dISCUSSIONS

ВЫБОРЫ И ПЕРЕМЕНЫ

 

Карен Агекян: В связи с очередными прошедшими в «третьей республике» выборами снова и снова приходится возвращаться к тривиальной мысли, что армяне – не особая внеземная цивилизация, волей случая оказавшаяся среди землян. На территории Армении действуют не только те же самые законы физики и химии, здесь действуют те же самые политические и социальные закономерности, что и в остальном мире – конечно, как и везде, с некоторыми поправками на специфику. Есть частный случай общих закономерностей, поэтому имеет смысл поговорить о них.

 

Например, тема власти, возможности смены власти в неустроенных и уязвимых обществах на периферии современности. При всеобщем, казалось бы, недовольстве, этого часто не происходит, мы видим нежелание людей протестовать, голосование за действующую власть на разного рода выборах. Причем это имеет место и там, где власть не является явно репрессивной, не нагнетает в обществе страх. Тут встает вопрос о социальной опоре власти.

 

Общества, где уважение к праву (как основе законов и законности) невелико, его восполняют иные, более архаичные связующие силы, иная «смазка». В частности, корпорации и дух корпоративной солидарности. Не стоит думать, что социальной базой власти являются только корпорации, на которые она прямо опирается – допустим, полиция. Полицейская корпорация – действительно яркий пример корпорации, которая снизу доверху отождествляет себя с властью и, что важно, отождествляется всеми, поэтому при угрозе действующей власти именно эта корпорация чувствует себя наиболее угрожаемой. Но есть и другие корпорации, где такой необходимой связи на первый взгляд нет. Однако они тоже обычно являются опорой власти – в тем большей степени, чем более они замкнуты, иерархичны, связаны жесткой внутренней дисциплиной. Это объясняется достаточно просто: верхушка таких корпораций обычно втянута – целенаправленно, властью или автоматически, самим ходом вещей - в такой важный социальный слой, как «начальство», где находится вместе с людьми власти.

Возьмем религиозную корпорацию. Формально глава Церкви в стране не имеет ничего общего со светской властью, но совершенно очевидно, что он и другие иерархи (епископат) относятся к начальству, притом, высокому. Поскольку в Церкви поддерживаются жесткая иерархия и дисциплина, мы получаем еще одну корпоративную опору власти – вплоть до рядовых священников. Тут важно не внутреннее отношение человека к власти, а публично проявляемый позитив, равно как и публично не проявляемый негатив.

Другой подобной корпорацией с жесткой дисциплиной, чья поддержка вербуется через ее высшее руководство, является армия. Высший офицерский корпус относится к социальному слою начальства в самом прямом смысле слова, дальше, как правило, действует необходимая для любой армии приказная система.

В социальную категорию «начальства» входит, естественно, и начальство разного рода учреждений. Это не только прямые руководители – ректор ВУЗа, главврач больницы, директор рынка. Деканы и завкафедрами ВУЗов – тоже начальство,  главы отделов и подразделений официальной телекомпании – тоже начальство. Разного рода заместители часто активно задействованы не только в управлении, но в распределении и перераспределении имеющихся ресурсов и бонусов.

 

Мне кажется очень важным использовать не термин «элиты», а именно разговорное слово «начальство». Об этом социальном слое можно говорить много, здесь достаточно сказать, что он хорошо чувствует опасность и сплоченно противостоит любым системным переменам во власти, поскольку они чреваты перетряской этого слоя.

Функция руководства в любом обществе связана с привилегиями, но в обществах на периферии современности или «временнóй периферии» (с ударением на букву «о») эти привилегии играют особенно важную роль. Здесь доля и значимость неформальных, скрытых привилегий гораздо больше, а функция руководства гораздо больше тяготеет к превращению в закрепленный за человеком статус. Именно поэтому такой статус оказывается гораздо более угрожаемым при политических переменах, которые здесь обычно бывают достаточно резкими.

Иерархия в этом слое, конечно, есть. Статус начальника устойчив только благодаря «добрым отношениям» с начальниками более высокого ранга. Иерархия появляется в первую очередь в том, по каким каналам, через кого и куда текут разного рода ресурсы и бонусы, чтобы в итоге в какой-то своей части и в какой-то форме попасть (вернуться) к «рядовым» жителям страны. Именно через слой начальства власть прорастает корнями в общество и находит в нем массовую поддержку. Слой больших и маленьких начальников обеспечивает известную с древнейших времен систему патронажно-клиентских отношений, которыми общество пронизано насквозь.

