dISCUSSIONS

национализм - часть 3

Окончание. Часть первая, часть вторая

 

Карен Агекян Конечно, неоправданно видеть в национализме только составляющую демократизации и отвергать все остальное в его идеях и их реализациях, как «извращения» национализма. Национализм развивался в разных направлениях, менялся со временем, и огромное значение имело, кто выступал его противником. Вначале это были династические монархии, империи, аристократия, папский престол. Затем одно государство, провозгласившее себя национальным, оказалось противником другого такого же государства. Или же внутри государства этническое большинство оказалось противником этнического меньшинства, требующего иного устройства государства или отделения, или ничего не требующего вообще, но подозреваемого в нелояльности.

Одновременно началась, так сказать, «внутривидовая» борьба, в результате которой, если сильно упростить ход событий, единый лозунг «свобода, равенство, братство» как бы оказался растащенным по разным идеологическим «углам». Либералы разного толка вполне успешно попытались монополизировать за собой право говорить о свободе и ее отстаивать. Социалисты и другие левые столь же успешно попытались застолбить тему «равенства». Лагерь националистов постепенно сконцентрировался на теме внутринационального «братства» с уклоном, скорее, вправо. «Внутривидовая» борьба между тремя направлениями, которые еще  были едины во Франции 1789 или в Италии во времена Гарибальди и Мадзини, привела к тому, что к концу XIX века в Европе национализм стал оттесняться, противопоставляться и самостоятельно себя противопоставлять как идеям социальной справедливости, так и идеям прав и свобод. Основным его содержанием постепенно становились этницизм, агрессивный милитаризм, этатизм, что ярко проявилось, например, в движении «Аксьон франсэз». Впрочем, в ходе такого «растаскивания по углам» суждено было проиграть всем трем выросшим из одного корня идеологиям.

С последних десятилетий девятнадцатого века в тех европейских государствах, где власть взяла национализм на вооружение, на ведущее место в повестке националистов вышел успех в мировом соперничестве держав – в первую очередь через укрепление военного и экономического могущества государства и единство нации. В рамках борьбы за единство резко повысилась значимость для национализма наследуемых ценностей и традиций, соответственно стали подозрительными все этнические и религиозные меньшинства. Националисты уже не шли в авангарде низших классов – «третьего сословия», «простого народа», они теперь видели в тех, кто боролся за интересы рабочих, своих врагов, раскалывающих национальное единство. 

Националисты не просто стали самыми рьяными приверженцами власти в борьбе государств за раздел сфер влияния в мире. Страшась преимущества, которые могут получить нации-конкуренты, они стали нападать на власть за недостаточную «твердость», требовать внешней, особенно колониальной экспансии, непримиримой и агрессивной позиции по любым вопросам спорным с другими державами.

После Первой мировой националисты впервые по-настоящему столкнулись с реальными интернациональными, трансграничными силами. С одной стороны с большевизмом, который провозгласил курс на мировую революцию и создал Коминтерн для управления из одного центра рабочими и коммунистическими партиями, антиколониальными движениями по всему миру. С другой стороны, с транснациональным финансовым капиталом, с его невидимыми перетоками, его влиянием на экономику страны. Новые и грозные враждебные силы сделали большинство националистов противниками прогресса, поскольку очередные его стадии по их мнению только облегчали работу интернациональных сил.  В борьбе против этих сил национализм в большинстве европейских стран еще больше радикализовался в направлении ксенофобии, милитаризма, этатизма, этницизма, «реакционной» вражды к идеям либерального и левого толка, что и сформировало тот односторонний образ национализма, который пропагандировался после второй мировой войны.

Об этницизме и этатизме мы уже немного поговорили, стоит коснуться и традиционализма, то есть представления о ключевом значении наследуемых традиционных ценностей - что еще, как не общие ценности, способно поддерживать такую эмоциональную взаимосвязь людей в сообществе на протяжении многих поколений? Ключевая роль ценностей, то есть элементов культуры и общей истории выделенных в качестве особо значимых (то, что в современной науке иногда называют эссенциалистским (essentialist) национализмом), неизбежно имела место во всех национализмах, где нацию предстояло составить из отдельных частей, где она рассекалась политическими границами и/или, наоборот, объединялась политическими границами с совершенно чуждыми по культуре и даже враждебными этническими сообществами. В случае успешной политизации такого национализма, (Германия, Италия) устанавливался необходимый приоритет общего дела, нацеленных в будущее коллективных интересов и выстраивания национального государства со всеми необходимыми институциями (то, что в современной науке часто называют институциональным (institutional) национализмом). В случае политических провалов и поражений такого национализма происходила своего рода сублимация, то есть вступал в действие защитный механизм, перенаправляющий энергию обратно на достижимые без особого риска цели – поэтому так велика роль идентичности, традиций во всех политически несостоятельных национализмах. Национализмы, которые стали отождествлять прогресс с наступлением интернационализации, тоже не могли не склониться в сторону традиционализма в своей вражде к тенденциям современности.

 

Традиционалисты того или иного толка игнорируют важное обстоятельство – для действительного сохранения традиции необходимо удерживать весь социально-культурный контекст. Иначе имеет место не поддержание традиции, а ее реконструкция (даже в случае непрерывности, а уж тем более в случае прерывания), в результате которой смысл и роль ее постоянно меняются. Песни средневековых трубадуров не могут играть ту роль, которую играли в свое время, мы не можем их слышать теми ушами, которыми их слушали люди в те времена, потому что не можем исключить звуков и вообще всей реальности современного мира, перенастроить себя и свой слух. Это касается всего, в том числе, например, религиозных молитв, которые неизбежно меняют свои функции и смысл для человека от того, произносит их человек третьего века, восемнадцатого или двадцать первого.

(Здесь речь именно о традиционализме, идеологии, которая признает важность и полезность акцента на сохранении традиции, но не о религиозной вере. Для религиозного человека вся изложенная логика невозможности поддержания традиции не действует, поскольку он верит в реальность вечности и время вечности для него важнее земного. Однако тем самым человек в полной мере религиозный отделяет себя от политического и остается за рамками нашего разговора.) 

Еще важнее то, что усилия по возрождению/сохранению аутентичности традиции делают ее все более эзотеричной для большинства. Национализм по природе своей эгалитарен, демократичен, едва ли не главное его содержание – разрушение существующих кастовых, сословных перегородок во имя национального единства. Все эзотеричное при распространении в массах неизбежно будет подменено своим суррогатом - при самообмане по поводу всеобщей «духовности». В противном случае акцент на традиции приведет к элитаризму, поскольку только узкая элита, некое «жречество» в состоянии правильно ее понимать. Ну, а жреческая или какая-то иная каста и национализм – это чистые противоположности.

