dISCUSSIONS

национализм - часть 1

 

Часть втораячасть третья

 

Карен Агекян Тема нации по-прежнему остается актуальной в мире, для нашего журнала она в каком-то смысле центральная. В это слово вкладывают не всегда одинаковый смысл. Одни авторы считают нацию исключительно продуктом модерна, другие считают вполне правомерным говорить о сословных, дворянских «нациях» домодерного периода или еще более ранних - в связи с религиозным пафосом избранности (характерны в этом смысле, например, названия книг недавно ушедшего из жизни Энтони Смита «The Antiquity of Nations», «Chosen Peoples: Sacred Sources of National Identity»).

В любом случае именно нации, как продукт эпохи модерна (modernity), перевернули всю мировую историю и с тех пор остаются ключевым ее фактором. И нас сегодня интересуют нации именно в таком понимании. Не все они прямо опирались на идеи «народа», «суверенитета народа», «прав гражданина», «свободы, равенства, братства», но все, по крайней мере, формировались и продолжают существовать в этом общем контексте. Все утверждали эгалитаризм внутри нации, поднимаясь над делением ее членов на сословия, касты и классы. При разнообразии моделей государства и общества именно апелляция к нации означала разрыв с жесткими социальными перегородками между разными группами населения.

 

 

Самвел Меликсетян В наиболее общем виде под нацией можно понимать эгалитарное, культурно гомогенное сообщество, существование которого предполагает политическое выражение и политическое выделение из соседних сообществ. Нация - это новый (с XVIII в.) легитимный источник формирования власти и государств, связанная с модерной интерпретацией идей античной демократии и республиканизма.

Можно говорить о нескольких моделях формирования современных наций в Европе и за ее пределами и нескольких этапах, нескольких волнах национализма (по аналогии с волнами демократизации) отличавшихся друг от друга. Но важно также подчеркнуть, что политической альтернативой нациям-государствам к XIX веку выступают династические монархии - империи, а в двадцатом веке, если в самой метрополии устанавливается политическое равенство граждан, политическое неравенство между населением метрополии и населением колоний остается в силе. В подобных условиях национальные движения в колониях были движениями за установление политической самостоятельности и внутреннего равенства, в каком-то смысле это были модернизационные движения по установлению в колониях модели обществ, подобных  метрополии и западным обществам в целом.  В свою очередь, идеи, развиваемые национальными движениями влияли на реформирование политических отношений и в метрополиях в сторону большей либеральности и открытости.
Важным является и следующее обстоятельство. Именно национализм впервые поставил проблему равенства членов всего сообщества, при этом оно предполагало не только абстрактно-формальное выражение, но и выравнивание условий жизни, выравнивание культурного уровня всего большого сообщества, названного нацией, и эта изначально массовая установка, апелляция к массам и активизация участия масс в политике в последующем создавали множество специфических проблем развития национализма, которые позже интерпретировались как имманентно присущие ему недостатки. Именно национализм, впервые, после двухтысячелетнего перерыва, вернул на повестку модели античных республик и демократий, требование участия всех членов сообщества в политике (средневековые республики, в античном понимании, были олигархиями и аристократиями). И если в случае античных политий речь идет о локальных сообществах, ограниченных довольно незначительным географическим ареалом (полисах),  в случае национализма речь шла о гораздо больших по географической протяженности и количеству населения регионах.
Восприятие нации как сообщества равных было важным шагом, поскольку даже в европейских сообществах существовало множество практик  социального расслоения - формализованных и неформальных, значительных маргинальных групп (которые могли даже составлять демографическое большинство, например, крепостные, в целом крестьянское и городское население), воспринимаемых с презрением с точки зрения господствующей культуры. В этом смысле национализм применял гуманистический принцип равенства и достоинства каждого человека  ко всем членам провозглашаемого им сообщества. Национализм, в каком-то смысле, это аристократизация масс - распространение на массы народа идей личного достоинства, образованности, личной свободы, борьбы за свободу, разумности, способности к осознанному выбору и т.д.

 
Национальные движения, вплоть до второй половины - конца XIX в., как правило, были либеральнее в том смысле, что выступали более либеральными альтернативами существующим моделям политических отношений и режимов. Этот либерализм не был чертой, имманентно присущей самим национальным движениям, а был обусловлен именно подчиненным статусом большинства групп, которые претендовали или развивались как национальные. Легитимация разрыва со старым порядком и освобождения просто не могла основываться на консервативных, в контекстном понимании, идеях. Американская, Великая Французская революции, итальянская война за независимость просто не могли основываться на контекстном консерватизме, поскольку это предполагало сохранение существующего статус-кво. И, разумеется, с одной стороны - идеи Просвещения, равенства и естественных свобод человека, отмена рабства оказывали влияние на развитие риторики национализма, с другой - сами национальные движения создавали прецеденты и влияли на общий процесс либерализации политики.  

Если мы посмотрим на то, в каких европейских странах в 19 в. были приняты, например,  первые конституции - во всех случаях речь идет о национальных движениях и борьбе с внешним или внутренним неравенством и подчинением.  Так было в Испании в 1812 г., когда конституция была принята во время французского вторжения и декларировала право испанской нации на суверенитет, так было в Норвегии в 1814 г., где конституция являлась частью и выражением национально-освободительной борьбы, так было даже в Сербии, которая находилась на периферии Европы. Итальянское освободительное движение в середине 19 в. в этом ряду стало апогеем сочетания национализма и либеральных идей, связанных, прежде всего, с именами Дж. Мадзини и Дж. Гарибальди. И либеральный принцип свободы индивидуальной итальянскими авторами был применен и применительно к нациям, освобождение которых считалось необходимым условием и личной свободы.


Развитие национализма также неразрывно связано с развитием политической теории в Новое время и дискуссии об оптимальной форме правления, вопроса, бывшего в центре политической философии и теории со времен античности. Понимание или же возрождение античного республиканизма и его соотнесение с существующим подчинением неизбежно предполагали либеральную интерпретацию преодоления этого подчинения. Именно по этой же причине большая часть национальных движений со второй половины XVIII века развивались в сторону создания республик или конституционных монархий, и распространение данных форм правления (ставших доминирующей формой правления большинства современных государств) связано, прежде всего, именно с национальными движениями. Это очень важное обстоятельство, и важный политический багаж, связанный именно с феноменом nation-state, что после Второй мировой войны было оттеснено на второй план и в центре внимания оказался “правый поворот” в большинстве европейских национализмов, который прошел несколько этапов, но особенно ярко проявился с 20-х гг. ХХ в.

 

 

К.А. Важно ответить на вопрос, тяготеет ли национализм в целом при всех его разновидностях к определенным универсальным идеологиям или же национализм может стыковаться с любой идеологией и противостоять любой идеологии? Мне кажется, история подтверждает второе.

Но важно не просто констатировать многообразие, но разобраться, почему национализм гораздо чаще и успешнее стыковался с так называемыми передовыми для своего времени и места идеями и идеологиями. Вначале с антиклерикальными идеями Просвещения, потом с либеральными идеями гражданских прав, затем с разными вариантами левых идей - от социал-демократических до коммунистических и т.д.

