dISCUSSIONS

национализм - часть 2

Часть первая, часть третья

 

Карен Агекян Оценка национализма или другого комплекса идей, как «манипуляции», сама является «манипуляцией» в рамках идеологической борьбы.

Начиная с эпохи модерна, политика предполагает апелляцию к большим массам людей, мобилизацию масс, управление массами, управление рисками. Ярлык манипуляции, мифа, конструкта здесь можно с равным успехом применить к любому содержанию.

Широко известны концепции политической, секулярной религии, подразумевающей использование в идеологии мифов, ритуалов, символов, тотемов и табу, культа пророков, героев и мучеников. Эти концепции чаще всего применяются для дискредитации тоталитарных идеологий, тогда как они универсальны. В своей книге «Политика как религия» современный исследователь фашизма Эмилио Джентиле упоминает о ранних применениях этого термина: «Кондорсе использовал его во времена Французской революции. Авраам Линкольн определял почитание законов, провозглашенных в Конституции и Декларации независимости «политической религией нации». Луиджи Сеттембрини назвал «Молодую Италию», националистическое движение эпохи Рисорджименто «новой политической религией». Фашизм открыто использовал этот термин с двадцатых годов для характеристики своего фидеистического и тоталитарного видения политики. В 1935 году австрийский историк Карл Поланьи изучал «склонность национал-социализм к производству политической религии», тогда как американский теолог Райнгольд Нибур применял этот термин к марксизму и коммунизму».

 

Но дело даже не в сущности политики. Нет никаких оснований постулировать, что в человеческом сознании есть некая достоверность, некая "правда жизни" и вот эту "правду жизни" национализм или какой-то другой «-изм» злонамеренно пытается подменить мифами. Нормальное человеческое сознание насквозь соткано из того, что  можно определить как мифы, симулякры, конструкты и т.д., они являются способом человека мыслить, чувствовать, организовывать свою деятельность. Даже сексуальность и процесс потребления пищи в достаточно развитом обществе неразрывно связаны с самыми разными «мифологиями» и «манипуляциями». При попытке «очистить» человеческое сознание там вряд ли что-то останется кроме простых биологических инстинктов или простейших логических форм, в которых отсутствует содержание.

Критерием подлинности может быть только практика. Люди ведь не усваивают любые идеи из любого источника, люди в этом смысле очень избирательны. И если определенные идеи (бога, класса, свободы, нации, прогресса, традиции, права, гуманности, толерантности, демократии, расы и проч.) толкают людей на определенные поступки, разговор о «манипулятивности», например, понятия «классового сознания», является просто попыткой борьбы с соответствующими идеями с помощью другой «манипуляции» в пользу других идей.

 

По поводу этничности. Конечно, в строительстве наций играют роль и другие факторы, не только этнический, но тему этничности очень важно рассмотреть потому, что национализм часто подменяют этницизмом, нацию - этносом. Подменяют последователи национализма, его критики, путают большие массы людей.

Хотя Французская революция случилась позднее Нидерландской, Английской и Американской именно французская нация, чье рождение обозначила «Декларация прав человека и гражданина» 1789 года, задала общий вектор национального строительства в мире. И, если упростить вопрос, можно сказать, что из исторического лозунга «свобода, равенство, братство» в этницизме в лучшем случае есть только «братство».

Основа этницизма четкая и жесткая граница «свой-чужой», этномаркер «свой-чужой» - это основа позиции по любому вопросу. Главная опасность - ассимиляция «своих» в «чужое» сообщество, проникновение «чужих» в «свое». Культурные заимствования оцениваются крайне негативно, любые идеи извне по определению подозрительны. Для этницизма внутреннее социально-политическое устройство жизни этноса в целом безразлично, если такую жесткую границу удается поддерживать. Важно этническое происхождение тех, кто представляет власть и ее органы «легитимного насилия». Если это «свои» - все в порядке, если «чужие» - плохо. Суть проводимой этой властью политики, степень суверенности власти – вопросы не столь актуальные.

У этницизма просто нет причин для внутренних конфликтов в сообществе, в действительности необходимых, как «закваска» развития. Конфликты могут быть только внешними, а всякий внутренний конфликт – угроза необходимой монолитности сообщества, преступная попытка его раскола во враждебном или, по крайней мере, недружественном, конкурентном окружении. Сплоченность поддерживается только очевидной внешней угрозой, другие угрозы гораздо сложнее распознаются. Для этницизма чаще всего характерен так называемый вертикальный коллективизм, предполагающий иерархичность и ориентированный на максимально четкое выполнение команд «сверху». Высшее достижение - разрушить или захватить материальное достояние, ресурс враждебного этноса и отстоять свое достояние.

Тема политической борьбы за свободу и суверенитет при этом может быть неактуальна даже среди элит. Для этницизма слабой стороны актуальны угроза потери языка и ассимиляции, угроза вынужденной эмиграции, депопуляции и дальнейшего заселения земель «чужими», исполнение «чужими» всех функций власти на местах, постоянное наличие всех негативных сторон жизни среди «чужих», как на родине, так и в диаспоре и т.д.  

Этницизм неизбежен на начальных этапах, у народов, находящихся на временнóй периферии - как защитный, так и наступательный. В ситуациях резкого неравенства сил защитный этницизм важный способ пассивного сопротивления, выживания. Его можно сравнить с поведением человека в диком лесу, где иногда при нападении зверя приходится хвататься за камень, за палку, за все, что под руку попадется, иногда просто убегать, иногда нужно прятаться, забираясь в труднодоступные места, иногда все мысли о том, чтобы найти что-то съедобное, согреться, обсохнуть, выспаться.