 

Это не значит, что культурные традиции не следует сохранять, это значит только то, что общие ценности хороши при проведении границ сообщества, хороши для поддержания эмоциональной близости, но национализм подразумевает, что сплачиваться, солидаризироваться, мобилизовываться нация должна не вокруг тех или иных форм духовности (либо эзотеричных, либо суррогатных), а вокруг борьбы за общее будущее, за развитие, безопасность и т.д.

 

Возвращаясь к растаскиванию по разным углам трех частей одного лозунга. В ходе антиколониальной и так называемой антиимпериалистической борьбы стран «третьего мира» национализм на какое-то время снова вернулся к своей изначальной социальной составляющей, образовав сплав с разного рода левыми идеями. В Восточной Европе, в ходе борьбы против навязанных Москвой после второй мировой режимов, национализм вернулся к другой своей изначальной составляющей – либеральной. Ведь не сами по себе идеалы прав и свобод человека подорвали систему советского господства, но их резонанс с националистическими устремлениями, которые были основой сопротивления этому господству. Опять мы видим, как многое зависит от особенностей политического противника, с которым борется национализм.

Сегодня, мне кажется, просматриваются предпосылки того, чтобы идеи «свободы, равенства, братства» могли бы реанимироваться в единстве, причем именно в виде национализма. Это связано с характером угроз, перед которым стоят народы. С одной стороны действуют мощные силы, разрушающие во имя торжества «гуманизма» все большие сообщества, деполитизирующие человека. С другой стороны столь же мощные силы навязывают народу государственный патернализм, стремятся превратить его в эффективного исполнителя приказов, в «сплоченный» ресурс государства, аналогичный полезным ископаемым, территории, промышленности и проч.

 

Что касается армянского национализма, он, на мой взгляд, прошел путь, схожий с национализмами других колониальных, угнетенных, диаспорных народов. Поначалу он повторял с опозданием европейский путь - начавшись, как просветительский, достаточно быстро перешел к теме прав и свобод, но не имея возможности развиваться в деспотических империях, не получил в этом формате массовости и скрестился с передовыми для своего времени социалистическими идеями, подобно еврейскому, грузинскому и др. национализмам конца XIX века, тогда как французский, немецкий, многие другие европейские национализмы к этому времени уже явно поправели. Потерпев поражение, армянский национализм, оказался в консервации, в результате которой фактически свелся во многом к этницизму. Он оказался совершенно не готов к новой политике Центра по «сбросу» союзных республик, через их «независимость».

 

 

Самвел Меликсетян Мне кажется пример с памятником “неизвестному солдату”  и аргументацией Андерсона важен в том отношении, насколько произвольно и в каком-то смысле неглубоко подбирались некоторые довольно популярные  аргументы деконструкции национализма, которые, в целом, довольно легко опровергнуть. Но при этом, именно некоторый общий настрой по отношению к национализму вообще обуславливает привлекательность и иррациональное восприятие подобного рода аргументов. Наверное, также стоит отметить, что линия исследования национализма, восходящая к Андерсону или Хобсбауму, акцентируясь на нарративной риторике национальных движений, сами приобретали характер исключительно критически-научного анализа текстов, в каком-то смысле подстраиваясь под эту риторику и подменяя социальную реальность реальностью нарративных описаний. И нарративизация исследований национализма и социальных исследований в целом, хоть и создавала гораздо более привлекательные и яркие исследовательские образы, а также, в случае Андерсона - раскрывала некоторые интересные и важные особенности колониальных национализмов, но все это вместе было шагом назад по сравнению с той же работой  Э. Геллнера, основанной на более серьезной методологической базе.
Говоря об идеологии и позиции по отношению к национальным движениям или национализму, можно поставить и традиционную проблему, характерную для разных теоретических школ - можно ли говорить о социальных науках как науках вообще, прежде всего имея в виду науки, связанные с описанием политики и политических феноменов? Почему начиная с начала 20 в. исследование национализма связано с таким количеством довольно разных и противоречивых трактовок этого феномена, и при этом небольшой хронологический шаг сразу же выявляет всю контекстность и в какой-то степени конъюнктурность подобных описаний? Почему одни исследователи замечали эгалитарный и освобождающий потенциал национализма и национальных движений, другие же видели в нем опасную политическую идеологию, вызывающую резню в Сребренице, этнические конфликты  и т.д.? Разумеется, нельзя игнорировать действительный травматический эффект, который оказала Вторая Мировая война, прежде всего на Западе, родине гуманистических ценностей и представлений о высокой миссии человека.

