайджана.

Но во всех вопросах у нас обычно доминирует другое видение, которое вытаскивает принцип из кармана, когда он удобен и прячет в карман, когда он оказывается неудобным. Суть «беспринципного» подхода грубовато, но прекрасно иллюстрирует анекдот советского времени про условную «кавказскую» команду. Футболисты этой команды требуют от судьи назначить пенальти, а когда тот отказывается, просят: «Ну, хотя бы угловой». 

Таково и отношение большинства к государству. Его суверенность-несуверенность, особенности его устройства для многих десятое дело. Является ли государством сегодняшняя РА? Обычно государство просто отождествляют с действующей на месте властью, власть воспринимают как «начальство». Многие считают, что если «начальству» (первым лицам власти в стране) кто-то извне дает команды, может, это и хорошо, без этого, если бы все самостоятельно решал здешний «правящий класс», жизнь была бы вообще невыносимой, небезопасной и проч. 

Таково и отношение к республике. Что вообще означает республиканское устройство, президентская республика лучше или парламентская? Я наблюдал летним вечером митинг по поводу предложенных конституционных реформ в самом центре города, на площади Свободы - кроме самих вступавших, их близких соратников и двух десятков зевак никого из гуляющих тема не заинтересовала. Слово «республика» воспринимается примерно так же как костюм с галстуком, в котором должны выступать президент, премьер, разные министры.

 

Отсутствие навыков понятийного мышления иногда ведет к противоположной крайности. Если уж человек взялся мыслить на основе понятий, он мыслит крайне умозрительно, схоластически, превращая понятия в фетиш, некритически подгоняя под них действительность. Если набор формальных атрибутов государственности - парламент, министерства, конституция и проч. - были во Второй республике и существуют в Третьей, значит, обе следует считать государствами.

Непринципиальный, конъюнктурный, сиюминутный подход закрепился и вошел в норму вследствие многих веков, бедности, неустроенности, зависимости, несвободы, отсталости, через которые нельзя перепрыгнуть, используя тот факт, что большинство из нас в индивидуальном порядке – люди 21-го века. Эти люди 21-го века прекрасно понимают, что вывеска, маркировка не всегда соответствуют действительности, что человечество не только сегодня, но уже давно живет в мире со множеством фантомов, фейков, симулякров, пустых оболочек без всякого содержания. Но как только они начинают думать об Армении и армянах, они обычно попадают в силовое поле, которое деформирует мышление. Потому что Армянство, состоящее в значительной степени из людей 21-го века, в целом, как сообщество, пока даже до 20-го не добралось.

Я не хочу сказать, что люди 21-го века превосходят в качестве потенциальных строителей государства людей 19-го и 20 веков. Это просто указание на критически большое рассогласование.

 

Возвращаясь ко Второй республике, к Армянской ССР надо отчетливо понимать, что в конечном счете пропагандируют, когда превозносят ее. Теперешняя ситуация требует максимально заострить и прояснить этот вопрос. На мой взгляд, в первую очередь пропагандируют и восхваляют такую парадоксальную вещь, как деятельное, трудовое и даже героическое паразитирование. Да армяне пролили множество пота и крови в качестве строителей и защитников СССР и советской Армении, участвовали во всех важнейших начинаниях советской власти. Паразитирование целого, на мой взгляд, заключается в следующем - народ не в состоянии жить по собственным правилам и законам,  сам принимать решения, сам себя защищать, он готов прилагать все силы, и выполнять любые приказы - проводить коллективизацию, отправляться на войну, массово отречься от веры, цитировать, когда надо Сталина, когда надо Хрущева, Брежнева и проч. - лишь бы кто-то другой снял с него бремя ответственности, бремя выбора, определял до мелочей порядок, по которому народ должен жить и законы, которые он должен исполнять. Именно это принципиальное обстоятельство обесценивает все достижения советского строительства в Армении, закономерно рухнувшие в тот момент, когда эту ответственность нужно было принять.

Ситуация трудового и героического паразитирования большого сообщества может быть вынужденной. Она и была вынужденной - невозможность, неспособность взять на себя коллективную ответственность за свое настоящее и будущее имела место не от хорошей жизни. Но признание задним числом достоинств “Второй республики” превозносит такую ситуацию как почти оптимальную для армян и  содержит в себе крайне опасную дозу морального и политического релятивизма.