На этницизме опасно задерживаться, национализм берет от него необходимое, отвергая ненужное и вредное, и идет дальше, в будущее. Проблема в том, что этницизм имеет свою инерцию, он может стать помехой развитию нации, иногда под обманчивый аккомпанемент национальной риторики. Еще большая проблема в том, что именно этницизм часто называют национализмом, именно сплоченный перед критической опасностью этнос называют нацией, не различая из-за крайне ограниченного горизонта видения других уровней национального строительства.  

Когда в середине XIX века новые, крайне малочисленные армянские контрэлиты поставили на повестку дня национализм европейского образца, основанный на требовании коллективных прав, этницизм, представленный «патриотичной» частью старых элит, привычный для большинства населения, оказался в оппозиции к национализму, его «чуждым» и «опасным» идеям. Эти старые элиты вполне устраивала жесткая граница «свой-чужой», пусть даже в условиях политического подчинения она фактически была границей сегрегации и дискриминации, но, тем не менее, обеспечивала этносу консервацию и самовоспроизводство.

 

При недовольстве центральной власти политизацией армян на рубеже 19-20 вв. эта власть (как в Российской, так и в Османской империи) кроме собственных репрессий поощряла на местах этническую враждебность против армян - враждебность курдов по одну сторону границы, враждебность «кавказских татар» и грузин (в более «цивилизованной» форме) по другую сторону. Все события, связанные с этой враждой «на местах», прекрасно вписываются именно в формат не национального, но этнического противостояния - вспомним, к примеру, что в 1905 году «кавказские татары» не только убивали и грабили армян в Баку, но и поджигали нефтяные промыслы, принадлежавшие армянским промышленникам, чтобы подорвать материальное благополучие сообщества. Никаких долгосрочных политических целей, программы или стратегии за этим не было - этническая вражда с целью грабежа и вытеснения «чужих», на время лишившихся защиты, предоставляемой государством своим подданным. Таков был ответ царского режима и соседей на попытку армян по обе стороны границы продвинуться по пути строительства нации даже без постановки вопросов о национально-территориальном самоуправлении или отделении. Откладывание этого движения не уменьшило рисков, а, скорее, увеличило.

Именно этот уровень угрозы, уровень этнического истребления, вынудил Первую республику видеть спасение в американском мандате, а при провале этой инициативы, принять большевистскую аннексию, как наименьшее зло.

Прибалтийские республики, хоть и имели дело после большевистской революции с военными угрозами, но с угрозами военно-политическими, а не этническими. Именно в силу своего опыта независимого существования в период между мировыми войнами они смогли позднее, в условиях кризиса и распада СССР, позволить себе сформулировать и провести в жизнь национальную повестку, которая состояла в полной эмансипации от московской метрополии. В те же самые годы армяне, в условиях погромов армянского населения в Азербайджане, депортаций армянских сел в ходе операции «Кольцо», физической угрозы всему населению Арцаха, опять столкнулись с этнической угрозой, вовлечены были в ожесточенный конфликт на этническом уровне, что привело к неизбежному дополнительному урезанию национальной повестки, которая и так была сильно сокращена из-за турецкой угрозы, привело к желанию любой ценой найти в недавней метрополии поддержку и покровительство. Хотя, конечно, это был только один из ряда факторов, наряду с отсутствием политической культуры, просоветским в целом характером армянского национализма в СССР (в отличие от национализмов других народов) в послевоенный период и даже на первых этапах конфликта вокруг Карабаха.

Наряду с некоторыми другими факторами такой компромиссный подход по итогам 25 лет привел так называемую «третью республику» на грань полного банкротства и краха. Причем не только в вопросах строительства нации и национального государства, но даже на этническом уровне – чего стоит только эмиграционный поток из Армении за эти четверть века, то есть фактически массовое бегство этнических армян из такого «национального государства», где кавычек в равной степени достойны оба слова, бегство даже на Крайний Север, в плохо приспособленные для жизни места.  

 

 