На восприятие национализма имплицитно влияли изменяющиеся ценности времени, и эти ценности неизбежно проникали и в исследовательское сообщество: неприятие насилия, в целом примирительная трактовка политики, где избегание конфликта - наиболее выгодная и правильная тактика. При этом попытка как-то противостоять тем формам неакадемического и ненаучного дискурса, которые сразу же заполняли любое общественное поле после серьезных политических трансформаций - будь то после деколонизации или распада социалистического блока, когда информационное поле и политическая риторика национальных государств переполнялись историческими мифами, “воскрешением” забытых героев и исторических сюжетов, георическими нарративами, изображением национальной истории в возвышенном духе и использованием часто откровенно выдуманных или фальшивых сюжетов, которые выполняли практическую функцию мобилизации сообщества, часто с определенной направленностью против других этнических групп и т.д.. Исследователь, который прекрасно понимал всю ненаучность подобных утверждений активистов и адептов национализма, неминуемо вступал в полемику, используя статус научного дискурса и стремясь опровергнуть, продемонстрировать всю надуманность этих дискурсов, дискредитировать сам национализм, как неминуемо предполагающий подобные феномены. До сих пор множество исследователей национализма одержимы этой борьбой с бытовым восприятием нации и очень часто исследовательский мотив деконструкции нации вырастает из этой реакции на бытовую или же политическую риторику национальных групп. Проблема здесь заключается в том, что как бы предполагается, что общественные установки должны соответствовать установкам научным, и часто исследователь выступает в качестве истца, требующего от массового носителя условного националистического взгляда ясности и научности по историческим и мировоззренческим вопросам, который нельзя найти даже в сообществе академическом.
Тут важно отметить, что национализм, как и любую политическую идеологию, нельзя считать  чем-то безобидным, насилие является неотъемлемым атрибутом именно и прежде всего политики и осознание этого факта очень важно. И это, безусловно, предполагает очень высокую степень ответственности политических акторов и субъектов. С другой стороны, и отрицание насилия также по своим последствиям может оказаться губительным, особенно там, где оно не принимается всеми участниками политического процесса. Декларативное отрицание насилия как средства политики вообще создает ситуацию, когда субъекты, которые сохраняют приверженность силовым акциям, получают непропорциональные привилегии и деструктивную силу. Это особенно важно в контексте таких событий, как события на Украине, или же ныне - в Сирии, когда международное сообщество оказалось абсолютно бессильным против политики силового шантажа, будучи не готовым и уже неспособным к принятию политических решений, предполагающих высокие риски и готовности защищать некоторые фундаментальные принципы международных отношений. Ситуация во многом напоминает апатию перед Второй мировой войной, когда, прежде всего, Великобритания и Франция, “уставшие” после Первой мировой войны и всячески стремившиеся сохранить мир, в результате все равно вступили в войну, но уже с гораздо более тяжелыми для себя последствиями. Здесь очень важны слова Макса Вебера из  известного эссе “Политика как призвание и профессия”, написанного после поражения Германии в Первой мировой: “Кто хочет заниматься политикой вообще и сделать ее своей единст­венной профессией, должен осознавать данные этические парадоксы и свою ответственность за то, что под их влиянием получится из него самого. Он, я повторяю, спутывается с дьявольскими силами, которые подкарауливают его при каждом действии насилия. Великие виртуозы акосмической любви к человеку и доброты, происходят ли они из На­зарета, из Ассизи или из индийских королевских замков, не «работали» с политическим средством — насилием; их царство было не от мира сего, и все-таки они действовали и действовали в этом мире, и фигуры Платона Каратаева у Толстого и святых [людей] у Достоевского все еще являются самыми адекватными конструкциями по их образу и подобию. Кто ищет спасения своей души и других душ, тот ищет его не на пути политики, которая имеет совершенно иные задачи — такие, которые можно разрешить только при помощи насилия. Гений или демон поли­тики живет во внутренней конфронтации с богом любви, в том числе и с христианским Богом в его церковном проявлении, — напряжении, которое в любой момент может разразиться непримиримым конфлик­том. Люди знали это уже во времена господства церкви. Вновь и вновь налагался на Флоренцию интердикт — а тогда для людей и спасения их душ это было властью куда более грубой, чем (говоря словами Фихте) «холодное одобрение» кантианского этического суждения, — но граж­дане сражались против государства церкви. И в связи с такими ситуа­циями Макиавелли в одном замечательном месте, если не ошибаюсь, «Истории Флоренции» заставляет одного из своих героев воздать хвалу тем гражданам, для которых величие отчего города важнее, чем спасе­ние души».

 

 

К.А. Цитаты, конечно, замечательные и речь идет об особой ответственности и особом бремени политика, который часто не имеет возможности измерять свои действия обычными критериями индивидуальной морали – поскольку за его поступки, безукоризненные с точки зрения такой морали, могут расплатиться сотни тысяч и даже миллионы людей. В этом смысле гуманный акцент на личности, индивиде, на индивидуалистическом понимании свободы наряду со своими плюсами потенциально опасен не только тем, что подменяет реальных людей абстрактным нормативным индивидом, пытается догматически навязать какие-то универсальные «общечеловеческие» нормы, но и тем, что своим умозрительным морализаторством с невероятным упорством и упрямством стремится разоружить современную цивилизацию перед ее врагами.

Во многом это, конечно последствия травмы Второй мировой войны. Не случайно именно во время Второй мировой была написана и в 1945 году издана крайне поверхностная и тенденциозная книга Поппера «Открытое общество и его враги», которой суждено было стать такой влиятельной для формирования послевоенного мировоззрения на Западе. «Без сомнения, тенденции, характерные для национализма, имеют большое сходство с бунтом против разума и открытого общества, - пишет Поппер. - Национализм взывает к нашим племенным инстинктам, к страстям и предрассудкам, к нашему ностальгическому желанию освободиться от напряжения индивидуальной ответственности, которую он пытается заменить коллективной или групповой ответственностью». Даже Вудро Вильсона, провозгласившего принцип национального самоопределения, как основу мирного урегулирования после Первой мировой войны Поппер объявляет «жертвой своего воспитания в духе метафизических политических теорий Платона и Гегеля и основанного на них националистического движения».

Среди наиболее важных идей современного тоталитаризма, враждебных свободе, индивидуализму, открытому обществу и т.д. Поппер перечисляет «Идеал героической жизни («живи, рискуя») и «героического человека» в противоположность мелкому буржуа и исповедуемой им жизни мелкой посредственности». Национализм в этом списке опасных идей на первом месте, но очень важно и интересно, что Поппер перечисляет его в одном ряду с героизмом. Пытаясь подменить героизм авантюризмом (то есть любовью к риску), он пытается увести нас от очевидной мысли, что индивидуальный акт героизма как раз и мотивирован обычно обостренным чувством индивидуальной ответственности, от которой национализм и другие формы коллективизма, якобы пытаются увильнуть. В нападках на героизм четко проявляется, пожалуй, самая важная и опасная черта «либерализма» такого разлива – стремление к деполитизации «мира современности», фактическое разоружение (во всех смыслах слова) того, что Поппер называет «открытым обществом» перед врагами. Такое разоружение, даже частичное, открывает дорогу еще более страшным явлениям, чем даже тоталитаризмы ХХ века, но это тема отдельного разговора.

 

Конечно, сложно в нашем формате говорить о метаморфозах длительного идейного противостояния между приверженцами коллективизма и индивидуализма. Но само это противостояние трудно обойти, рассуждая о национализме, особенно о критике в его адрес.

Разительный контраст с Поппером представляют собой более глубокие размышления о национализме другого влиятельного для послевоенного Запада философа – Исайи Берлина. Говоря о национализме, Берлин обращал внимание на критическую важность для человека чувства общности, чувства принадлежности к сообществу, где люди говорят на одном языке не только в буквальном, но и в более широком смысле слова, где присутствует чувство родства, выраженное в зависимости от обстоятельств сильнее или слабее. Еще одной важнейшей составной частью национализма он видел требование статуса, признания, «чреватое насилием, опасное, но ценное и справедливое», считал это требование одной из важнейшей движущих сил истории – «Национализм последних двух столетий пронизан этим чувством».

Главные изъяны национализма для Берлина и в целом для сторонников индивидуализма в том, что он, во-первых, лишает человека свободы выбора, предписывает нечто готовое (принадлежность к нации, долг по отношению к ней), во-вторых, утверждает приоритет блага целого над благом отдельного человека.