Хочу также заметить, что твои ссылки на интерпретацию армянской историей далекого прошлого тоже очень уместны. Защитники концепции «трех республик» предлагают интересный аргумент: мы же не рассматриваем вассальный статус армянских царей в отношении Рима, Византии, Халифата, Монгольской державы как отсутствие государства, но как проявление его относительной слабости - то же самое верно и для Второй республики.

Действительно, доминирующий с советского времени подход к армянской истории вполне оправдывает концепцию «трех республик». Этот подход часто страдает от релятивизма, от того же самого дефекта отсутствия четких и ясных критериев. Нет четкого различения между периодами достаточной независимости и суверенности государства и теми периодами, когда царство было вассальным образованием, которое метрополия не признавала отдельным государством. Нет четкого различения между монархическим государством и национальным, где конечной инстанцией суверенитета признается нация. Республика 1918-1920 гг. не рассматривается как нечто принципиально новое в истории Армении, как первая попытка строительства национального государства, тогда как монархия может создавать только важнейшие предпосылки национального государства, создавать «тело государства», которое подлежит национализации. Нет четкого различения между ходатайствами перед иностранными властелинами об отвоевании Армении у султана или шаха и национально-освободительно борьбой и т.д.

 

 

С.М. Термин «героическое паразитирование» мне кажется очень удачным. Он отражает то, что, отказываясь от принятия политических решений, рисков, связанных со сложными вызовами и т.д., в условиях советского режима, армяне, на самом деле, в итоге шли на гораздо большие риски и издержки. Достаточно отметить, что в советско-германской войне 1941-1945 гг. погибло больше армян, чем в какой бы то ни было войне за саму Армению. И в абсолютном, и в относительном отношении армянские потери в войне были самыми высокими из трех крупных народов «Закавказья». Недавно мне в глаза попался стенд с фотографиями погибших на арцахской войне жителей Туманянского района. Район был довольно многолюдным, с населением в треть всего населения Арцаха советского периода (по переписи 1989 г. население составляло более 63 тыс. чел.). В итоге я насчитал порядка 30 имен, один из них – национальный герой Армении. Даже из самых маленьких сел этого же района, население которого к 1941 году было в два раза меньше,  количество погибших во Второй мировой войне было больше. Надежды на то, что апелляциями к таким огромным жертвам, героизму советского периода удастся решать вопросы, такие, как вопрос Арцаха, оказывались тщетными, выяснялось, что его придется уже решать только самим. Т.е. это участие в общем деле, эта демонстрация лояльности, стремление к тому, чтобы быть «более образцовыми советскими гражданами» и т.д. не стоили абсолютно ничего, и центр, принимая решения, совершенно не брал во внимание, что какая-то армянская деревня была «родиной двух маршалов СССР».

И вот ситуация с декларацией о независимости и выбором наименее радикального варианта из трех предложенных в 1990 году интересна и в другом аспекте. Грузия, прибалтийские республики и т.д., формулируя свое стремление к независимости и формулируя ее как восстановление прежней, насильной отнятой независимости - они ведь не в результате самих этих деклараций получили независимость. Независимость в 1991 году получили даже те советские республики (например, республики Средней Азии), которые вообще не выступали с подобными декларациями, где в целом не было серьезного национального движения. Но подобные декларации во многом отражали принципиальность национальных элит, принципиальность и значимость вопроса независимости. И это, в определенной степени, помогло этим государствам в 90-е - начале 2000-х смотреть на свое будущее только как на будущее с единственной альтернативой. В случае Армении, подобная осторожность, которая в итоге, все равно привела к большим издержкам, оказалась абсолютно неадекватной, как и аналогичная осторожность в политике с Турцией в начале 90-х, которая все равно привела к закрытию границы. В любом случае решения по вопросам, которые, якобы, подобным осторожным отношением пытались смягчить, принимались другой стороной исходя из своих интересов и вне зависимости от того, была ли позиция Армении умеренной или нет. Там, где другая сторона уступала что-то незначительное для себя, она требовала уступок, которые имели жизненное значение для Армении. И в итоге, несмотря на осторожность, Армения и армяне все равно оказывались в ситуации одиночества перед проблемами, которые никуда не исчезали.

 

 

К.А. Справедливости ради нужно сказать, что Грузии принципиальный подход к вопросу независимости от метрополии обошелся в итоге совсем недешево. Попытка с большим опозданием поставить важные вопросы в Украине тоже привела к войне, территориальным потерям. Совершенно очевидны аналогичные перспективы стран Прибалтики без членства в НАТО и ЕС.