Самвел Меликсетян Отмеченный феномен этнической мобилизации важен в нескольких аспектах. Прежде всего, этническая мобилизация могла служить предпосылкой важных политических шагов, которые значительно повышали коллективный статус группы. И в условиях противостояния с другими группами, этническими или же внешними политическими, подобная мобилизация могла быть эффективной. В этом смысле, этнически политизированными в СССР можно назвать множество групп: от тех, кто имел статус союзной республики - армян, грузин, прибалтов, отчасти - украинцев, до ингушей, чеченцев, абхазов, крымских татар и т.д. Каждая из этих групп была носителем некоторого маргинального по отношению к советской действительности опыта или маргинального сюжета, который неявно присутствовал в повестке - был ли это геноцид, память о прошлой независимости, борьбе с советизацией, массовых репрессиях  и территориальных потерях и т.д. И в последующем этот опыт служил импульсом в развертывании национального движения или политических требований, которые при этом  предъявлялись от лица сообщества внешней инстанции - Москве, как единственной силе способной, и что важно - уполномоченной решать подобные вопросы.
Но в этнической мобилизации были и свои особенности, и они, конечно, создавали некоторую ловушку форм политического участия и предъявления политических требований, которые впоследствии, во внутриполитической борьбе оказывались абсолютно неэффективными. Ереванские митинги конца 80-х годов с сотнями тысяч и даже миллионом митингующих были эффективными в борьбе с довольно сильным и внешним политическим центром, но там, где речь шла о внутриполитической повестке, эта же масса мобилизованных людей, в общей сумме - до половины населения Армении, оказывалась абсолютно беспомощной. И в целом, внутриармянская политическая борьба по своей последовательности, выраженности, твердости позиций участников оказывалась значительно более размытой, непоследовательной, слабой в своей аргументированности и направленности. Вот этот феномен - непосредственного участия в политике миллионов людей, которые, оказываются беспомощными что-то изменить, когда выработанные механизмы мобилизации работают только в контексте реакции на внешние вызовы  и только определенного вида - сам по себе интересен. И здесь можно говорить не только об этносе, но и о специфическом и уже современном, в некотором смысле- постэтническом феномене массовой политики, которая использовала этническую атрибутику и риторику для мобилизации и оформления целей и мотивов участия, но феномен массы, логика массовой политики здесь оказывалась превалирующей.
Ханна Арендт  в “Истоках тоталитаризма” обращала особое внимание на феномен массовой политики, возникшей в конце 19 - начале 20 в. с распространением всеобщего избирательного права на население (прежде всего - взрослое мужское население) и активной урбанизацией, сосредоточившей в городах значительное количество новых, не связанных с какой-то традиционной стратой групп населения.  Безусловно, можно считать сам термин «тоталитаризм» дискуссионным, однако логика массовой политики раскрывает очень важную сторону в дискуссии о том, каким разным может быть понимание термина «нация».

Сразу после Великой Французской революции дискурс развивался в разных интеллектуальных традициях, каждая из которых имела специфическую логику структурирования. И если в целом попытаться рассмотреть их, можно заметить, что важную роль играло то, что оказывалось в центре фокуса, как определяющий атрибут/-ы нации. Французская логика исходила из некоторого уже существующего фундамента, с накопленной социально-идеологической предысторией и багажом - с развитыми судами и юридическими практиками, с департаментами, с уже существующей территорией и государством, которое автоматически превращалось в территорию и государство нации. В случае других групп вопрос о границах нации был проблемным. И в целом, сам  концепт превращался в более спекулятивную, конструируемую категорию, где на первый план выступает логика единства, целостности, однородности нации, что в целом соответствовало специфике склонного к абстракциям языка эпохи. Долгое время этой логике противостоял либеральный национализм, связанный, как с идеями Великой французской революции, английской политико-философской традиции, так и немецких романтиков - в целом, эти две линии, которые служили основой фундаментального разделения на франко-английский (западный) и немецкий (восточный) национализмы принципиально не противоречат друг другу, поскольку есть множество примеров их сочетания в рамках одного национального движения, среди которых тот же армянский национализм 60-х гг. 19 в. Национальные движения этой волны остаются также преимущественно движениями, в центре которых стоят интеллектуалы и активисты. Это национализм “Свободы, равенства, братства”, и в восходящих к этому типу национальных нарративах каждое из трех слов получает чрезвычайно важное символическое значение.
В начале 20 в. мы видим новый феномен - феномен массовой нации, группирующейся вокруг личности вождя, оратора. Сотни тысяч и миллионы мобилизуемых в новых политических условиях людей символизировали реализацию этого принципа - нации как единой, большой массы, объединенной вокруг личности и единой цели. И вне этих рамок, вне этой формы участия каждый из этих людей был абсолютно бессильным по отношению к власти, которая провозглашала себя телом нации, институтом, символизирующим его единство и укрепляла силовой и репрессивный аппарат управления. И та же массовая мобилизация, которая происходила, скажем, в Армении в конце 80-х, она также в итоге привела к абсолютной беспомощности отдельных граждан перед государством, перед группой людей, которые, как минимум, монополизировали силовые институты и аппарат насилия. И мне кажется, что такого рода единство - единство, выражающееся в восприятии нации как одной большой массы людей, чуть ли не всей нации, собранной в одном месте перед лицом оратора, оно до сих пор остается привлекательным и является целью, некоторой идеальной формой политического участия. Вспоминая с ностальгией период, “когда народ был един на площади Свободы”, упускается важный факт, что это самое единство гораздо важнее, когда люди не собраны вместе, но взаимодействуют как члены единого сообщества через повседневные практики, институты и т.д.
Между тем, можно говорить о другой модели нации, где единство нации проявляется не в форме некоторого супер-единства, буквального единовременного присутствия людей в одном месте, когда нация  буквально материализуется (гораздо точнее армянский термин- մարմնավորվում է) в виде массы, но в форме сильных горизонтальных связей в обществе, которые обеспечивают механизм устойчивой репрезентации того, что можно назвать политической волей, национальными интересами, актуальными для больших групп проблемами  и т.д. Этот аспект является важным, поскольку там, где мы говорим о нации как о коллективе, который служит основой легитимности и суверенитета, важно понимать, что коллективы могут быть совершенно разными по способу установления единства и по своему политическому результату. Важна здесь и атрибутика, которой наделяется нация. Символическая мощь нации в политической риторике, постоянные ссылки на единый неделимый коллектив часто сопровождаются абсолютной беспомощностью каждого отдельно взятого члена национального сообщества, а значит - нации  перед лицом властной инстанции (или даже не-властной группы), которая монополизирует репрезентацию нации.