По первой проблеме, на мой взгляд, можно сказать следующее. Любая система идей, обращенная к человеку и затрагивающая человека, предписывает ему некие «правильные» воззрения, в том числе все варианты индивидуализма и основанных на индивидуализме идеологий. Привязывать человека к тому или иному большому сообществу или отвязывать от всех таких сообществ – в том и другом случае мы видим, как человеку нечто предписывается, как правильное, и если он признается свободным, ему предписывают, в чем эта свобода состоит и как ее правильно реализовать.

По второй проблеме: здесь действительно есть потенциальная угроза злоупотреблений в отношении личности и массового насилия. Но неизбежно приходит на ум ленинская цитата: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться» и другие подобные установки. Трудно спорить с этой универсальной политической истиной, если считать второе слово переменной и подставлять вместо него фундаментальные понятия - «свобода», «гуманизм», хотя бы тот же самый «индивидуализм». Границы необходимой защиты, безусловно, легко пересечь, и под вывеской самых красивых слов скатиться к массовым преступлениям, что и произошло в случае большевизма. Но в прошлом, настоящем и мало-мальски прогнозируемом будущем, сколько бы прекрасным не считалось отрицание коллективизма, оно может существовать только под защитой таких институций, основанных на беспрекословном исполнении приказа, как армия, полиция, спецслужбы и т.д.

Не будем даже заходить слишком далеко – будем говорить не об индивидуализме, а просто о признании ценности человеческой личности. Подавляющее большинство населения Земли до сих пор принадлежит к культурам, где ценность отдельной личности либо отрицается, либо считается пренебрежимо малой. Это не уровень политического режима, это глубинная основа психологии миллиардов людей. Иногда мы видим отдельные примеры трансформации, но эти изменения обычно поверхностны, имеют место в случае серьезной вынужденной зависимости от «западного мира». Представим, что ядерная бомба появилась бы вначале не на Западе, если бы в эпоху «холодной войны» с Западом в какой-то краткий период времени можно было бы вести разговор с позиции силы. Каковы были бы последствия для той самой продвинутой западной молодежи 60-х годов, которая воспевала любовь, свободную индивидуальность, ненавидела правительство, военных, полицейских? Молодежные бунты, молодежная контркультура того времени оставили после себя много талантливого, интересного, ценного именно потому, что не смогли обрушить то прочное здание, под крышей которого протестующие имели возможность самовыражаться.

Не так давно казалось, что все человечество быстро и неизбежно трансформируется к некоему стандарту «общечеловеческих ценностей» и в этом смысле можно даже говорить о «конце истории». Если вспомнить советскую идеологию с ее «национальным по форме, социалистическим по содержанию» искусством, после распада СССР надеялись аналогично, что общие, гуманистические по содержанию ценности просто будут окрашены в разные культурные цвета. Но XXI век продемонстрировал, что враждебность большинства людей за пределами «мира современности» к этому миру и его ценностям даже усилилась, сдерживается она только уровнем, экономического, технологического, научного, но в первую очередь военного превосходства этого «мира», его гегемонией.

Реальный отказ от важной роли горизонтального и вертикального (иерархического) коллективизма означает деполитизацию, а она свою очередь заставляет смотреть извне на такой «мир», такое общество, как на добычу. Индивидуализм, гуманизм, терпимость, любые варианты эзотеричной духовности – не самодостаточны, о них может позволить себе говорить только тот, кто находится под надежной защитой сверхсовременного оружия и людей, обученных убивать, готовых по приказу без рассуждений это оружие применить. Необходимость противодействия, защиты закона и порядка остается и внутри «мира современности» – людям ничто человеческое не чуждо.

Опасность непропорционального применения силы и контроля маячит всегда, все верное, доведенное до крайности, начинает представлять опасность. И в этом смысле с крайностями коллективизма действительно надо вести борьбу, (как и с крайностями индивидуализма), но не с коллективизмом, как таковым, хотя бы по упомянутым выше причинам (есть и другие).

Сказанное верно и для трансформаций национализма. Вполне нормально, что какая-то категория людей ставит превыше всего культуру, традиции, духовные ценности нации. Но либо они имеют возможность заниматься этим под защитой закона и порядка, военно-политической машины национального государства, либо вместе со всем народом будут зависеть от чужой милости, окажутся по сути ее заложниками. Отказ от разнообразных коллективистских институтов и практик означает только беззащитность нации против сил распада изнутри и сил подчинения, господства извне, ее регресс к этносу, к состоянию ресурса.

 

Обратимся к послевоенной истории. Если говорить о политической целесообразности, отношение к национализму с 1945 вплоть до 1991 года было амбивалентным и на Западе, и на Востоке, обе соперничающие силы рассматривали национализм, как «подрывную силу», пытаясь нейтрализовать его в своем «лагере» и разжечь в «лагере» противника. После распада СССР и окончания «холодной войны» все причины такой двойственности отпали. Теперь уже для Запада национализм стал однозначно негативным явлением и в Восточной Европе, где мог провоцировать взаимные претензии, стать помехой европейской интеграции, и на постсоветском пространстве, где мог стать источником вооруженных конфликтов, хаоса, чреватого утерей единого контроля над советскими стратегическими вооружениями.

Но западные ученые и философы, люди искусства, публицисты, так называемые публичные интеллектуалы не просто «играли» заказанную «музыку», хотя и этот фактор, конечно же, имел место. Очень важен, условно говоря, «леволиберальный» безоговорочный культ гуманизма и индивидуализма вплоть до развенчания героизма в целом, направленный против государства и его легитимных прав на насилие – в США это подхлестнула неудачная вьетнамская война, во Франции – неудачная алжирская, о Германии и говорить нечего и т.д. Заквашено все это было на надеждах молодежи 60-х совершить бескровную революцию во всем - политике, морали, культуре, построить общество на принципах свободы и любви. Потом эта волна схлынула, но все же остались культ гуманизма, как верховного божества, отторжение всякого насилия и вообще политики, как “грязного дела”.

Кроме того важным было стремление ученых, философов и вообще интеллектуалов продолжать работать в русле «демифологизации сознания», разоблачения «ложного сознания». Это, пожалуй, самая мощная, во многом ценная традиция последних веков в западном мышлении о человеке и обществе, и, соответственно, в человеческом мышлении вообще. Началась она с эпохи Просвещения и «разоблачения» религиозного сознания, продолжилась в марксизме разрушением иллюзий о самостоятельности «мира идей», указанием на зависимость «надстройки» от экономического «базиса», от производственных отношений. Затем Фрейд и психоанализ в целом продемонстрировали другие иллюзии сознания, выявив его зависимость от подсознания и Сверх-Я. Неопозитивизм и философия языка занялись амбициозным проектом прояснения языка в попытке устранить из дискурса, претендующего на строгость рассуждений, неверифицируемые, то есть непроверяемые опытным путем утверждения. Подобные интеллектуальные революции бывают полезными шагами в развитии общества, если их результаты не превращаются в догму, в свою очередь критикуются и пересматриваются. Но получилось именно так, вдобавок на выгодном поле стали плодиться более мелкие «демистификации» - например, постколониальные исследования «разоблачали» скрытый в науке и культуре европоцентризм.