В связи с термином «передовой» мне кажется важным подчеркнуть, что родиной всех политических идей и понятий, предполагающих вовлечение широких масс в политику, а не просто массовое рекрутирование властью подданных в качестве живой силы, является Европа, причем именно Западная. Это касается в том числе идей и понятий национализма. Какую бы страну мы не взяли от Греции до Вьетнама, мы видим, что национализм начинается с усвоения какими-то отдельными личностями и узкими кругами западноевропейских идей, хоть либеральных, хоть модернизационных, хоть социалистических (иногда из первых рук, иногда из вторых или третьих) и последующего распространения этих идей.

Конечно, и в предшествующие эпохи мы замечаем, что для этноса часто предпочтительнее власть «своей» элиты, «своих» правителей - по языку, религии, по каким-то элементам культуры. Существуют этническая вражда, жесткие границы «свой-чужой» по разного рода признакам от языковых до религиозных и региональных, но все это только предварительные условия возникновения национализма, национальных идей и движений.

Это кратко, но хорошо описано, например, у Лео, в начале «Անցյալից», когда он рассказывает о своем отрочестве в Шуши, где до начала русско-турецкой войны 1877-1878 годов и, что очень важно, до появления там первой газеты, существовала бытовая отчужденность и враждебность двух религиозных общин, не имеющая, однако, под властью империи ничего общего с политическими формами враждебности, хотя, конечно, корни ее уходили в политику, в недавнее неравноправие христиан и мусульман «под знаменем» ислама. Лео подчеркивает, что местные армяне жили как религиозная община, а ведь Шуши на тот момент был одним из самых крупных армянских центров региона. Даже в это время армянское городское население оставалось еще крайне далеким от идей национализма, от представлений о том государстве, где они, армяне, были бы источником суверенитета, верховной власти.

Впрочем, это касается большинства народов - в зависимости от обстоятельств их жизни такой революционный переворот в умах в результате диффузии и трансляции европейских идей совершался где-то раньше, где-то позже, но уже после начала эпохи модерна. Отсылки к славе собственной истории – героям, битвам и царствам были лишь оркестровкой такого переворота, не всегда обязательной.

 

Национализм уже вовлекает в политику рядовых людей как более или менее сознательного коллективного актора, который, в конце концов, устами политических активистов, заявляет свою претензию на суверенитет. Эта коллективная претензия не есть что-то само собой разумеющееся. Она является усвоенным извне «форматом», как например, «формат» Интернета, без которого мы, как индивиды, теперь уже не представляем своего существования, но мое поколение раньше просто не могло представить себе такое, не могло даже хотеть, чтобы такое осуществилось. Формат современной нации, обладателя коллективных прав и носителя суверенитета усваивался стремительно. Такое бывает тогда, когда усваиваемое попадает на подготовленную почву, соответствует важным сторонам человеческой природы, индивидуальной и коллективной.

Этот новый формат настолько прогрессивен по сравнению с предшествующим положением вещей, дает настолько мощный импульс к развитию, что обычно усваивается «в одном пакете» или «комплекте» с другими передовыми на данный момент идеями, идеологиями, которые потом, конечно, могут изменить свою роль. Однако такого импульса часто не хватает, чтобы преодолеть отсталость, чтобы действительно превратить в нацию население, имеющее минимальный опыт не только политической, но и вообще общественной жизни. В этом случае от национализма остается только упаковка, которая может прикрывать разное содержание.

Важную разновидность составляют те случаи, когда национальные идеи усваиваются «государствообразующим» народом большой многонациональной державы, империи. Здесь неизбежно возникает тема его коллективного права на всю империю, все ее достояние и соответственно необходимость подавления  «периферийных» национализмов, подавления всяких коллективных политических амбиций «инородцев». Такой державный национализм изначально ориентирован на дискриминацию, многим народам он просто отказывает в самом праве на национализм и по определению не может признавать ценности свободы. Возникает ксенофобский, часто расистский дискурс о неполноценных, неспособных к самостоятельному существованию «народностях» и территориях их проживаниях, которым суждено быть вечным объектом дележа между державами.

 

 

С.М. Есть специфическая проблема в рассуждениях о нации и национализме, связанная с доминирующими со второй половины 20 в. тенденциями в описании и исследовании национализма, которые в значительной степени имеют выраженный оценочный (с негативной коннотацией) характер. Помимо нарратива Второй мировой этот научный мейнстрим инструментально выделял те проявления национализма, которые могли быть интерпретированы с негативной стороны – например, этнические конфликты в республиках бывшей Югославии, на постсоветском пространстве и т.д. При этом упускались из виду, что, например,  именно национализм стал доминирующей идеологией, приведшей к деконструкции коммунистических политических режимов в Восточной Европе и на большей части постсоветского пространства, где новые политические режимы были несравненно более свободными и открытыми, нежели предшествовавший коммунистический режим. Важно, что наиболее авторитарные политические режимы сложились именно в тех республиках, где по сути не было национальных движений - в республиках Средней Азии, в Азербайджане (где национализм стал реакцией на  требования армянского населения о принадлежности Нагорного Карабаха и принял почти исключительно антиармянскую форму), в Белоруссии и в России, т.е. там, где не существовало устойчивого субъекта, который провозглашался носителем и гарантом политических прав и источником власти и где политика связывалась с отдельными политическими личностями, институтами и нарративами.  И, наоборот, политически более открытыми стали общества, где в конце 80-х можно говорить о наличии национального движения и демократического активизма - Прибалтика, Украина, Грузия, Армения, Киргизия.
Обвинительный фон в отношении национализма также неизбежно формирует дискурс, который либо продолжает этот обвинительный тон, либо вызывает стремление к оправданию и опровержению. И, безусловно, это очень сильно мешает признанию того, что многочисленные противоречивые свидетельства и признаки национализма, которые изменялись со временем, могут сосуществовать, что они могут быть связаны как с самим национализмом, так и со множеством очень важных социальных и политических процессов.

 
Если смотреть на тот политический контекст, в котором существовал национализм, вплоть до Первой мировой войны, национализм безгосударственных групп почти исключительно был политическим движением, аккумулирующим и опирающемся на передовые идеи и идеологии. Интересно, что в этот период наиболее выраженные формы реакционного национализма связаны с национализмом государственных этносов. Это справедливо по отношению к французскому буланжизму и правому повороту конца 19 - начала 20 в., оказавшему, сильное влияние и на правый поворот итальянского национализма, это справедливо по отношению к "бисмарковскому" национализму в Германии, это характерно для "победоносцевского" национализма в России с 80-х гг. 19 в.