 

 

К.А. Здесь полезным было бы использовать понятие политической культуры. “Арабская весна” выявила ту реальность, что во многих странах у населения так и не сформировалось политической культуры, необходимой для поддержания государственности, тем более государственности национальной. Есть авторитарный вождь местного «союза племен» и выстроившаяся под него «вертикаль власти» - есть государство. Нет вождя, лидера - и существование таких государств, как Ливия, Сирия, Йемен, Ирак и ряд других уже под большим вопросом. И дело не в том, что они были «искусственными политическими образованиями». А разве латиноамериканские страны с их границами, Индия, Индонезия и проч. - более естественные «образования»?

Политическая культура не обязательно имеет прямую связь с общей культурой населения, с его уровнем образованности и проч. Семьдесят лет советской власти обеспечили в итоге достаточный подъем среднего культурного и образовательного уровня населения, но начисто стерли те зачатки политической культуры и общественной жизни, которые успели сформироваться к 1917 году. В результате ряд постсоветских стран входят в число тех стран «третьего мира», где альтернатив немного: существовать в режиме авторитаризма, режиме внешнего управления или оказаться на грани нищеты и развала - политическая культура населения иного выбора пока не оставляет и ни у кого нет представления о том, как ее быстро и мирно поднять.

 

Что же касается Армении, здесь, как мне кажется, действуют несколько факторов.

Во-первых, эффективна пока только этническая мобилизация. В случае острого внутреннего конфликта противную сторону приходится маркировать в качестве «турок», но это остается на уровне ритуальной риторики и в решающий момент все возвращается к схеме «все мы здесь армяне» и должны «договариваться по-хорошему», которая с некоторой натяжкой могла бы работать в 1991 году, но никак не 2016-м, когда длительный период узурпации власти уже сформировал соответствующую «корпорацию» тех, кто от этой узурпации кормится.

Во-вторых, узкая политическая культура протестных акций, стояний на месте и апелляций к власти (а каждая такая апелляция ее легитимирует) имеет в целом оборонительный характер, не обладает ни навыками, ни тактикой, ни стратегией достижения результата, удержания отвоеванного - это очень ярко проявлялось, начиная с Движения 88 года вплоть до последних событий, связанных к акцией «Сасна црер».

В-третьих, подавляющее большинство армянского общества живет уже в современном «постполитическом» мире, где человек утратил «веру» в политику, воспринимает ее как сферу манипуляций, отказывается от активного участия в любых политических процессах, равнодушен к своим правам, потому что их применение требует каких-то усилий.

В-четвертых, при всем том, что в армянской повседневной культуре приверженность традициям выражена не так уж сильно, в армянском национализме доминируют ритуальные темы, которые стали традиционными после 1915 года - подступиться к их решению невозможно, но важным считается сохранить их и передать в символическом виде будущим поколениям. Очень неохотно признаются европейские, демократические корни армянского национализма, его стремятся представить чем-то аутентичным, идущим из глубины веков, как шараканы или хачкары. Этому, конечно, помогает то обстоятельство, что слово «нация» переводится древним словом ազգ, означающим «большой род». Ничего плохого в слове ազգ нет, просто оно соответствует ветхозаветному пониманию народа, как потомков одного праотца, но никак не пониманию нации, вошедшему в силу со второй половины XVIII века. Для ազգ-(а) наличие армянского государства не так принципиально, как для nation.

За всеми перечисленными факторами стоят уже отмеченная слабость внутренней структуры, горизонтальных связей, «мышечной ткани» общества. Будучи крайне просоветским из-за этнических угроз, оно оказалось совершенно не подготовленным к распаду СССР, к необходимости решения национальных и государственных задач.

 

Отсюда напрашивается вывод, в общем-то, довольно очевидный. Социалистическую модель могли импортировать, допустим, в Швеции и Северной Корее с диаметрально противоположными результатами. Точно так же модель нации и национального государства могли импортировать, допустим, в Исландии и Никарагуа - опять-таки с противоположными результатами.

Я уже упоминал о том, что формат nation-state стал по сути единственно легитимным в международных отношениях. С тех пор любой диктатор, вплоть до обвинявшегося в людоедстве и колдовстве Бокассы в Центрально-Африканской республике, а затем империи, называл население своего государства нацией, а само государство национальным ("Верховная власть принадлежит нации, воплощенной в императоре" гласила вторая статья Конституции Центрально-африканской империи 1976 года). В результате такие политические термины как «нация», «национальное государство», «республика», «парламент», «партия», как и ряд других, после полного крушения колониальной системы девальвировались на значительной части земного шара в ритуальные термины с совершенно выхолощенным содержанием.

Все фиктивное и декларативное может развиваться в обе стороны, как в сторону усиления фиктивности и еще большей подмены содержания, так и в сторону постепенного преодоления фиктивности, наполнения адекватным содержанием, примеров обоего рода мы видим достаточно. При этом надо понимать, что политическая культура крайне инертна и развивается медленно, она может скачкообразно меняться только в ходе мощных потрясений.

 

Здесь, наверное, стоит перейти еще к одной широко распространенной подмене - а именно уклоне национализма в этатизм, в абсолютный приоритет государства, когда воплощение нации видят в государстве, национальный интерес - в государственном, государство в свою очередь персонифицируется в действующей власти.

 

 

С.М. Если мы говорим о соотношении нации и государства, о наличии этатистских тенденций в национализме, то здесь, безусловно, важно и определение государства, которое, мне кажется, вполне может быть сформулировано в сжатом веберовском понимании: государство - это монополия на легитимное насилие на определенной территории, и определенный аппарат, который осуществляет эту монополию и олицетворяет абстрактный принцип. Наличие аппарата насилия, а также и доступ к огромным по сравнительным масштабам ресурсам, который дает властный статус,  является той важной чертой, которая постоянно создает риски узурпации власти и использования властной привилегии в личных или корпоративных целях.