В конце концов, «демистификация» и «разоблачение» стали главным форматом мышления о человеке и обществе. Понятно, что суть мышления состоит в преодолении сложившихся заблуждений, но застряв в рамках «демистификации» мышление о человеке и обществе в результате оказалось направленным на разрушение всего, что имеет важное эмоциональное значение одновременно для больших групп людей, что является или может стать основанием хоть какого-то коллективизма. Индивидуализм и гуманизм при априорно-догматическом признании благой и рациональной природы человека при этом превращались в абсолютную догму, табуированную для критики и даже серьезного анализа.

Говоря о национализме, неизбежно приходится говорить на подобные темы, вроде бы уклоняющиеся от основной – но только так можно приблизиться к пониманию этого сложного явления.

 

Дать одно определение национализма на все случаи невозможно. Но можно выделить устойчивые черты.

В целом возникает большой вопрос по поводу того, является ли национализм идеологией. Даже если мы считаем национализм феноменом, стартовавшим в эпоху модерна, нельзя не поразиться его разнообразию. Если учитывать наряду с мейнстримом национализма и другие его варианты, он оказывается совместимым с либерализмом и консерватизмом, традиционализмом и прогрессизмом, Просвещением и Антипросвещением, крайне левыми идеологиями, вплоть до коммунизма, и ультраправыми, вплоть до фашизма, демократией и авторитаризмом, этницизмом и этатизмом, монархизмом и республиканизмом, эгалитаризмом и элитаризмом, даже с коллаборационизмом – яркий пример идеология вишизма во Франции в период немецкой оккупации страны.

Одновременно любая из перечисленных идеологий, режимы любого толка могут выступать в качества ярого противника национализма.

В этом и сила, и слабость национализма. Сильная сторона проявляется в том, что национализм остается актуальным на протяжении как минимум последних двухсот пятидесяти лет. За счет способности стыковаться с самими разными идеями он может меняться, приспосабливаться к ситуации на месте, к  противнику, с которым приходится бороться. Слабость в том же самом широком и разнообразном спектре, стыкуемости с самыми разными идеями, что порождает иногда уродливые мутации, упрощает манипуляцию людьми, считающими себя националистами.

С учетом этого национализм все-таки не идеология, а, скорее «река» идей, где переплетается и разделяется множество течений. Что все-таки общего во всех этих идеях?

К примеру, Исайя Берлин с его амбивалентным, но в целом критическим отношением к национализму перечисляет в своей статье 1979 года «Nationalism: Past Neglect and Present Power» следующие характеристики:

«…во всех своих разновидностях он, на мой взгляд, сохраняет четыре характеристики, которые я  постарался разобрать выше: веру в то, что потребность принадлежать к той или иной нации превосходит остальные потребности; веру в органическую связь между всеми элементами, составляющими нацию; веру в нашу нацию именно потому, что она - наша; и наконец, веру в верховенство ее требований по сравнению с иными претендентами, соперничающими за наше уважение и преданность. Эти составные части, в разных сочетаниях и пропорциях, можно обнаружить во всех стремительно разрастающихся идеологиях национализма, которыми сегодня полнится мир».

Здесь, конечно, вместо нации можно подставить многое другое, и Берлин этого не отрицает:

«Конечно, нация - не единственный предмет подобного культа. Тот же язык и та же риторика не раз использовались в истории для того, чтобы отождествить истинные интересы отдельного человека с интересами его церкви, культуры, касты, класса, партии, которые иногда сливались или смешивались в едином идеальном образе, а иногда вступали в конфликт. Но самым сильным магнитом для всех этих предметов обожествления и самоотождествления исторически было национальное государство».

Последнее утверждение выглядит немного странно, его сложно, как опровергнуть, так и доказать, поскольку сравнивать интенсивность чувств людей разных веков – занятие более чем сомнительное. Но всего интереснее упоминание «истинных интересов отдельного человека» - Берлин не сомневается, что они есть, и у него имеется своя версия этих интересов. Но такая «правильная» версия фактически превращается в предписание и это делает его собственные идеи, в конечном счете, просто одним из вариантов осуждаемых им «культов».

 

Мне кажется универсальными для всех вариантов национализма такие черты, упоминаемые различными авторами:

Во-первых, принцип коллективизма. Во главу угла ставится не отдельный индивид с его частным благом, личными правами и интересами (хотя они вполне могут признаваться и учитываться), не государство (даже при этатистском уклоне необходимость всемогущества государства все равно оправдывается благом коллектива), не «общечеловеческие» или религиозные ценности. При этом члены коллектива (сообщества) объединены не только общим интересом, но чем-то большим, что создает между ними некоторое эмоциональное чувство родственности, а также определенное чувство долга по отношению к целому.

Во-вторых, это коллектив особого рода, объединяющий ныне живущих с их предками и потомками. Завещанное предками достояние и благо будущих поколений играют в национализме особую роль, создавая даже у рядового человека ощущение сопричастности истории. (Как было указано выше, здесь, конечно, кроется возможность того, что власть или некая элита возьмет на себя функцию толкования долга по отношению к предкам и потомкам и тем самым оттеснит на второй-третий план демократические аспекты национализма. Но это «трансцедентальное» и в то же время привязанное к реальности измерение национализма добавляет ему особую, очень важную грань, которая помогает принять его близко к сердцу.)

В-третьих, благо нации в национализме продвигается и защищается в политической форме. По крайней мере, неполитическое - так называемый «культурный национализм» - рассматривается, как ступень к полноценному, политическому. Что касается крайних форм мутации национализма в направлении «духовности» и традиционализма, здесь выхолащивание политического является четким критерием. Деполитизация – та граница, за которой национализма уже не существует.

В-четвертых, сильная привязка к почве, необходимость для нации отечества, как точки опоры. Приверженцы практически любой идеологии вполне могут исповедовать ее в другой стране, изменив свое подданство/гражданство. Но сугубо диаспоральный национализм невозможен по определению. Такие националисты первым делом должны озаботиться обретением территории (что хорошо видно на примере сионизма) и дальше уже фокусироваться на этой стране и проживающей в ней части народа.