Тут возникает искушение провести определенные исторические аналогии между обращением грузинских элит за политическим покровительством Российской империи ради защиты от Ирана в конце XVIII века, обращением в мае 1918 к покровительству Германии за защитой от Турции, обращением к победившей Антанте за защитой от большевиков, потом обращением к НАТО за защитой от России.

Вся эта историческая цепочка тоже выглядит на первый взгляд, как отсутствие принципиальности и конъюнктурность. На самом деле все зависит от цели. Принципиальность заключается в постановке важных и неизменных политических целей, тогда все остальное правильно рассматривать уже в рамках лучшей или худшей стратегии или тактики. В грузинском случае целью являлся национальный суверенитет, попытка при первой возможности восстановить его и максимально сохранить. В армянском случае из-за более длительного и глубокого отката с политического поля раз за разом возникает проблема выживания - физической защищенности, защиты от разорения и грабежа, вопрос голода и холода… Вырваться за рамки этого уровня, обратно на политическое поле, перейти к постановке политических задач крайне сложно. И здесь, опять-таки во избежание бремени ответственности, в армянской мысли, армянской культуре возникает и утверждается очень удобная и очень опасная «философия истории», которую можно определить, как пафос выживания. Исчезли Ассирия, Рим, Древняя Персия, Византия и т.д. а мы - современники этих держав - живы до сих пор и тем самым выиграли у них исторический спор, оказались победителями.  И строя новую армянскую церковь в российском Сургуте, центре Ханты-Мансийского автономного округа, или в Абу-Даби (реальные примеры последних лет) тамошние армяне тоже вполне готовы сознавать себя в конечном счете победителями Рима и римлян.

 

Мне кажется, наиболее продуктивный и принципиальный подход состоит в следующем: признать, что в современную эпоху армянам пока еще не удалость построить ни одного государства и тем более ни одной республики – во всех трех случаях на это были и общие причины, и свои специфические. Однако уравнивать три случая – в отрицательном или положительном смысле - категорически неправильно. Глубокое осмысление этих обстоятельств могло бы сыграть крайне положительную роль в строительстве национального республиканского государства.  

 

 

С.М. Думаю, все-таки существует кардинальная разница между республикой, которая хотя бы формально является суверенной, и тем, чем была Армянская ССР. За 2-2,5 года существования республики Армении у нее просто не хватило бы времени для построения того типа государства, который существовал на Западе. Но сам прецедент был очень важен, и именно благодаря этому прецеденту в последующем Армения имела статус союзной республики, который потом позволил ей получить независимость с относительно меньшими издержками. Любопытно, что апологетика советской Армении как раз включает пункт о том, что именно существование советской Армении сделало возможным установление независимости, между тем игнорируется, что без прецедента 1918-1921 гг. Армения просто не получила бы этого статуса. И я думаю в этом вопросе опять-таки рассмотрение проблемы с точки зрения формулирования нового лозунга о всех трех республиках или попытка выяснить, какой по очереди можно назвать нынешнюю Армению, это опять таки идеологическое решение вопроса. Мне кажется, в целом нужно попробовать делать все, чтобы проблема рассматривалась именно принципиально и фундаментально, и чтобы понимание категорий независимость, государство, понимание того, что такое республиканизм и республика, все это стало бы частью армянского общественного дискурса без попыток каких-то лозунговых решений вопроса и именно в привязке к актуальному периоду истории Армении.

Когда мы говорим о независимости, о республике - это ведь не абстракции, а совершенно конкретные вещи, за которыми стоят, как минимум в случае республики, тысячелетняя философская и практическая традиция, борьба миллионов людей и т.д. И если мы принимаем какую-то категорию, если мы решаем называть Армению республикой, то нужно либо следовать принятому пониманию термина, либо же предложить какие-то свои отдельные, армянские критерии и термины. И показывая несостоятельность таких идеологем, как концепция трех республик, за, этим, мне кажется, не следует опять же отталкиваться от этой формулы, потому что она не соответствует действительности, она надуманная. Эта формула просто неверна, и не может не существовать противоречий между зависимым положением и независимостью. И в центре внимания, на мой взгляд, должно быть именно вот это размывание границ между независимостью и зависимостью, это доброжелательное отношение к советскому прошлому, как к такой неизбежной и безобидной фазе. Все это игнорирует то, какими серьезными были советские практики «очищения памяти», что национальное здесь подвергалось неизбежной фильтрации, наиболее важные для армянского национального движения периоды и лица подвергались забвению и то, что странным образом почему-то забывается, все это к концу предполагало ассимиляцию в единый советский народ. И, конечно же, в этой системе, противопоставление периодов с 1918-1921 и с 1991 г. советскому периоду крайне важно. Современная армянская национальная государственность обязана своим существованием именно и исключительно республике Армении 1918-1921 г. и если мы посмотрим на границы этой республики, если мы посмотрим на проекты ее развития и т.д., мы увидим значительное отличие от того, что стало сразу же после советизации.