Национализм предполагает, что источником власти и основой суверенитета является сообщество (нация). И, безусловно, национализм и корпоративизм - это две крайние и несовместимые логики организации политики. Можно заметить определенную взаимосвязь между тем, от имени какого сообщества выступает власть и ее характером - т.е. является ли она корпоративной, или всеобщей, национальной. Интересно, что корпоративная власть часто апеллирует к более широкому сообществу, нежели наличное сообщество, при этом, эта “широта” может быть как хронологической, так и территориальной. Например, армянская власть имеет претензию на представительство не только граждан Армении, но и армян мира в целом. При этом политическая риторика наполнена также ссылками на прошлое, т.е. репрезентации не только воли живых армян, но и прошлых поколений, исторических деятелей, героев, культуры и т.д. Власти Азербайджана - пример крайне корпоративного политического режима, часто называют себя также и представителями всего “50-миллионного” азербайджанского народа. Чем более абстрактной, широкой является подобная апелляция, тем меньше есть оснований говорить о нации, как о реальном, живом сообществе, члены которого имеют конкретные права, участвуют в принятии конкретных решений, которые предполагает обязательное исполнение.

Одна из специфических характерных особенностей нации - это ее реальная субъектность, причем субъектность политическая. И в этом смысле нацию можно назвать сообществом, которое способно отменить любые решения принятые в прошлом - авторитет прошлого или авторитет некоторого экстерриториального или “экс-политического” сообщества здесь не имеют никакого значения. Разумеется, в данном случае речь идет о наиболее фундаментальных принципах функционирования национального государства. Наличие общих принципов, неотчуждаемости суверенитета,  неприкосновенности прав всех членов сообщества не означает установления однопартийной системы, или же отрицания различий политических установок. Более того, собственно сами демократические процедуры могут стать национальными ценностями или гражданскими ценностями, как, например, было в античности, или в Швейцарии.

Безусловно, национальное движение, особенно формирующееся, сталкивается с внешним и внутренним сопротивлением и практически все прецеденты создания национальных государств сопровождались вооруженной борьбой и отмеченной массовой мобилизацией, когда главным и основным стремлением было создание такого государства. И у народов, таких как армяне, которые прошли очень тяжелый, долгий и чреватый колоссальными потерями путь для того, чтобы появилась национальная государственность, уже сама государственность с ее официальными атрибутами воспринималась как нечто ценное само по себе. Об этом довольно тонко и с некоторым сарказмом замечает Ваан Терьян в своей известной статье «Духовная Армения»,  что существуют определенного типа армянские националисты, чьей мечтой является армянское государство, где “армянский полицейский будет носить армянскую форму”.

Молодые государства часто именно такими минимальными атрибутами и ограничивались, т.е. установлением некоторой формальной модели, где переодетые в форму полицейские, депутаты, политические партии, аппарат управления, президент - все это должно было быть просто потому, что это является атрибутами государства. Общество, которое стояло за этими институтами, не привыкло и не умело взаимодействовать для отстаивания собственных интересов, а многие формы формального политического участия оказывались в конфликте с существующими социальными моделями отношений. Так, традиционная модель отношений предполагала прежде всего поддержку “своего” человека - будь он родственником, локальным авторитетом и т.д. И эта же традиционная модель предполагала получение привилегий именно на таких локальных уровнях, когда поддержка “своего” сопровождалась какими-то ответными бенефициями - статусными или материальными. Поэтому даже большая политика в этих рамках оставалась локальной, выбор партий, президента, голосование о поправках к конституции превращалось в демонстрацию локальной поддержки “своему человеку”, вне зависимости от значимости и масштаба стоящего за этим контекста.
Но гораздо более важные и серьезные вопросы встают после того, как эта формальная государственность и независимость достигнуты. И Армения, в каком-то смысле является наиболее ярким примером колоссальных усилий и потерь и создании национальной независимой государственности, и после ее обретения - девальвации ценности этого феномена и массовой волне разочарования.

В армянском случае легитимация этатистской риторики шла довольно медленно, это была интеллектуальная попытка восстановления легитимности государства. Говорить о ярко выраженном этатизме все еще трудно и это связано с несколькими причинами. Во-первых, армянская государственность так и не смогла легитимироваться в широких массах населения из-за перманентных проблем, которые возникли после независимости и особенно после затишья в арцахской войне в 1994 году. С другой стороны, существовали альтернативные представления об Армении, которые отодвигали на второй план актуальную армянскую государственность, ставя в центре внимания и фокуса память о советском прошлом, тематику геноцида, потерянный «Ергир», который объявлялся настоящей родиной, а также «карабахский сюжет», который стал основой новой локальной идентичности или единственной национальной задачей - в зависимости от интерпретации.
И как реакция на эту ситуацию, на шок 90-х, когда тяжелое экономическое положение привело к полной потере легитимности и власти и вообще  независимой армянской государственности, затем, с началом периода экономического роста и относительной стабильности при премьерстве Вазгена Саргсяна и последовавшем «кочаряновском возрождении» последовала реакция отрицания предыдущей волны, с ее «жалобами»  на страну (то, что было названо феноменом «ЕЕЧ», аббревиатура от известного лозунга “Երկիրը երկիր չի”). В целом, эта новая линия аргументации, которую условно можно назвать государственнической, этатистской, была попыткой рационализации сложившейся ситуации, положения страны, высоких внешнеполитических рисков, внутренних кризисов и неэффективности политических элит, как некоторого неизбежного, объективного процесса.