Развитие национализма до начала 20 в. связано прежде всего с несколькими процессами в социально-экономической и интеллектуальной истории Запада. С одной стороны - это появление интереса к античному интеллектуальному наследию, в котором важнейшее значение занимает проблема политики и правильного политического устройства, с другой - это масштабные социально-экономические, религиозные трансформации (который Макс Вебер обобщенно назвал процессом “расколдовывания мира”, лежавшего в основе идей Просвещения), которые в свою очередь подкрепляли этот интерес и поиск новых форм социально- политической организации, улучшений социальных, политических институтов именно в вещном мире, а не в “царствии Божием” (хотя  специфическая направленность на интересы мирские изначально могла и легитимироваться религией). Жанр политических трактатов, который с 16-18 вв. переживает расцвет, приводит к тому, что создание альтернативных существующим и более эффективных, “правильных” моделей государства рассматривается как интеллектуально и практически решаемая задача - государство теперь можно было создавать по нормативной модели исходя из интересов и блага всех составляющих его субъектов.
В этом контексте можно вспомнить известное утверждение Б. Андерсона о том, , что в отличие от других политических идеологий (марксизм, либерализм, консерватизм и т.д.) национализм не имел великих идеологов. Это утверждение является проблемным прежде всего потому, что игнорирует разнохарактерность отмеченных идеологий и их отношение к вопросам государства, политики и социальных отношений. Практический весь спектр политико-философских воззрений, прежде всего англо-французской традиции, который был развит в 17-18 вв., лежал в основе идей, которые развивались в национальных движениях, начиная с 18 в. И три наиболее важных мыслителя, которые внесли вклад в становление модели современной nation-state и идеологии национализма первой волны - это  Локк, Монтескье и Руссо.  Договорная теория происхождения государства, как выражения воли сообщества, развитая Локком в либеральном ключе, разрывала с традиционной легитимностью монархической власти и постулировала, что власть имеет по отношению к сообществу определенные обязательства, выполнение которых легитимирует ее мандат, и что с передачей этой власти репрезентанту воля сообщества не исчезает (как в случае модели Гоббса), а продолжает оставаться источником легитимности. Закон, как абстрактный принцип выражения справедливости, который наделяет всех формальным равенством и правами, и суверенитет сообщества, который постулировал Руссо, радикализовав, тем самым, тезис Локка и развив специфический культ свободы - все эти идеи легли в основу нового принципа, который рационализировал отношения между правителем и сообществом и предъявил к существующим политическим субъектам новые требования для легитимации. Если традиционная политическая модель концентрируется на фигуре монарха как центре политики, и традиционная власть монарха - это власть от Бога, то новый принцип связывает легитимность власти соответствием той универсальной норме, которая выражается в виде закона и которому подчинены все члены политического сообщества, в том числе и монарх. С другой стороны, постулирование свободы как имманентного атрибута человека и сообщества, имело радикальные политические последствия.
И первые примеры национальных движений - ранний пример Корсики, где восстание против генуэзцев носило вначале традиционный характер бунта против повышения налогов, но было легитимировано именно новым принципом конституционной организации - это пример реализации именно идей формального равенства и легитимации принципа договорного формирования власти по общему согласию членов сообщества, названных нацией. Пример же Корсики позволяет понять, что проникновение просвещенческих идей даже в незначительный сегмент довольно традиционного по своему характеру общества в условиях конфликта и широкой мобилизации населения могло приводить к довольно серьезным трансформациям и переинтерпретации традиционных практик в новом контексте - контексте борьбы за нацию. Если даже реальные социальные перемены в итоге были незначительными, сам факт того, что политические движения именно в период Просвещения начинают интерпретироваться как движения за установление национального суверенитета, является признаком важной трансформации.  Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.

В самых разных сообществах, которые не были связаны между собой ничем, кроме как приобщением к этим идеям - и во всех случаях, речь о сообществах дискриминируемых - этот принцип получает широкое распространение именно с 18 в. - в североамериканских колониях, дискриминируемых метрополией; во Франции, где этими идеями вооружается “третье сословие”; в случае армянских авторов Мадраса, которые по этим же принципам в 70-е - 80-е годы XVIII в. разрабатывают конституционный проект для Армении, как только знакомятся с подобными идеями. Армянский пример Мадрасского кружка важен в демонстрации того, насколько сильным было влияние идей Локка и Монтескье на развитие национализма этого толка, и позволяет усомниться в релевантности аргумента Андерсона об идеологических истоках национализма. Конечно, Локк и Монтекське не писали о создании национального государства, но что приходилось додумывать авторам Мадрасского кружка - только подставить собственное этническое сообщество в ту нормативную модель политических отношений, которые выработали отмеченные авторы.

И далее национальные деятели и движения отличались специфической ориентацией на прогрессивные идеологемы. В 19 в. один из главных идеологов либерализма - Дж. Стюарт Милль был среди наиболее влиятельных фигур для молодых националистов “итальянской волны”.  Цитату из Милля выбирает эпиграфом к своей поэме “Скорбь Левона” (1865 г.) один из классических представителей этой волны в армянском случае - С. Шахазиз, на Милля же ссылаются такие авторы, как Степанос Назарянц или М. Налбандян.
Наиболее известная волна армянского национализма - волна “Армянского вопроса” (после 1878 г.) также демонстрирует подобное сочетание разных политических идеологий с национализмом. Так, основанная в 1887 г. партия “Гнчак” сочетала страстную преданность марксизму с наиболее радикальными в политическом плане проектами армянской государственности. В 20 в. стремительный рост идеологического разнообразия стал источником аналогичного разнообразия в типологии национализма -  политизация религиозной идентичности; марксизм-коммунизм, где отношения господствующий-подчиненный класс интерпретировались в контексте отношений метрополия-колония;  традиционализм; социал-дарвинизм; теории демократии,  где нация становится носителем демократических ценностей; антиглобализм; противостояние вестернизации и “европейским ценностям”, характерное, скажем, для современного российского “этатистского национализма” и т.д. При этом, типологию национализма можно проводить и по иным основаниям. Можно говорить о государственном или официальном национализме, как в случае с Турцией, где все граждане по определению объявлялись частью турецкой нации, при этом подобная разновидность гражданского национализма неминуемо сопровождалась репрессивными практиками ассимиляции этнических меньшинств. Можно говорить о специфической модели официального национализма советских наций. Он сочетал культурные и псевдо-политические практики, имитирующие и жестко фиксирующие формы национального самоопределения и проявления национального, которые в оригинале предполагали живое участие. Здесь атрибуты национального - государственность, символика, формы политического участия, национальный нарратив и история - находились в режиме строгого регламентирования. Можно говорить о постколониальных национализмах, где национальная административно-территориальная солидарность возникала по линии разграничения колонизаторы-туземцы, но затем, при исчезновении очерчивающего контекста, распадалась на более локальные группы.