В рамках такой системы подавляющее большинство вопросов решается «по-хорошему», «по-человечески». Находится покровитель, посредник или просто человек, имеющий возможность оказать услугу, предоставить поддержку, помощь. Соответственно есть благодарность по отношению к такой фигуре, долг по отношению к ней. Благодарность, в конце концов, становится даже вопросом собственного достоинства – оказать ответную услугу и не выглядеть в собственных глазах попрошайкой, принимающим безвозмездные дары, милостыню. Это относится и к «маленькому человеку» которому нужно сводить концы с концами, и к частному бизнесу.

Кроме слабости права в такого рода обществах сильно девальвирован профессионализм – они прозябают на обочине, питаясь научными, технологическими и прочими достижениями «мира современности» (когда-то такими достижениями были поезда, электричество, газ, асфальт, канализация, потом авиация, телевидение, мобильная связь и интернет), иногда пытаясь имитировать его культурные и интеллектуальные веяния, иногда отвергая их в опоре на свои традиции. Для такого образа существования компетентность и профессионализм за редкими исключениями не нужны. Профессионалы вымываются из такого общества, что ведет к еще большему понижению критериев. Поэтому многие, занимающие некую должность, будь то в государственной, или частной сфере, понимают, что своим местом обязаны именно патронажно-клиентским отношениям. Кто-то проявил к ним «доброту», оказал услугу, они не могут, как правило, оказать единовременную ответную услугу такого же масштаба, поэтому должны отвечать прежде всего долгосрочной лояльностью.

Вся эта огромная масса людей тоже с опаской смотрит на политические перемены, поскольку они означают обрушение самого верха системы патронажно-клиентских отношений, что чревато обрушением их до самого низа через «эффект домино». Люди нутром чувствуют, что от резких политических пертурбаций во власти новой основы общественных отношений не сформируется – в обществе не появится немедленно уважение к праву, не возникнут новые источники материальных ресурсов.  Они боятся за себя, боятся, что будет просто-напросто в массовом порядке переиграна вся система патронажно-клиентских отношений. Цепной реакцией воспользуются другие люди с другими связями, а они рискуют потерять место, оказаться не у дел. Еще хуже, если сама система вдруг сменится новой – непривычной и непонятной.

Важно еще отметить, что каждый раз, когда мы говорим о людях, являющихся социальной опорой власти, мы говорим о группе лиц, стоящей за отдельным человеком – как минимум, это его семья, как максимум ( в случае начальства) – это широкий круг родственников, друзей, знакомых, земляков и проч, которые рассчитывают на помощь и поддержку.  

Стихия таких отношений переживает любую модернизацию и размывает то, что от нее осталось. Даже вся мощь и безжалостность насильственной советской модернизации не смогли устоять перед этой стихией. Стоило этой власти отказаться от жестоких методов, как уже с 1960-х годов патронажно-клиентские отношения в Закавказье начали восстанавливать свою роль, а с момента достижения республиками независимости почти полностью восторжествовали.

Патронажно-клиентские отношения имеют место и в самых развитых странах мира, но преобладают в архаичных странах на обочине современности. В таких обществах всеобщее настроение недовольства совершенно ни о чем не говорит. Оно может быть вызвано экономическим кризисом, быстрыми темпами социального расслоения, но оно не имеет тенденции политизироваться. Преобладание таких отношений разъедает все зачатки политического поля, поскольку разъедает всякий коллективизм, подталкивает  индивидуально, в частном порядке решать волнующие человека вопросы.