В-пятых, взаимная конфликтность национализмов. Либерализмы, коммунизмы, фашизмы и проч. в разных странах не тяготеют к «междоусобной» конфликтности. Они нацелены в первую очередь на борьбу с глобальным идеологическим противником. Постоянным соперником национализма очень часто бывает другой национализм. Национализмы совершенно одного толка все равно тяготеют к конкуренции, соперничеству, вражде друг с другом, хотя могут мирно и взаимовыгодно соседствовать.

 

Если попробовать подытожить:

В основе национализма практически всегда лежит идея территориального коллективизма, чьи границы очерчены общностью «народной» культуры, то есть территорией расселения относительно гомогенных по своей культуре крестьянства и простонародья малых и средних городов. Привилегированные сословия и элиты часто имеют свои специфические формы культурной идентичности,  на которых не могут базироваться границы нации, поскольку эти группы гораздо сильнее подвержены внешним влияниям – ассимиляционным и космополитическим. Тем не менее, активисты национального движения пытаются мобилизовать в рамках коллективистских практик не только «народ», но также те элиты и привилегированные сословия, которые все еще осознают и признают свою общность с «народом», готовы действовать во имя общих интересов. Национализм – одна из самых развитых форм коллективизма – в нем сочетаются горизонтальный и вертикальный коллективизмы, многие практики имеют политический характер, направлены на достижение и удержание политических целей.

 

Как государство можно свести к практикам легитимной власти, так и национализм – это в первую очередь коллективистские практики для решения специфических задач. Политическая культура того или иного народа формируется в первую очередь на основе регулярных практик. Когда армяне жили в деспотиях, там до начала ХХ века строго запрещались несанкционированные властью коллективистские практики, а к санкционированным (призыв в армию, массовые религиозные празднования и публичные церемонии) не допускались дискриминируемые меньшинства (или же их представители  растворялись в среде «господствующего элемента»).

В советском случае коллективистские практики стали навязываться жестко и часто. Важно, что армяне, по крайней мере, в Армянской ССР, участвовали в них не только как советские люди, советские граждане, но и как армяне. Это имело большое значение, потому что ранее не было сравнимого по массовости опыта. При полной «зачистке» политической культуры общества в СССР эти обязательные коллективистские практики, начиная от ежегодных праздничных демонстраций и ленинских субботников до службы в армии и предписанного властью участия в разного рода кампаниях «одобрения» или «осуждения» давали возможность потом очень быстро направить такой опыт на национальные цели даже при низком уровне политической культуры (например, в 1965 году всем было ясно как проводить демонстрацию 24 апреля – во многом по образцу обязательных демонстраций трудящихся на Первое мая, хотя и с важными отступлениями от формата).

В «мире современности» коллективистские практики, как мы уже говорили, часто критикуются с позиций индивидуализма как архаичное растворение индивида в массе. Тезис, спорный даже для «мира современности», но ао всяком случае там, при наличии устоявшихся институций, реально работающих законов, определенного уровня благосостояния, общей и политической культуры граждан вполне можно рассчитывать на полезные стороны индивидуализма, если понимать под ним индивидуальную инициативу, индивидуальную способность принимать решения. Вне «мира современности» это тезис абсолютно не работает. Индивидуализм отсталых обществ – нечто совершенно иное, это деструктивное бегство не только от принудительных коллективистских практик, но и от всякого общественного начала вообще. Он разрушает все слабые ростки общественного, подходит к стране и соотечественникам по принципу «с паршивой собаки хоть шерсти клок». Здесь ключевая проблема в том, чтобы заменить принудительные коллективистские практики «сверху» добровольными практиками «снизу». И национализм в виде требований народного суверенитета - едва ли не единственная реальная основа внедрения прогрессивных, политических по своему характеру коллективистских практик «снизу» в противовес деполитизированным архаичным ритуальным практикам или принудительным практикам вертикального коллективизма, которые закрепляют узурпацию суверенитета нации со стороны каких-то корпоративных кругов во власти или при власти. Для начала такими практиками «снизу» могут быть известные еще с конца XIX века «самодеятельные» националистические практики - физкультурные общества, организация походов по родной стране, в том числе к историческим памятникам, участие в самостоятельных акциях и ритуалах, связанных с памятными событиями, хоровое пение, акции борьбы за чистоту родного языка. Важно, что они должны готовить к гражданким практикам национального государства, которые дополняют действия власти, берут на себя часть ее функций, выступают с требованиями к власти, контролируют ее на постоянной основе. Здесь огромное поле для деятельности, начиная от контроля за выборами и расходованием бюджетных средств, заканчивая дополнительной трудовой помощью и материальной поддержкой проблемных категорий населения и проблемных населенных пунктов, негосударственными инициативами по поддержке репатриации, по повседневной связи общества с личным составом силовых структур, которая предотвращала бы тенденцию к их отчуждению от граждан и корпоративизации. Только так и может складываться нация, через практическую реализацию сообществом его суверенных прав, а вовсе не через ксенофобию, не накачкой пустотой «национального» самомнения, протиранием тряпочкой пылинок с деталей этнической идентичности, ритуальным битьем себя в грудь в ожидании, когда по течению реки проплывет труп врага.  

 

 

С.М. Как было отмечено, есть две причины интеллектуального поворота, который произошел в  послевоенной Европе и обусловил негативное восприятие национализма: первая причина – это, собственно, сама война и рассмотрение национализма как идеологии, прямо ответственной за нее, вместе с национализмом речь также шла о критике  любых коллективистских идеологий (начавшейся с культовой книги Ф. Хайека “Дорога к рабству”).  И вторая причина - поворот в социальных науках, который в 1970-е годы был назван постмодернистским. Как характеризовал его собственно изобретатель термина- Ж. Лиотар, постмодерн - это смерть больших нарративов: представлений о прогрессе, об особой миссии науки, скептицизм к универсалистскому пафосу Просвещения, декларация мифологичности больших коллективов (нации, общества как такового), скептицизм по отношению к героике и отрицание личных издержек за какую-то не-индивидуальную цель.  Скептицизм здесь проявляется и по отношению к политике, возвышенная интерпретация которой характерна как для античности, так и модерна. В результате этот скептицизм предполагает уход в индивида как единственного носителя подлинного, единственного субъекта, который существует реально. Как было отмечено, эта апатия и уход в индивида имели вполне конкретные причины, вызванные шоком Второй мировой войны. И разумеется, этот поворот был прежде всего интеллектуальным и лишь затем затронул широкие социальные слои. И в значительной степени этот поворот не затронул многие не-западные общества, включая Армению, где политическая апатия имеет в большей степени социально-экономические и политические, но не интеллектуальные основания, и где героический и коллективистский этос все еще актуальны и выражены.   