Рационализация также была неизбежной реакцией на эмоциональный и часто исключительно лозунговый характер политической риторики, прежде всего политической риторики оппозиции, которая во многом злоупотребляла популизмом или просто была не способна использовать иную риторику, кроме популистской. С другой стороны, особенно в период правление Р. Кочаряна сложилась и официальная риторика легитимации политического статус кво, которая в основном ответственность за ситуацию в стране переносила на предшествующую администрацию Левона Тер- Петросяна.
В этих условиях, когда возник такой дискурс легитимации политического статус-кво,  общественные настроения продолжали радикализоваться, особенно после мартовских событий 2008 года и последовавшего периода экономического спада и целого ряда внутренних и внешних вызовов (ежегодная эскалация в зоне армяно-азербайджанского конфликта, перманентные “тарифные” кризисы и т.д.). Эта радикализация, которая приводила к внутренним вспышкам, дестабилизации ситуации, но не конкретному политическому результату, еще больше укрепила представление о неизбежности и безальтернативности «эволюционного» пути развития. То, что радикальные настроения со временем проявлялись и в отдельных политических акциях еще более насторожило сторонников условной государственнической позиции, поскольку стало совершенно ясно, что риторика со временем неизбежно приводит к соответствующим шагам, не меняющим общий статус-кво, но вызывающим внутреннюю эскалацию. В этом контексте было проведено разделение между государством (страной) и властями, и многие формы борьбы с политическим режимом интерпретировались как борьба против армянской государственности в целом. Разумеется, важным и объективно сложным был фактор Арцаха, наличие объективной угрозы эскалации конфликта, и долгое время легитимность власти у части интеллектуалов и социальных активистов (но не в массах населения) была связана с представлением о том, что существующие издержки политической системы и ее недостатки связаны именно с арцахским вопросом, и власть предпринимает эффективные меры по обеспечению обороноспособности страны.

Также важно и то, что делегитимация властей сопровождается и делегитимацией армянской государствености в целом, гражданской апатией и некоторой усталостью общества. Очевидная опасность подобных тенденций, в сочетании с сохраняющимися внешними угрозами, с другой стороны - неспособность интеллектуалов как-то влиять на сами власти, создает традиционно привлекательную альтернативу ухода в область дискурсивных практик, где риторика властей и риторика общественная, оппозиционная, воспринимаются как два равных по своему значению “текста”, которые можно анализировать или критиковать с позиции формальной рациональности и логичности аргументов. То, что эти два субъекта обладают совершенно разными статусами и ресурсами, и то, что власть по определению заинтересована в поддержке легитимных тем (например, арцахская тематика или же тематика геноцида), институтов (таких как церковь, армия), умеренного дискурса, в то время как общественные настроения опираются на некоторую не-нарративную и не обладающую возвышенным статусом реальность,  это упускалось из внимания. С другой стороны- простой анализ текстов на предмет адекватности и рациональности - это еще привлекательная опция, характерная для интеллектуального дискурса в целом.  В этом контексте общество оказывается гораздо более “невежественным”, нежели власть, “мнение” которой в условиях отсутствия реальной политики превращается в маркетинговый продукт.
Аналогичные случаи, например, после российской революции 1905 года, когда царь, под давлением революции вынужденно пошел на значительные уступки, в области политических свобод, свободы печати и т.д., и когда массовый дискурс сразу же заполнили очевидные радикальные противоречия в установках разных политических и социальных групп и это вело к парализации политической системы (конфликты и роспуски госдумы, активность разных политических групп, национальных движений и т.д.), - в этих условиях примирительная, умеренная властная риторика, которая в то же время обладала некоторой определенностью и отсылала к символам, которые десятки лет воспринимались как легитимные, казалась наиболее адекватной. Именно в этом контексте можно привести известное высказывание П. Столыпина:  

«Пробыв около 10 лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!».