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объективных процессов. Оно требует строгого недопущения «лозунгизации» терминов, которые обладают реальной ценностью. И вот это отношение – точное требование понимания категорий важно именно в настоящем. Потому что если в прошлом такой отход от содержания категории является лишь свершившимся фактом, из которого можно извлекать уроки («դասեր քաղել» - распространенный в историцистских ссылках термин в армянской практике), в настоящем такой отход, такая имитация ведут к очень реальным последствиям для огромного количества людей. Мне кажется, вот это непонимание того, что история в настоящем существует в таких же категориях оценок в соответствии с выбраной моделью, что любая неодназначность, любая легитимация по гегелевской логике «что действительно, то разумно» существующих практик, которые отходят от установленных фундаментальных принципов политики, именно и ведет со временем к краху, к судьбоносным ошибкам, которые через историческую дистанцию кажутся очевидными и глупыми. 

 

 

К.А. Конечно же, знак равенства, как я уже сказал, ни в коем случае ставить нельзя.

В первом случае была отчаянная попытка создать государство с огромным процентом голодных, бездомных, больных эпидемическими заболеваниями, в условиях враждебного окружения и подогреваемых этим окружением вооруженных мятежей внутри страны. До капитуляции Османской империи перед странами Антанты, то есть до ноября 1918 года территория, ограниченная условиями Батумского договора, была по сути просто огромным концентрационным лагерем, где армяне по планам турок должны были в самые короткие сроки исчезнуть от голода и эпидемий. Только с ноября 1918 ситуация начала меняться вплоть до ноября 1920 – за два года построить государство на развалинах просто нереально.

Советскую Армению можно считать в политическом аспекте чем-то вроде территориально-культурной автономии, где разрешалось производить социалистическую по форме и национальную по содержанию культуру, где большевики ускоренными авторитарными методами проводили, как и везде в Союзе, европейскую модернизацию, одновременно закрепляя антиевропейские ценности.

Еще одна попытка обрести национальный суверенитет многим памятна. Итоги 25 лет существования «Третьей республики» видны невооруженным глазом, но ее аргументированная характеристика - тема отдельного разговора.

Что касается наличия или отсутствия формальных прав, формального суверенитета. Наличие формальных прав, которые нельзя реализовать на данный момент, которые попираются на наших глазах, в каких-то случаях действительно лучше, чем отсутствие таких прав. Эта норма работает в сознании людей. Однако есть некоторый предел, когда количество незаполненных содержанием форм превышает критическую величину и люди сразу или постепенно оказываются в государстве, где фиктивно большинство его институтов, фиктивен суверенитет, где происходит по сути демонтаж остатков государства. В таком случае надо ставить ребром вопрос о реальности каждой статьи Конституции, о наполненности содержанием каждой формы, каждой институции. На мой взгляд, главное зло все же фиктивность политических форм, которая превращается в привычную норму.

К примеру, французская колония Аннам (часть современного Вьетнама) номинально была империей, где номинально правили императоры из династии Нгуен, а с Францией был заключен договор о протекторате над этой «империей». Но к государству Аннам (1884-1949) имел меньшее отношение, чем Армянская ССР.

Именно поэтому мне кажется важным во всех трех случаях оценивать государственность, ее национальный и республиканский характер критерий по четким нормативным критериям. Это не значит разбрасываться обвинениями и предъявлять претензии, просто нет иного способа осмысления – наличие четкой, богатой системы критериев и понятий, общая оценка на основе этих критериев и понятий, выявление причинно-следственных связях, более глубокая детализация. А попытка поставить познание истины на второе место позади конъюнктурных расчетов всегда ведет в конечном счете к фиаско по одной простой причине: при таком отношении к познанию, мышлению и в конъюнктуре будешь раз за разом ошибаться.

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.

У этницизма просто нет причин для внутренних конфликтов в сообществе, в действительности необходимых, как «закваска» развития. Конфликты могут быть только внешними, а всякий внутренний конфликт – угроза необходимой монолитности сообщества, преступная попытка его раскола во враждебном или, по крайней мере, недружественном, конкурентном окружении.