Наличие подобного скептицизма лишь обостряет вопрос о значении национального государства, вопрос о том, насколько оправданы коллективные манипуляции, обыгрывание коллективных аффектов, солидарности и т.д. в популистских целях, или же концепции непримиримой и имманентной вражды больших групп, сопровождающиеся социал-дарвинистскими обоснованиями. Там, где национальное государство является лишь декларативной ширмой, прикрывая иные формы политических отношений между правящими группами и населением, безусловно возникновение подобного скептицизма неизбежно и вполне естественно.  При этом, самоценностью не обладают политический энтузиазм (характерный и для автократических режимов) или же демонстрации сплоченности, потому что за этим может стоять совершенно разная политическая повестка. И ключевая проблема, ключевой вызов, который стоит перед всеми современными государствами- как сохранить этос гражданственности, политического участия, приверженности, наряду с индивидуальными, также и общим целям там, где существующие политические практики во многом подорвали доверие населения и вызывали массовую апатию, а гарантированность некоторого уровня финансового обеспечения в целом усиливают склонность к деполитизации и индивидуализации, воспринимаемой как аполитичность и асоциальность.
Уход в индивида, уход в микро-нарративы характерен в целом для эволюции философского мышления в эпохи политических кризисов и упадка. В этом смысле можно вспомнить об эпикурействе в античной Греции - декларативно асоциальной и аполитичной философии, пришедшей на смену расцвету полисного мира с особым политическим этосом, это же характерно для стоицизма или христианства, постулирующих уход от политики и большого мира в область морали и этики, в царство “не от мира сего”. И все отмеченные примеры примечательны тем, что постулируя некие не-социальные цели, в конечном счете легитимировали существующие политические практики - власть деспотов в полисах, сильную императорскую власть в Риме.
В эпоху постмодерна, когда само сообщество перестает воспринимать себя как реальное, а общие цели воспринимаются как ложные, власть обладает гораздо большей реальностью и встречает на своем пути гораздо меньше сопротивления. Очень важно наличие реально существующего, устойчивого коллектива, который служит гарантом в том числе и политического порядка, и защищенности каждого члена сообщества, является носителем политических ценностей, выраженных в формальных нормах и институтах - будь то античный демос, или нация эпохи модерна. И в западной политической и социально-философской мысли существуют довольно влиятельные интеллектуальные течения, которые утверждают ценность социальных сетей, коллективов в противостоянии универсализирующей и стремящейся к упрощению социального пространства логике политики и государства (например, коммунитаризм).

И второй важный вопрос, говоря о коллективизме, национализме и т.д. - важно, что существует колоссальная разница между различными вариантами коллективизма, национализма и т.д. Для анализа феноменов, связанных с большими сообществами, количество факторов, которые необходимо рассматривать -  значительно больше, нежели выделение лишь некоторого одного фактора. Определенные виды коллективистских сообществ могут поощрять, акцентироваться на идеях и практиках коллективной солидарности или же коллективного наказания. Точно так же, существует громадная разница между интерпретацией индивидуализма, как активной борьбы за собственные права, противостояния властному произволу и т.д., и индивидуализмом, который превращается в абстрактный мировоззренческий принцип и проявляется в равнодушии к происходящему вокруг, “лишь бы не трогали меня”. Это, в какой-то мере характерно и для позднесоветского случая, и для современного российского, когда сильно выраженная индивидуалистская риторика, критика властей и т.д. не вызывают никакого политического проявления, кроме пассивности.

В зависимости от внешней и внутренней направленности можно говорить о либеральном или же репрессивном коллективизме, или же либеральном или репрессивном национализме и между ними, безусловно, существует громадная разница. Сам какой-либо отдельно взятый принцип, приверженность просто национализму, индивидуализму или же коллективизму еще ни о чем не говорят -  это во многом пустые означающие, которые, если в своих абстрактных проявлениях и становятся в центр повестки политической активности, превращают эту политическую активность в деятельность по упрощению общества, в стремление к навязыванию абстрактных категорий и т.д. Нация, коллектив, общество - эти категории, как было отмечено, могут быть интерпретированы совершенно разными способами и содержательной риторикой. И характер этой интерпретации, безусловно, очень важен - коллективизм может выражаться вниманием к действительным нуждам всего сообщества, мобилизацией для решения действительно актуальных для членов сообщества вопросов, либо же просто навязыванием какой-то абстрактной риторики, требованиями того,  чтобы все вели себя в соответствии с обычаями предков, либо же исходя из представлении об особой миссии сообщества,  которая, при этом, оказывается абсолютной выдумкой. В контексте коллективизма, мне кажется очень важно различать коллективизм, как средство репрессии и средство легитимации репрессий к отдельным членам общества или же социальным группам, и коллективизм как средство консолидации группы вокруг действительно важных для множества отдельных людей, для их защищенности, политической представленности повесток.
Также в каком-то смысле неизбежно, что и в 21 в. национализм имеет своих политических конкурентов, как это было и в 18-20 вв. (монархизм, марксизм, коммунизм и т.д.), более того, многие государства, где существуют “официальные национализмы”, или же наличная многоэтничность инкорпорируется в политическую систему иными методами (Россия, Китай, Иран, Турция, Испания, Великобритания) и т.д. будут закономерно враждебны к этническому национализму. Многие государства традиционно сочетали модель гражданской лояльности с наличием довольно сложной этнической картины (многие западные страны, Индия), и при этом за исключением некоторых кризисов, эта модель оказывалась довольно устойчивой. И попытки с позиции этнического национализма дискредитировать подобные формы основываются на той же логике универсализации знакомой и привычной модели на отличающийся феномен, как и в обратном случае. Одна из наиболее характерных и опасных тенденций рассуждения о других обществах - это привлекательность стереотипизации знаний об этом обществе, стремлении его объяснения с точки зрения и с позиций знакомой логики социально-политическихи или же более локальных отношений. И в этом контексте, не случайно, что западная форма рассуждений о не-западных обществах часто принимала форму “ориентализма”, а представители не-западных обществ были склонны к реакционной интерпретации Запада, переоценивая специфичность и ценность собственных феноменов и практик - будь то русские славянофилы в середине XIX в., итальянские интеллектуалы начала XX в., немецкие интеллектуалы 20-30-ых гг. XX в., арабские интеллектуалы или политические деятели середины XX в., иранские активисты исламской революции и т.д. Результат подобных анти-западных проектов, в основе каждого из которых лежали самые возвышенные интерпретации «родного» сообщества, можно увидеть в каждом отмеченном случае.