Говоря о прогрессивном характере идеологий стоит остановиться на двух аспектах. Во-первых, важно дать самое общее определение того, что понимается под прогрессом. Часть исследователей воспринимают это слово как архаизм, отражение позитивистской веры в улучшение условий жизни человека, представлении о направленной тенденции к улучшению вследствие научных открытий, социальных и политических инноваций и т.д. Существует и некоторое пренебрежительное, даже саркастическое отношение к слову, как отражающему беспочвенные претензии определенных социальных групп на собственную просвещенность и восприятию остальных как “дремучих обскурантов”, нуждающихся в просвещении. Отношение к прогрессу в первом смысле, является, во многом, результатом отсутствия в современную эпоху выраженных практик дискриминации, которые встречались в 18 или 19 вв. Сарказм же отражает часто карикатурность лиц, которые выступая за прогрессивные идеи часто становились популяризаторами наиболее эскстравагантных идей, таких как, например, особенно популярные в марксистских течениях идеи демонтажа семьи, института брака, демонтажа наций, критики всех существующих практик и институтов  и т.д. Однако представление о прогрессе и совершенной явной направленности истории было очень важным тогда, когда огромное количество людей находились в состоянии бесправности или личной зависимости - будь они райятами в случае христиан Османской империи, крепостными в Вост. Европе, бесправным третьим сословием на Западе, неблагополучными мужчинами или женщинами, лишенными избирательного права и т.д. Во всех отмеченных случаях отмена сословных перегородок, утверждение всеобщего равенства, освобождение подчиненных групп и т.д. не могли не вызывать совершенно явного  представления о некоторой общей тенденции по улучшению условий жизни человека, точно так же, как изобретение вакцины от оспы, бешенства, чумы и т.д., уносивших жизни миллионов людей в прошлом. Разумеется, в делегитимации понятий прогресса, важную роль сыграли политические процессы  в 20 в., точно  так же, как поворот в социальных дисциплинах в послевоенное время, о чем будет сказано ниже. Однако, в контекстном понимании, категория прогресса остается важной, несмотря на свой оценочный и нормативный характер.
Во-вторых, важно также отметить, что дело не только в идеологии, но и в характере сообщества и агентах диффузии идеологии, в социальных институтах, сегментах и практиках, которые могут конкурировать с национализмом и противостоять новым тенденциям. Почему одни национальные движения создавали устойчивые, эффективные государства, а другие - нет? Почему в одних случаях результатом национального движения становилась демократическая республика, а в других - эти движения приводили к установлению популистских режимов или же диктатур, выступающих от имени нации, но подавляющих любые политические инициативы снизу? Там, где общества выстраивали эффективные модели распространения идей, положительного социального и политического отбора, там где появлялись институты, которые аккумулировали условно прогрессивные тенденции и осуществляли социализацию больших групп людей в соответствии с этими идеями, и эти идеи не встречали сопротивления, национализм сохранял прогрессивный характер. Там, где этого не происходило (а это случалось и в самой Европе - Италия, Германия, Венгрия, Румыния и т.д.), национализм оставался всего лишь ширмой других социально-политических отношений. Очень часто национальные движения выдыхались в первоначальном акте установления формального национального государства, считая ее важнейшей задачей. Затем следовала эволюция, которая значительно отличалась от первоначальных деклараций. Здесь, конечно, проблема не столько в самом национализме, сколько в целом в характере и пределах социально-политических трансформаций, в сумме накопленного обществом социального капитала, в охвате модернизационными процессами тех, сегментов населения, которые овеществляют и олицетворяют новые политические тенденции и отношения, становятся их агентами.  Американскую нацию, с общинами, многие из которых уже к концу 18 в. имели очень высокий уровень грамотности,  где существовали традиция местного самоуправления и выборности властей, знакомство с идеями античных авторов, где развивался специфический культ свободы (см. Bernard Bailyn “The Ideological Origins of the American Revolution”) - “создать” ее было легче, нежели нацию камбоджийцев, иракцев или ливанцев.

 

 

К.А. После активного участия граждан в жизни античного греческого полиса и Римской республики мир снова вступает в продолжительную эпоху, когда политическими акторами становятся узкие корпорации, приобретающие строго иерархический вид. И новое активное вовлечение широких масс в политику происходит уже в связи с религиозными войнами в Европе, а затем в связи с революциями, которые принципиально по-иному ставят вопрос о сути государства, природе власти, причем часто, как уже было сказано, имеет место ясная и отчетливая апелляция к опыту демократий античности.

Обращаясь к долгим векам вытеснения масс из политической жизни, мы видим, что войско под началом военного вождя, канцлеры или государственные советники, облеченные доверием монарха, действительно умножали и закрепляли территориальное и материальное достояние, которое потом могло быть национализировано. Мы постоянно видим в исторических хрониках и сообщениях использование не только имен султанов и королей, но и названий народов, подчеркивание чуждости врага через иную этничность.

Но это еще не дает оснований задним числом говорить, что национальное или протонациональное начало действовало в древности через этнос, институты монархии или дворянское сословие. Жизнь этноса вовсе не ведет с необходимостью к формированию нации, хотя это кажется нам сейчас таким естественным и при всем разнообразии граждан нации, безусловно, имеют этническую основу. Государства под названием Китай или Сирия вовсе не обязательно должны эволюционировать к китайскому или сирийскому национальному государству или разделиться на иные национальные государства. Более того, большинство теперешних «наций» в мире являются номинальными из-за отсутствия необходимой для этого политической культуры населения,

Национализм вырос из соединения воедино патриотизма, социального протеста, духа европейского Просвещения и ряда других составляющих. Патриотизм был, конечно, очень важен. В эпоху ожесточенных религиозных войн во Франции, Англии, Германии, Речи Посполитой, войн, способных разрушить государство и разделить на враждебные части страну, серьезную роль начинает играть консолидирующий патриотический строй мысли, направленный на сохранение единства – то ли в виде централизованной монархии (Франция), то ли в виде достаточно аморфной конфедерации (Священная Римская империя Германской нации). В рамках этих консолидирующих идей кристаллизуется идея о том, что основа консолидации - не верность престолу, а благо отечества и его сынов. Со временем это трансформируется в идею о том, что власть должна служить и отечеству и его сынам, в качестве граждан, получать от них (то есть от нации) свою легитимацию. Именно таким образом возникает национализм, хотя, конечно, другими важнейшим его источниками ряд авторов справедливо признает христианство – конкретно, Ветхий завет с идеей «избранного народа», связанного общим происхождением, имеющего неразрывную коллективную связь с «землей обетованной», а также усвоение в средневековой Европе римского права, а затем, гораздо позже, возрождение духа античного республиканизма.

Наделение народа некоей исторической миссией, свойственное некоторым вариантам национализма, восходит к немецкой классической философии, для которой Weltgeist (Мировой дух) реализует себя в истории в разные эпохи через тот или иной Wolksgeist (Дух народа). Но сама идея связывать проявление трансцендентального начала в истории именно с сообществом, объединенным общим происхождением – безусловно, ветхозаветная.  

Окончательную форму национализму придало, как считается, течение Романтизма в европейской культуре. Пожалуй, именно Романтизм закрепил в национализме как таковом моральное измерение, включив в новое сообщество - нацию - не только живущих, но предков и потомков (безотносительно мировой миссии), установив тесные отношения с прошлым и будущим, через признание долга перед прошлыми и будущими поколениями. В данном случае не имело большого значения, существовала ли нация в отдаленные времена жизни предков. Новосозданная нация по собственной воле включила их, как и потомков, в свои нынешние ряды именно как молчаливо вопрошающих с разных сторон оси времени об исполнении не отвлеченного, а вполне конкретного долга.  

 

Итак, не всякое стремление укрепить государство, не всякая приверженность благу отечества, не всякая делегитимация сакрального статуса верховной власти, не всякий культ предков, не всякое стремление к равенству ведут затем к национализму. Нигде кроме Западной Европы мы не видим самостоятельного возникновения такой надсословной эгалитарной политической программы, это результат специфического пути развития именно этого региона.   

 

Нации и национальные государство возникли и стали со временем доминировать в мире в результате революционного скачка на почве определенной культуры. С течением времени этот формат распространился (где-то удачно, где-то нет) в силу своей эффективности, а также как вариант удобной и эффектной ширмы для иного политического содержания. Названия «Лига наций», «Организация Объединенных Наций» предполагают, что входной билет могут получить именно nation-states, национальные государства. Тут трудно разрешить спор о том, является ли декларативное признание неких ценностей, часто сопряженное с их профанацией, шагом к будущей реализации этих ценностей на практике или шагом в обратном направлении.