Несмотря на всю рациональность и внешнюю привлекательность, этот пример важен также тем (по последствиям, приведшим к революциям 1917 г.), насколько чреваты попытки исключительно риторического решения фундаментальных политических проблем развитием рациональной риторики или же созданием привлекательных риторических аргументов, которые являются ширмой нежелания и неспособности властей осуществлять реальные политические преобразования и реформы.
Необоснованность отождествления государства, или важных национальных атрибутов, с политическим режимом или властями в случае Армении, с одной стороны, опасна (поскольку ведет и к делегитимации тем, которые связываются с властью), с другой, игнорирует одно из наиболее фундаментальных тезисов политической теории, сформировавшихся еще в античности. Так, Аристотель разделил формы правления на два общих типа - формы правления, которые преследуют общее благо (монархия, аристократия, полития) и “извращения” от них, преследующих частный интерес какой-то группы (тирания, олигархия и демократия соответственно). И основа этого деления - т.е. преследуют ли управляющие общее благо, или же какое-то частное, корпоративное - очень важна в контексте развиваемой подмены конкретного политического режима категориями «родина» или «государство».
Вопрос различия между государством, как некоторым самостоятельным субъектом, и политическим режимом закономерен тогда, когда существует множество развитых и независимых институтов, которые если даже и связаны с властью, то существуют в некотором автономном режиме, укрепляя систему в целом и создавая социальную или институциональную базу “сильного общества” или же сильных институтов, независимых от действующей политической власти. Если мы возьмем ситуацию с Российской империей, далее СССР - мы увидим, что в этом случае речь о наличии мощного силового аппарата и бюрократии, которые воспроизводятся и укрепляются даже после формального краха существующего государства, воспроизводя многие его системные характеристики, и сама действующая власть в значительной степени рекрутируется именно из этой среды. Т.е. если мы уберем актуальный политический режим в стране с его лидерами, в качестве “каркаса” останутся те же силовые институты, бюрократия, которые обеспечивают стабильность существования системы вне зависимости от актуального, даже самого сильного вождя. В этом же контексте можно еще раз привести пример Франции, где нация существовала в уже развитом  институциональном контексте, с развитой сетью судов, с развитой правовой культурой, департаментами, профессиональной бюрократией, армией и т.д. Можно вспомнить и пример Турции, где помимо актуальной власти, по крайней мере, до недавнего времени, был также сильный институт армии, которая оставалась преданной определенным принципам вне зависимости от правящего режима и отстаивала определенные ценности и модели политических отношений. Т.е. во всех отмеченных случаях можно говорить о том, что помимо актуального политического режима независимо от него и узкой группы управляющих лиц существуют социальные сети и институты, которые в случае необходимости являются важной «подушкой безопасности» государства.
В случае Армении подобная «подушка» просто отсутствует. Отмеченный выше корпоративизм власти - т.е. ее сосредоточение в руках ограниченного круга лиц, которые удерживают ее в соответствии не с какими-то формальными процедурами, а с неформальными практиками, пронизывающими весь властный аппарат, и при этом преследуют узкие корпоративные цели и интересы,  не позволяет проводить границу между государством и актуальной политической властью, политическим режимом. В случае Армении не существует какого-либо института, который мог бы нести некоторую постоянную и политически значимую альтернативу политическому режиму и армянское государство, как система политически значимых отношений, тождественно политическому режиму. Государство, наиболее важные его институты и сегменты, формируются по принципу внутренней корпоративной лояльности, и нет каких-либо независимых от власти институтов, которые формировались бы по принципу лояльности “родине”, “нации” в целом, составляли бы каркас армянской государственности, будь то профессиональная бюрократия, гражданское общество, армия и т.д. .

 

 

К.А. Думаю, о государстве можно было бы говорить в том случае, если бы описанная «группа лиц», преследующих корпоративные цели и интересы, по крайней мере, сохранила бы в своем распоряжении узурпированный у народа суверенитет. Однако она занималась сдачей его по частям за пределы страны – в этом вопросе в Армении все «группы лиц» во власти, начиная с 90-х, были похожи друг на друга. Государство существует только на бумаге, а власть в лучшем случае пытается занимается  местным администрированием.

Можно только повторить фундаментальную причину такого положения вещей, на которую уже обращалось внимание в дискуссии «Вторая или Третья республика?» в нашем журнале. А именно, представление о «настоящей», «реальной» политике, как о бесконечной цепочке конъюнктурных действий, когда не только решение, но даже постановка любых принципиальных вопросов – национального суверенитета, определения статуса Арцаха, разделения властей, соблюдения конституционных прав, ускоренного развития освобожденных территорий, диверсификации энергоснабжения страны и проч. бесконечно откладывается по причине неизменно «сложной ситуации». При этом от «Realpolitik» даже в самом циничном и приземленном варианте эта конъюнктурность бесконечно далека в силу своей некомпетентности и ограниченности представлений о реальности. И здесь, как в капле воды, отражается общее состоянии нации. Конъюнктурность «заточена» только под групповые и личностные интересы. Еще раз обратимся к языку: если во многих языках есть четкое и очень важное различие между понятиями «выгода» и «интерес», между сиюминутным и перспективным выигрышем, то в армянском есть только слово շահ, которое используется в том числе для разговора о политических интересах.   

 

Если перейти к общим вопросам, современная политическая наука констатирует, что определение государства всегда будет оспариваемо. Можно считать, что государство - это набор легитимных практик власти, можно включать в понятие государства все, что находится в государственной собственности и содержится из госбюджета.

Действующей власти свойственно включать в свою повестку разные вопросы, наделяющие ее дополнительной легитимностью, способствующие массовой солидарности вокруг власти. Иногда власть изобретает собственные дискурсы и повестки, но часто отбирает, приспосабливает под себя и переиначивает существующие, среди них националистические. Хорошим примером может быть русско-японская война 1904-1905 гг., которая уже самим названием вводит в заблуждение. Это была война двух империй за сферы влияния, не имевшая отношения к нациям ни с той, ни с другой стороны, однако сами власти, провластная пресса и общественные деятели активно использовали для мобилизации общества националистический дискурс, стремясь представить империю национальной, а войну “общенародной”. Конечно, при активном использовании властью такого дискурса у немалой части националистов набирает силу ответное стремление поддержать “национализирующуюся” власть.

 

В своей работе  “Nationalism: Past Neglect and Present Power” (1979) Исайя Берлин говорит, как о свершившемся факте о том, что национализм издавна «слился с этатизмом, учением о превосходстве государства, и прежде всего - национального государства, в любой из сфер человеческой жизни». Но гарантом того, что для  нации важнее всего - свободы и суверенитета – может быть только национальное государство. Вполне естественно, что оно представляет собой важнейший для национализма итог борьбы и важнейшую ценность, которую необходимо отстаивать. Этатизмом стоило бы все же называть другое, а именно - один из вариантов вертикального коллективизма, ориентированного на иерархичность и подчинение, когда нация подменяется государством, государство - действующим режимом, интересы нации - интересами «правящих», когда в их пользу сдан суверенитет нации во внутренних делах – мол, они лучше знают, что нужно нации и обеспечат при такой уступке более четкую мобилизацию, более эффективное управление, за счет устранения «запутанных» демократических процедур и чреватой конфликтами «партийной розни». Национальное государство при этом понимается уже не как государство, где народ постоянно реализует свой суверенитет, а как патерналистский режим, якобы денно и нощно пекущийся прежде всего об интересах этнического большинства. Это очень распространенная мутация национализма и национального государства в среде с низкой политической культурой даже у элит, при отсутствием у населения навыков участия в общественной жизни, запросов на такую жизнь.