Вторая важная тема - отношение национализма к современности. Правый поворот в классическом национализме конца XIX - нач. XX вв. связан с реакцией на модерн и неспособностью окраинных групп адаптироваться к изменениям, вызванным индустриализацией, урбанизацией, кризисом традиционных ценностей и практик и представлению о том, что современность с ее тенденциями враждебна к их нации и являются инструментом политики определенных групп (англо-саксов, евреев и т.д.). Эти представления, отражая действительные социально-экономические и идейные изменения, в значительной степени преувеличивали их специфическую “разрушающую” по отношению к национальной специфике направленность, а в контексте эсхатологической трактовки противостояния разных коллективов (культурных, расовых, религиозных) и вовсе оказывались абсолютно неадекватными и трагическими по своим последствиям. Аналогичное характерно и для современной ситуации. Разумеется, существуют множество дискурсов .противостоящих логике национального государства – такой дискурс закреплен в логике построения различных надгосударственных объединений, в представлениях о глобализации и примате экономических интересов над политическими. Будучи, в значительной степени, интеллектуальными тенденциями, эти описания преувеличивают социально-политические последствия отдельных унифицирующих процессов, рассматривая экономику или же некоторые универсально культурные феномены как факторы, неизбежно предполагающие некоторые вполне конкретные политические последствия. Этот подход во многом напоминает примитивный марксистский экономический детерминизм, только в качестве “базиса” выступают уже другие факторы, такие как культура, образ жизни, информационные технологии и т.д.  
В рефлексиях о национализме этот аспект очень важен, поскольку в целом любые интеллектуальные построения стремятся к некоторой автаркии и упрощению социального, а национализм, как, с одной стороны, политическая идеология, с другой - идеология с сильными коллективными аффектами и атрибутами, имеет склонность к подобному упрощению и автаркии, некоторому комплексному этическому, культурному и политическому противопоставлению, особенно там, где национальная идентичность накладывается на уже существующие коллективные идентичности, локальные по своему характеру и артикулировавшие некоторый нарратив уникальности, специфичности и т.д.  Нарушение хрупкой грани очень легко может превратить национализм в реакционную идеологию, где ключевым является именно культурно-цивилизационное противопоставление и представление об осажденной крепости. Многим хочется видеть армянскую государственность гораздо более древней, или приписывать армянской культуре черты уникальности, которые, на самом деле, являются результатами внешних влияний. Аналогичное, характерно, скажем, в случае грузин, где попытки отрицания связи Месропа Маштоца с изобретением грузинского письма или же попытки отрицания влияния средневековой армянской архитектуры кажутся даже забавными. Культурный, лингвистический, историко-цивилизационный пуризм на заре становления национальных движений могли играть важную роль в выделении сообщества, определении его границ, наделении его членов отличительными атрибутами и их массовом приобщении к высокой культуре на родном языке, однако постоянное возвращение этих тем в национальную повестку создает множество проблем и ловушек, мешающих именно пониманию ключевого в содержании нации- нации как суверенного политического сообщества и актуальном и единственном источнике легитимности политической власти. Акцент на культуре, лингвистике, истории, коллективных практиках, которые носят культурный или псевдо-политический характер,  также игнорирует тот простой факт ,что множество разных нации существуют, используя общий язык, или же опираясь на общую культурную основу. Буквальное следование лингвистическому и культурному принципам создает также и множество проблем раскола нации. Здесь уже несколько раз отмечалось, что армянская нация в XIX в. могла развиваться и по пути расхождения национальных движений западной и восточной части, со своими отдельными литературными традициями, атрибутами культуры и т.д., которые в определенной степени отличаются друг от друга (например, в региональном характере элементов одежды, эпических сказаний). То, что в диаспоральных сообществах, принципиально отказывающихся от трактовки нации как политического сообщества, и акцентирующихся именно на культурно-языковых и исторических аспектах этнической идентичности, возникают идеи об отдельных западноармянском и восточноармянском субэтносах, или же популярны представления о множестве отдельных “армянских республик”, правительстве “Западной Армении” и т.д., что эти сообщества в значительной степени эстетизируют идентичность, основанную на региональной культуре, диалекте, традициях и т.д. (популярность условно карабахского, сюникского, амшенского, донского и иных региональных сюжетов в диаспоре”) показывает, что подобные трактовки этнической культуры вполне характерны для любых неполитических трактовок нации и отражают тот самый политический кризис, который в урбанизированных сообществах приводит к атомизации, индивидуализации с негативной коннотацией, а в коллективистских сообществах - к фрагментации. С позиции этнической культуры невозможно обосновать необходимость единого литературного языка, если существуют разные традиции и живые “языки”. И нет более убедительного ответа, кроме как функциональный: что наличие общего языка неизбежно вытекает из логики существования нации как сообщества равных, где каждый находится в том же статусе, что и другой и каждый вступает в общение по поводу “общего блага”, а это предполагает универсальное средство общения - универсальный язык. Этот функциональный аспект языка в армянском случае был понят к середине XIX в. и именно он, собственно,и привел к созданию современного армянского ашхарабара. Критика атрибутов традиции этноса, которая встречается в этот же период, многим и сегодня кажется радикальной и даже анти-национальной. И этот аспект также очень важен, важно, что начиная с XVIII-XIX в., с самого начала развития армянского национального движения, мы видим, что активисты этого движения неминуемо настроены критически к существующему положению вещей, что основной предмет их борьбы - именно попытки преодоления наиболее выраженных “коллективных недостатков”, которые сегодня могут восприниматься как нападки на армянскую нацию, поскольку в последующий период произошла архаизация и подмена элементов этнической культуры, неполитических коллективных ритуалов, потакания вполне естественным чувствам коллективного самолюбия и величия. И такая традиция, националистическая по характеру критика нации, которая неминуемо сопровождала само национальное движение - это очень важный фактор. Критика национализма с целью деконструкции национализма и наций вообще, и критика внутри национализма как фактор укрепления прогрессивных тенденций в самом национализме, укрепления и демократизации его базы, как средства борьбы с общественным самообманом, с самодурством и политическим популизмом элит - это два фундаментально разных феномена. Второй в значительной степени является залогом существования наций и национального государства как типа государства, защищающего малые сообщества от внешнеполитического произвола крупных политий, а внутри сообщества - от корпоративизма, гарантируя демократизм и сохранение гражданских ценностей в политике.

 

часть первая, часть вторая

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.