 

Опрокидывание в прошлое наций и национальных устремлений похоже на то, как ортодоксальные марксисты интерпретируют историю человечества - для них это история формирования и борьбы классов. Государство, по их мнению, всегда служит тому или иному классу, является инструментом его господства, то есть подлинным субъектом является именно класс, а не тот субъект (государство), который виден нам «на поверхности». Точно так же можно сказать, что за борьбой между государствами, а иногда и за власть внутри государств «на самом деле» всегда стоят этносы, что в мире борются расы, цивилизации.

Мы, конечно, вправе объединять людей по тем или иным характеристикам, но с целью избежать полного произвола в интерпретациях истории нужно отдавать себе отчет, что превращать политическую организацию в свой инструмент, вынуждать служить своим интересам может только политизированное сообщество с элементами внутренней самоорганизации. Говорить о национальном или протонациональном характере каких-то домодерных государств, даже если мы видим в хрониках того времени апелляции к этничности – это все равно, что считать советское государство действительно государством диктатуры пролетариата, потому что о такой диктатуре говорилось часто и торжественно пока на XXII съезде КПСС (1961) она не была признана «выполнившей свою роль».

Большое сообщество не может политизироваться тайно, такая политизация всегда оставляет следы. К примеру, политизация «третьего сословия» во Франции такие следы оставила в виде революции и ее учреждений.  В результате мы видим принципиальную разницу между двумя Франциями с монархическим полновластием – донациональной монархией Людовика XIV и национальной империей Наполеона I. Хотя граждане передали новой династии большую часть своих прав на суверенитет, но при утвердившейся во Франции политической культуре нация не самоликвидировалась при отмене республики.

 

Говорим ли мы о человеке, малых группах или больших сообществах, не стоит надеяться найти в чем-то (например, в «естественных интересах», индивидуализме, коллективизме) внеисторическую константу, твердое и достоверное основание для осмысления. Ошибочно объявлять естественным характерное для нашего времени или же «разумно обоснованное».

Это хорошо отражено уже у Достоевского в “Преступлении и наказании”, где едко высмеивается теории “разумного эгоизма”, перенесенные на русскую почву в первую очередь Чернышевским - о том, что следование каждой личности своим разумным интересам послужит благу и прогрессу общества. Достоевский показывает нам иррациональную стихию, энергию жизни, где разумное (точнее современное представление о разумном)всегда составляет только часть.  

Точно так же, говоря о сообществах и группах, об их интересах, переплетенных с ценностями, мы имеем дело не с «естественной нормой», а с переменными факторами - идеями, убеждениями, представлениями. Даже тогда, когда мы говорим о весьма конкретных вещах: богатстве-бедности, господстве-подчинении. Мы не можем безапелляционно утверждать, что интересы любой группы всегда состоят, например, в том, чтобы господствовать, а не подчиняться, максимально быть хозяевами своей коллективной судьбы, а не заложниками решений внешних сил. Интерес – это то, ради чего люди готовы приложить усилия, но если они привыкли считать свое коллективное подчинение нормой, значит, выход из подчинения уже не может составлять их интерес пока эта норма в их головах не будет разрушена.  Самые «священные» и «неотъемлемые» коллективные ценности и интересы внедрены были в свое время в большие сообщества неким активным меньшинством, часто заимствовавшим их вовне, внедрялись они с использованием не только силы убеждения, но и силы принуждения. Другое дело, что часть внедренного сравнительно быстро отторгалась, а другая часть надолго приживалась, во имя этого, прижившегося, люди даже готовы были идти на смерть.

Неправильно было бы, конечно, впадать в другую крайность - отвергать за этносом, за народом способность к стихийной мобилизации, пока власть не мобилизует его «сверху» или активисты «сбоку». Политизацию этнического мы можем видеть в истории, как некое мерцание. Чаще всего она оказывается следствием масштабного и очевидного для всех слоев населения сотрясения привычного порядка вещей: чужеземного нашествия в страну, ожесточенного внутреннего конфликта – борьбы за власть, борьбы старой и новой религии. Такие потрясения основ приводят к парным разнонаправленным процессам: с одной стороны распада, с другой - консолидации. После такого потрясения этнос, как правило, опять надолго деполитизируется, метафорически говоря, «засыпает», снова становится ресурсом, именно потому в риторике практически всех национальных движений фигурирует необходимость «пробуждения народа» в ходе строительства нации.

 

После такого пробуждения, которое в нашем, армянском случае произошло только с началом 1890-х годов, а то и позже, все равно нельзя говорить о некоем раз и навсегда приобретенном «статусе» нации. Политизация этноса - это все равно некая энергия, которая накапливается, расходуется, потом должна снова накопиться. Или же этнос, как выходящий из строя аккумулятор, не может больше накапливать и держать “заряд”. Тем не менее, последствия глубокого переворота, подобного тому, который произошел, к примеру, во Франции после 1789 года или во Вьетнаме после второй мировой войны, уже являются необратимыми, к предшествующему состоянию вернуться в любом случае уже нельзя.

 

 

С.М. Связь между этносом и нацией - вопрос сложный в том смысле, что здесь существует множество пересекающихся и схожих элементов, однако, есть и фундаментальное различие. Атрибутика этнического связана с культурой и традициями, атрибутика нации - с политическим. Можно привести органистические примеры, которые, безусловно, лишь частично объясняют разницу между этносом и нацией с совпадающими названиями. Если человека в детстве звали Варданом, в 40 лет он будет иметь то же имя, однако если мы судим о поведении, об осознанности поступков, то здесь речь идет о двух совершенно разных субъектах. Конечно, сильно утрируя, этнос и нацию с одним и тем же названием – могут составлять разные поколения одного и того же населения со многими совпадающими атрибутами, но разница в их «поведении» столь же существенна и важна, как разница в поведении 4-летнего ребенка и 40-летнего человека.  