Впрочем, к такой патерналистской модели периодически возвращались и развитые в смысле политической культуры страны. Известный в прошлом исследователь национализма Ганс Кон прослеживал такой выход на первый план государства почти сразу после Французской революции 1789 года, с началом эпохи войн, когда защищающаяся республика перешла в наступление против своих анешних врагов. Действительно, если французские просветители и революционеры стремились к ограничению прав государства по отношению к гражданам, то после смены «старого режима» национальным государством стало быстро формироваться представление о том, что нация может быть сильной только при сильном государстве, а оно может быть сильным только при сильной верховной власти. В конечном счете, это материализовалось в Первую империю с ее панъевропейскими амбициями. С тех пор в истории Франции несколько раз чередовались более авторитарные и более либеральные модели государства, и каждый раз такая смена была вызвана серьезными неудачами, а то и крахом, как в 1870  и 1940 годах в результате военных поражений.

Все это дает повод и теоретикам-ученым, и политическим аналитикам смешивать нацию и патерналистский вариант «nation-state», политику национализма и политику государственной «машины», идеи национализма и их использование властью.

Один из самых широко цитируемых фрагментов хрестоматийного труда Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» посвящен памятникам Неизвестному солдату, которые он рассматривал в качестве «самых захватывающих символов … современной культуры национализма». «Культурное значение таких памятников становится еще более ясным, если попытаться представить себе, скажем, Могилу неизвестного марксиста или Памятник павшим либералам», - писал Андерсон.

Корректно было бы сравнивать памятники «павшим либералам» или «неизвестному марксисту» с памятниками «неизвестному националисту», которых тоже нет в природе. Могилы неизвестного солдата в разных странах – это памятник от государства тем, кто выполнил свой долг перед государством. Андерсон почему-то связывает тему войн двадцатого века и памяти о войнах именно с национализмом, хотя она в первую очередь связана с государством – именно государственные «машины» являются агентами, акторами войны. Войну объявило государство, погибшего солдата мобилизовало государство, решение о сооружении такого памятника принималось на государственном уровне и так далее. Это государственная политика памяти. На первом в мире мемориале Неизвестному солдату в Лондоне было среди прочего перечислено, за кого и за что он отдал свою жизнь (весь текст выбит заглавными буквами:

“ (...) так увековечены многие из тех, кто во время великой войны 1914-1918 отдал самое ценное, что человек может отдать - свою жизнь - за бога, за короля и страну, за любимые дом и империю, за святое дело справедливости и свободы во всем мире”.

Не забудем, что на фронтах первой мировой воевала вся Британская империя, а не только жители Британских островов. Так о каком именно национализме можно вести речь в связи с этим памятником в Вестминстерском аббатстве? О каком национализме можно вести речь в связи с советским памятником Неизвестному солдату – национализме советского человека?

Другой пример, случайно выбранный из огромного множества: недавно появилось интервью известного американского политического аналитика, в прошлом специального советника Госдепартамента США по национальным проблемам Советского Союза и стран Балтии Пола Гобла «Сентябрь 39-го и послевоенная история человечества», резюме которой формулируется следующим образом:

«…главный вывод из уроков Второй мировой войны – в том, что гражданство во всех случаях должно быть приоритетно по отношению к этнической принадлежности. И что любой, кто призывает перекраивать границы по этническому принципу, нарушает международное право, подрывая принцип гражданства».  Далее про «трудный урок», который необходимо извлечь из прошлого: «И состоит он, коротко говоря, в том, что неумение противостоять агрессивному национализму приводит, в конечном счете, к большим трагедиям, чем кажется поначалу».

Здесь слишком мало места, чтобы подробно обсуждать это интервью. Скажу только, что опять смешиваются между собой национализм и этницизм, национализм и этатизм - апелляции нацистского режима к интересам немецкого народа при том, что народ полностью передоверил свою судьбу партии и фюреру, пожелав снять с себя ответственность и стать исполнителем приказов и получателем бонусов.  

Правильно ли обвинять идеи социализма в эксцессах в лагерях и расстрелах в СССР, в кампучийском геноциде и многом другом? Правильно ли обвинять либеральные идеи прав и свобод в том, какими методами защищали свободный мир от коммунистической угрозы в Корее, Вьетнаме, Чили, Никарагуа, Сальвадоре и проч? Любые идеи - религиозные, политические, моральные - могут послужить идейным обоснованием любых эксцессов, все зависит от агента действия, от среды, в которой он действует, задачи, которую ставит перед собой в конкретной ситуации.

Идеология не представляет собой что-то вроде правил арифметики для политических «упражнений» в виде решения практических задач. Идеология написана на одном языке, а политика говорит на другом, где то же самое слово может иметь совершенно иной смысл, продиктованный краткосрочным политическим интересом или долгосрочной стратегией.

 

часть первая, часть третья

 

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.