Совпадение названий современных наций и этнических групп, часть которых известна еще с античности, во многом усиливает путаницу и создает иллюзию того, что речь идет об одном и том же по своему характеру явлении, что можно назвать нациями это же сообщество (армян, греков, евреев, грузин, немцев и т.д.) в 11 в. или же в 15 в. Дополнительно эта логика укреплялась в период самих национальных движений, когда история существовавших в прошлом монархий или государств трактовалась согласно новой модели, национализировалась, и французская монархия Бурбонов или же Священная Римская империи становились собственностью французской или немецкой нации т.е. всего населения государства, всего сообщества, ретроспективно превращающегося в главного актора истории еще и в прошлом. Этот анахронизм очень характерен и для армянского случая, когда мотивы действовавших в прошлом политических деятелей и акторов оцениваются с точки зрения национальных интересов. Тигран Великий, Аршакиды, Вардан Мамиконян, отдельные нахарары, багратидские цари - все они выступают национальными деятелями, отстаивающими интересы всей армянской нации; этот мотив характерен для грузинской историографии, где Вахтангу Горгасалу или же Давиду Строителю могут приписываться национальные мотивы и деятельность, исходящая из представлении о единстве грузинской нации, при этом такой нарратив сохраняет интересы и направленность национальной группы и деятельности неизменными.  
Вторая специфическая причина подобного отождествления понятий этнос и нация - советская интерпретация нации как культурно-языкового сообщества, что было направлено прежде всего на актуальную деполитизацию “советских наций”. И эта модель в последующем только укрепила логику культурно-языкового пуризма и подталкивала в последующем к бесполезному и бесконечному поиску “истоков”. Под национальным движением и национальными задачами в постсоветской реальности часто понимали просто возвращение тех культурно-исторических атрибутов, которые в советское время были под запретом: признание национального статуса церкви, выработку аутентичного национального костюма, борьбу со внесенными советской модернизацией изменениями в семейно-бытовых и социальных отношениях в сторону большей традиционности. Подобная культурно-традиционная ловушка, которая подталкивает только к последующему очищению и установлению некоторой потерянной нормы, во многом стала одной из причин провала эффективной модернизации постсоветских обществ.
Конечно, наличие подобных практик с национальным самосознанием, избирательная переинтерпретация прошлого почти всеми национальными движениями, активистами и национальной интеллигенцией/интеллектуалами, этнические противостояния и конфликты с десяткам тысяч жертв, колониальные практики создания административных единиц, которые позже интерпретировались как национальные государства или же советские практики укрепления “социалистических наций” усилили тот интеллектуальный настрой по отношению к национализму, который доминировал после Второй Мировой и привел к развитию одного из наиболее влиятельных ныне подходов к национализму - конструктивизму. Конструктивистский тезис, однако, имплицитно предполагает наличие двух социальных реальностей, одна из которых обладает большей аутентичностью и в ней установки акторов являются более “реальными”. Он ограничивает реальные сообщества рамками малых групп, члены которых непосредственно видят друг друга и знают друг друга в повседневном общении (и наделяет именно этот формат статусом реальности), воспринимая естественными традиции, сформированные не-национальным дискурсом или же предшествовавшие национальным. Между тем, "изобретенность" и эволюции  социальных практик, в том числе и в результате осознанного отбора, не были  исключительной чертой самого национализма, а скорее являются одним из наиболее характерных особенностей социальных практик как таковых. Подобный подход во многом легитимирует традиционалистский дискурс и игнорирует тот факт, что любая живая традиция является результатом более раннего “конструирования”. Развиваемые в этом русле идеи “воображаемых сообществ”, по сути, демонтирует идею большого общества, априорно превращая человека подобном обществе в беспомощного объекта манипуляции. Эта антиутопичная установка во многом демонтирует и гражданские институты и положительную интерпретацию политики - важнейшего фактора, характерного для античной политической мысли и политической мысли Нового времени, который во многом и создал предпосылки для более масштабных социально-экономических трансформаций и становления западной цивилизации.  

Поскольку национальным сообществам чаще всего предшествовали многоэтничные державы, конструктивизм также имплицитно легитимирует империи, которые претендуют на особый цивилизационный или же политический статус и миссию, поскольку этнический национализм воспринимается как некий порочный, “неправильный” тип национализма. Важно подчеркнуть, что именно по этой причине, скажем, конструктивизм оказался влиятельным в политической и политически ангажированной российской исследовательской риторике,  постоянно педалирующей тему конструированности периферийных национализмов в самой России и постсоветских республиках и в целом склонных к негативной репрезентации национализма. “Порочность” этнического национализма у исследователей, опирающихся на преимущественно официальные имперские источники или же исследования, описывающие национальные движения,  связана также с имманентно присущей этим текстам негативной репрезентации этнического и национальных движений, которое проявляется также в публицистике, искусстве, литературе.  При этом, также игнорируется, этнически не нейтральный характер официального российского дискурса и то, что консервация этнических культур и их традиционалистская интерпретация- процесс, протекающий с официальной санкции и поддержки. Любые иные альтернативы, попытки гражданского участия и политической активности подвергались жестким репрессиям и запрету, а там, где существовали сильные окраинные национальные движения, изначально либеральные по своему характеру, имперская администрация специально усиливала конфронтацию между окраинными этническими группами, пренаправляя ресурсы национального движения на борьбу с аналогичными движениями соседних групп. Так, риторики армянских и тюркских (азербайджанских) национальных деятелей до   90-х гг. 19 в. не были враждебными по отношению друг к другу и наоборот, содержали определенную симпатию. Грузинское национальное движение вплоть до 70-ых гг. 19 в. также не имело того выраженного антиармянского характера, которое оно получило, особенно, после инициации ясно выраженной армянофобской политики с воцарением Александра III. Аналогичным образом, имперская администрация поддерживала этнорелигиозную и этносоциальную вражду, направленную против польского национального движения - украинскую и белорусскую, по отношению к немцам Прибалтики - эстонскую и латышскую.  В Османской империи аналогичным образом администрация поддерживала армяно-курдское противостояние, представляя армянское национальное движение как движение против курдов, несмотря на то, что почти все армянские политические партии предусматривали сотрудничество с курдами и предпринимали активные  шаги в этом направлении (безрезультатность этих шагов и идеалистичность чаяний армянских активистов стали предметом известного сюжета сатирического романа Е. Отяна “Товарищ Панджуни” («Ընկեր Փանջունի»)).
Конструктивистский тезис в наиболее радикальной интерпретации начал активно развиваться в России  после развала СССР, и прежде всего,  для объяснения окраинных национализмов, которые по контексту считались более “примитивными”, опасными, искусственными, нежели конъюнктурные политические практики и легитимная модель политических отношений, сформированных актуальной властью. Особенно эта логика стала явной в дискуссии, которая развернулась в российском интеллектуальном поле после украинских событий 2013-2015 гг., когда весь набор накопленных за 20-25 лет аргументов стал активно использоваться как в официальном политическом дискурсе, так и академическим сообществом (в качестве яркого образца можно привести изданную в 2015 году “Историю Украины” А. Чубарьяна).

Тезис о конструированности нации, как и конструктивизм в социологии, безусловно, позволяет по-новому взглянуть на ряд довольно важных сюжетов развития национальных движений и социальной коммуникации в целом, однако по аналогии с его буквальным толкованием, например, можно говорить о конструированности, воображаемости идей прав человека, представлений о равенстве мужчин и женщин, представлений о равенстве людей в целом и т.д., поскольку они являются результатом, прежде всего, нормативных установлений и связаны с  некоторой культурно и исторически обусловленной философской традицией, и в традиционном обществе им предшествовали множество альтернативных и устойчивых моделей- рабство, выраженное неравенство полов, выраженная дискриминация по социальным статусам разных групп и т.д. Конструктивистский тезис также упрощает и сводит к нарративным практикам изначальные мотивы развертывания национальных движений, игнорируя действительное неравенство статусов разных групп и практики реальной дискриминации.
Между этносом и нацией, безусловно, существует связь, нацию можно назвать в каком-то смысле наиболее закономерным результатом модернизации этнического сообщества. Однако, помимо этнического происхождения, в становлении наций важным было и множество других факторов. Так, в целом помимо этнического фактора в том, каким образом интерпретировались границы нации, важным был и лингвистический, и конфессиональный, и политический и фактор социального окружения и критической массы, которая могла составлять ядро нации. Отсюда,  этническая идентичность могла предполагать аутентичную макро-интерпретацию (когда границы этноса и нации соответствуют друг другу), а могла и не предполагать (когда макроинетрпртация была шире или уже этнической, охватывая другие этнические группы). Традиционно проживавшие рядом христианские группы в мусульманском окружении, или же мусульманские группы, завоеванные западными колониальными империями в 19 в. могли проводить свои проекты национальных границ исходя из фактора конфессионального разграничения, а не этнического или лингвистического, хотя такое сближение политического и социального статусов со временем приводило также к лингвистической и культурной конвергенции (например, так происходило в армяно-ассирийской контактной зоне в районе Харберда, где отсутствие догматических различий между армянами и ассирийцами (сирийцами-христианами) приводило к постепенной лингвистической и этнической унификации). И границей между нациями здесь становилась межконфессиональная граница или социальная линия между подчиненной и господствующей группой - между западными колонизаторами и туземцами, а там, где существовали устойчивые конфессиональные границы еще до завоевания, граница проводилась также по ним, например, в случае британской Индии. Но всюду, где мы говорим о нациях, можно найти макро-сообщества, предшествовавшие нации, социальная граница которых становилась границей нации- если даже эти границы появлялись случайно. Скажем, в результате колониального завоевания, в том, каким образом интерпретировались подобные границы, можно выявлять вполне явную логику и закономерности.
Армянский национализм считается одним классических примеров этнического национализма, вырастающего из одной этнической группы, однако это не так.  Важен пример удин - небольшого лезгиноязычного этноса Кавказой Албании, сохранившего приверженность христианству армянского толка до 20 в.  Удинские активисты 19-нач. 20 в., получавшие доступ к образованию через традиционные конфессиональные институты (армянских приходские школы, семинарии и т.д.) и осознавая свое этническое происхождение, участвовали именно в армянском национальном движении, и такое относительно значительное количество деятелей армянского национального движения, удин по происхождению (в начале 20 в. удины составляли менее 1 % от общего армянского населения Южного Кавказа), само по себе любопытно. Сюда можно включить и Саргиса Кукуняна, организатора первого “похода в Ергир” в 1890 году (что интересно, в студенческие годы одновременно со своим увлечением тематикой освобождения османских армян, Кукунян занимался разработкой удинского алфавита), и «Магду Нейман» (Г. Никогосянц) и Мовсеса Силикяна. В советское время, когда конфессиональные границы потеряли свое значение, как идентификационного маркера, интерпретация удинской макроидентичности уже отошла от армянского национализма (в том числе и как результат политики коренизации и развития самостоятельного “албанского сюжета” в Азербайджане), акцентируясь на лингвистике. В результате группы удин, сохранившие удинский язык - сохранили и укрепили отдельное удинское самосознание (из-за маргинальности статуса армянской тематики и престижности статуса, связывающего удин с Кавказской Албанией в советском Азербайджане), в то время, как тюркоязычные (переход на тюркский язык связан с насильной исламизацией удин в Шеки-Кабалинском регионе в 1723-1740-е гг., в результате чего большая часть удинских сил были исламизированы, а их жители полностью тюркизировались) удины сел Султан Нуха, Джорлу (вырезанного полностью в 1918 г.), Мирзабеклу, после потери языка,  сохранили конфессиональную идентичность принадлежности к армянской церкви, которая позже была интерпретирована в этническом смысле, как принадлежность к армянскому этносу. Однако сам пример участия удин в армянском национальном движении второй половины 19 - нач. 20 в. любопытен и весьма важен в аспекте исследования армянского национализма в целом, поскольку это яркий пример того, как наличие важной социальной границы (конфессиональной) становилось в последующем основой для проведения и национальной границы в строго определенном контексте (мусульманское население “Закавказья” в это же время развивало свой национализм также именно в конфессиональных рамках, чего стоит тот факт, что само выражение “мусульманин” в региональном контексте в начале 20 века имело этно-национальную коннотацию - обозначая предков последующих азербайджанцев).
Конечно, помимо трансформации этнической солидарности в национальную, со временем возникали и территориально-административные идентичности и солидарность. Имперские практики административной нарезки могли создать у населения  созданных административных регионов чувство административной солидарности - идет ли речь о новом поселении, уезде, губернии, или наместничестве. Так, в Российской и советской империях укреплялся кавказский нарратив со своей атрибутикой и символикой, в Австро-Венгерской- дунайский.  Даже наличные в прошлом относительно долго названия, которые были заменены на официальном уровне, могут оставаться маркерами групповой идентичности группы еще долгое время. Так, до сих пор жители Гюмри или Ванадзора могут предпочитать называть себя ленниканцами или кироваканцами, предполагая под этим некоторые эмоции и символическую атрибутику; жители ранее полиэтничных городов - отсылать к некоторому состоянию в прошлом, называть себя бакинцами или тифлисцами с коннотацией, отличающейся от нынешнего.  
Еще одна из слабых сторон конструктивистского тезиса - неспособность объяснить, почему в равных условиях одни группы были склонны интерпретировать свою макро-идентичность (национальную) именно так, а не иначе (в условиях, когда существовал выбор), считая такие интерпретации исключительно результатом деятельности активистов (что имплицитно предполагает некоторый абсолютный волюнтаризм - т.е. введение “переменной” активисты предполагает, что их последующий выбор является абсолютно субъективным и вне зависимости от конкретных условий, можно “создать” чувство национальной солидарности у любых групп). Между тем, то, почему вопреки усилиям армянских революционеров - курды, алавиты, карапапахи остались враждебными к армянскому национальному движению, в то время как удины сами становились его активистами, этот подход затрудняется объяснить.

Говорить о связи этноса и нации не в смысле приближения содержания этих категорий, а в смысле демонстрации некоторой вероятной эволюции одного в другое важно потому, что игнорирование этого принципа во многом политизировано, и научная дискуссия вокруг проблемы нации часто превращается в инструмент борьбы с национализмом, под которым понимается строго определенная политическая идеология.
Всюду, где этническое сообщество по совершенно разным причинам интерпретирует себя через категории нации, и сталкивается при этом, с сопротивлением господствующего статус-кво, которое также этнически не нейтрально, аргументация делегитимации национальных требований превращается в апологетику репрессивных практик доминирующей группы. Например, очень популярен аргумент о том, что требование создания государств в соответствии с этнической картой приведет к установлению полного хаоса и бесконечным кровавым войнам. При этом игнорируется, что из тысяч безгосударственных этносов только несколько десятков в мире требуют политического статуса  или на той или иной стадии стремились к созданию национального государства. Одновременно, в том случае, если у подобных этнических групп возникают национальные движения, получая в ответ репрессивную реакцию господствующих групп (за исключением, разве что,  Квебека, после долгой борьбы или Шотландии в начале уже 21 в.) - эти группы не отказывались от национальных стремлений, и устанавливался режим долгосрочных репрессий и дискриминации (как в случае с курдами, тибетцами и т.д.). В подобных случаях выпады против национальных движений только легитимировали политические практики репресий по отношению к представителям данных сообществ и их культурно-языковой и политической дискриминации.  По модели Андерсона это можно было бы назвать воображаемой реальностью делигитимации национальных движений, где строго локализованным действиям приписываются глобальные последствия и вне зависимости от реально политического контекста и действий акторов, сторонники национального движения оказываются “плохими”.
Соотношение этнического и политического было также важным при строительстве в национальных государств. Этническое происхождение, как было отмечено, тяготело к политическому выражению, соответствию происхождения управляющих управляемым, а завоевание этнических групп предполагало процесс деполитизации группы, прежде чем устанавливался эффективный контроль. И, безусловно, там где этнические границы совпадали с политическими, этнос находился в более благоприятных условиях и при последующем строительстве национального государства сталкивался с гораздо меньшими проблемами, нежели этносы, потерявшие политические институты в прошлом (армянский случай в этом смысле хрестоматийный).
Политическая “опасность”  выраженной этнической, конфессиональной и иной идентичности, в сочетании с лояльностью недавно или давно существовавшему этническому государству проявляется даже в средневековье. Так, английский король Генрих VIII в 16 в., после завоевания Ирландии запретил употребление ирландских языка, имен и традиционного костюма.  В 18 в., после восстания  горцев Шотландии (highlanders), было запрещено ношение традиционной горской одежды. Именно по причине запрета недавно вошедший в употребление килт в последующем стал чрезвычайно популярным, получив символический статус репрезентанта всех шотландцев и воспринимаясь как изначальный атрибут горской одежды, хотя этот пример рассматривается прежде всего в контексте сюжета “изобретения традиции”. Между тем, национализм, безусловно, не был пионером в “изобретении традиции” а само введение технических, культурных, социальных инноваций, которые короткое время спустя могли восприниматься как аутентичные элементы культуры, - это, скорее, правило, нежели исключение. Так, монархическая власть еще в древности обосновывала свою легитимность ссылками на псевдоисторические факты в прошлом, выдуманные ретроспективно (концепция “Небесного мандата” в Китае, утверждение о связи с римскими императорами в средневековой Европе, утверждение о родстве с ветхозаветными царями - в Армении и Грузии (Багратиды) и т.д. Изобретение культа святых для обоснования церковной автокефалии или же утверждения  символического статуса аббатства, монастыря, прихода - широко распространенный феномен. Так, армянская церковная история традиционно подчеркивала решающую роль Григория Просветителя в христианизации соседних народов, что отражало претензии армянской церкви на старшинство над грузинской и алуанской церквами. В свою очередь, как показал Марр, после армяно-грузинского церковного разрыва (нач. 7 в.) тотальному редактированию подверглись грузинские источники - удалялись упоминания об Армении и даже заимствованные армянские слова.  Так, если святая Нино изначально упоминалась как одна из девушек-спутниц святой Рипсимэ и Гаянэ, попавшей в Грузию из Армении, в отредактированной версии жития она попадает напрямую уже из Византии. В алуанской традиции попытки дистанцирования от армянской церкви сопровождались изобретением сюжета о святом Елисее, который также направился прямо в Албанию, минуя Армению, чем оттеснялась на второй план фигура внука Григория Посветителя – Григориса, и созданием иерархии святых, обратных их статусу в армянской церкви.

 
В контексте связи домодерных государств и этноса также можно отметить следующее. Если мы посмотрим на армянский случай, то в античности существовали несколько этнических армянских политий: Малая Армения, Софена, Араратское царство, частично - Коммагена. Однако династическая лояльность здесь была важнее, нежели лояльность этническая и эти царства продолжительное время враждовали. С поздней античности или раннего средневековья появился феномен армянского нахарарского строя, который способствовал формированию более локальной политической лояльности. Малая Армении, впоследствии, в целом этнически ассимилировалась и эллинизировалась, в то время как политически устойчивая Великая Армения, которая, по всей вероятности, имела относительно меньшую долю изначального армянского населения, и окраинные регионы которой имели этнически неармянское население, стала со временем культурно более гомогенной и сформировала то ядро армянского этноса (в том числе и ассимиляцией окраинных групп), которое сохранилось с позднеантичного периода вплоть до Нового Времени и стало армянской нацией.

Вражда этносов - факт, известный не только из Ветхого Завета, но и в целом из истории Ближнего Востока как минимум. И, безусловно, именно война в традиционном обществе обеспечивала наибольшую мобилизацию вокруг личности тех или иных правителей или военачальников из-за внешней угрозы, угрозы грабежа, увода в плен и т.д. И в этом контексте ссылки большинства западных авторов исключительно на традицию Ветхого Завета, отражают некую инерцию традиции и инерцию интерпретации прошлого, восходящую к христианскому средневековью и Библии, как единственному большому ближневосточному нарративу, с которым широко знакома европейская традиция в целом. Между тем, описанные в Библии случаи были, скорее, ярким выражением более распространенных ближневосточных практик, известных из месопотамских источников гораздо раньше. Любопытный пример можно привести из истории Урарту, где слово «враг» – луллу - первоначально было названием отдельного народа, с которым урарты долго враждовали - луллубеев, и только затем закрепилось как отдельное слово, означающее врага вообще. Аналогичные устойчивые выражения, встречающиеся при упоминании соседних народов можно встретить в шумерских, аккадских и т.д. источниках.  Армяно-мидийская вражда, зафиксированная и в наиболее ранних упоминаниях Армении (“Киропедия”), и в армянской эпической традиции, также любопытный пример из этого же ряда, поскольку армяне называли мидян  «мар» - словом, которое в иранском означает еще и змею (армянская традиция была прекрасно знакома с этой коннотацией и часто именно мидяне изображаются в виде вишапов-змей). Практики похищения статуй богов из завоеванных стран, как тотемов определенных этнических или политических групп, известны в том числе и из истории античной Армении.   Этническая солидарность в прошлом могла выражаться даже среди кочевых групп, которые собирались на племенные курултаи из огромного по протяженности пространства. Однако, безусловно, этнос, который терял собственные политические атрибуты, был подвержен со временем некоторой аморфизации, рассеиванию и субэтнизации, который в случае армян выражался в развитии и все большем отдалении друг от друга региональных диалектов. Политическое единство обеспечивало существование в некоторых единых исторических рамках, в едином времени. Там, где оно прерывалось, события в разных сегментах этноса происходили с разной скоростью, вовлеченностью и логикой. И, безусловно, это со временем способствовало все большему отдалению по разным причинам: упадку внутренних инфраструктур и географической изоляции, различных внешних влияний и политик, различного опыта и т.д. Пример хемшил - исламизированных армян Понта, которые сохранили родной язык - весьма показателен тем, что такие альтернативы имело и развитие армянского этноса. Точно так же пример удин или армянских цыган (боша), ставших частично или полностью частью армянской нации, свидетельствует, что армянское национальное движение имело и надэтническое измерение. И как было отмечено выше, вплоть до новейшего времени вероятность развития как минимум двух отдельных армянских национализмов (западного и восточного) была довольно высока в период, когда и Российская и Османская империя еще не трансформировались в этнически ангажированные империи, проводящие политику репрессии и ассимиляции меньшинств. Любопытен пример  острой полемики между армянскими редакторами из Стамбула и Тифлиса и взаимные обвинения в прислуживании властям страны проживания, что, было довольно распространенной практикой. Так, известна долгая полемика редактора тифлисского “Мшак”-а Григора Арцруни со своими коллегами из константинопольского “Масис”-а (ведущего армянского издания Османской империи), каждая из сторон объявляла оппонента агентом политики страны проживания.

 

часть втораячасть третья

 

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

У этницизма просто нет причин для внутренних конфликтов в сообществе, в действительности необходимых, как «закваска» развития. Конфликты могут быть только внешними, а всякий внутренний конфликт – угроза необходимой монолитности сообщества, преступная попытка его раскола во враждебном или, по крайней мере, недружественном, конкурентном окружении.