 

Самвел Меликсетян: Когда сравниваешь армянское общество с тем же российским, даже с более традиционными регионами России, например- республиками Северного Кавказа, сразу бросается в глаза меньшее властное присутствие в социальных отношениях. Власть, как та самая группа начальников, институций, идеологем и мировоззрения в армянском обществе представлена гораздо слабее, менее авторитетна и, что также важно - менее профессиональна и компетентна. Именно поэтому разные политические режимы, даже при общих названиях - гибридные, авторитарные, полу-авторитарные и т.д., имеют другое, гораздо более существенное различие между собой. Эти режимы могут в значительной степени отличаться в основаниях своей легитимности и механизмах функционирования власти. В случае России, например, речь об авторитарном режиме, где традиционно сильной является профессиональная бюрократия. Властные отношения здесь осуществляются прежде всего через масштабные и формальные институты, рекрутирование которых происходит по принципу профессиональной пригодности и сама легитимность власти основывается на профессиональных критериях соответствия - компетентности. Несмотря на громоздкость, российская бюрократия, как гражданская, так и силовая, представляет собой огромный по своим масштабам институт, который обеспечивает механизм обратной связи между населением и властью. По сути, выборное представительство в этой модели заменяется назначаемым, но с псевдодемократическими установками - бюрократия должна «служить» народу и государству - такой своеобразный пережиток прусской модели управления в XXI  в. Именно властные институции, в данном случае,  форматируют социальные отношения и задают их характеристики.

 

Армянская модель значительно отличается от описанной. Действительно, одной из наиболее специфических особенностей армянского общества является большее влияние неформальных отношений на политический процесс, доминирование неформального дискурса, некоторой «житейской мудрости» в политических и общественных процессах и аргументации. Как было отмечено, в политических, культурных и мировоззренческих установках разница между управляющими и управляемыми в значительной степени незначительная. Власть не только не задает систему общественных отношений, а она сама формируется на основе традиционной логики и альтернативной нормативной системы, что в целом, характерно для стран «переходного типа».

 

Нет чего-то особенного и в армянском электоральном процессе. Подкупы, клиентелистские отношения, использование административного ресурса и пр.- одна из классических черт избирательного процесса в странах Латинской Америки, Африки, Азии и т.д. Сам этот факт скорее свидетельствует о собственной принадлежности армянской политической культуры и страны в целом к тому глобальному сообществу, которое, как это и было сделано, можно назвать по-разному: временной периферией, Третьим Миром, «фруктовыми республиками» и т.д.

Можно наблюдать некоторую постоянную прогрессию усиления неформальных отношений в политике с момента провозглашения независимости. Впервые и наиболее масштабно она проявилась в годы Карабахской войны в усилении фактора «неформальных командиров» и непрофессиональных военных, получивших генеральские звания и командные должности по иным, нежели критерий профессиональной пригодности, критериям. Можно наблюдать впечатляющую закономерность, в которой практически нет исключений: все профессиональные высокопоставленные военные, участники карабахской войны, родились вне пределов Армении и воспитывались в профессиональной институционализованной среде советской армии - генералы Х. Иванян, Г. Далибалтаян, Аркадий-Тер Тадевосян, М. Арутюнян, Н. Тер-Григорянц, Г. Андреасян, Э. Априамов и т.д. И наоборот, полевые командиры, которые не были профессиональными военными, но которые позже стали «генералами», почти исключительно продукт местной среды и неформальных отношений - ныне известные «генералы» Манвел Григорян, Сейран Сароян, тот же Вазген Саргсян или Самвел Бабаян. Во всех случаях речь идет о харизматических, по преимуществу, безусловно, талантливых личностях, которые, однако, к концу войны получили абсолютный перевес и в последующем усилили неформальные тенденции не только армии, но и в политике. Одной из причин такого усиления неформальных лидеров была неспособность старых профессионалов ориентироваться в новой нормативной среде, где механизмы мобилизации, рекрутирования и командования отличались от привычных и хорошо слаженных схем советской армии, также их неспособность переступать через нормативные установления.

При Р. Кочаряне этот неформальный фактор был усилен рекрутированием в политику локальных неформальных авторитетов и бизнесменов, и именно при Кочаряне была заложена широкая по масштабам традиция подкупа избирателей и поощрения клиентелистской логики. Взамен каждый из новых «патронов» получал своеобразный фирман на управление своим ленным владением или бизнесом.

Важно, все же,  отметить, что клиентелизм, изначально присущий армянскому обществу, не обязательно мог предполагать политических последствий такого масштаба. Здесь важно то, какое электоральное поведение поощряется и стимулируется политическими и социальными институциями, т.е. по каким критериям осуществляется институциональный отбор. Так, эта же клиентелистская логика в 90-е могла мобилизовать население к выбору более профессионального кандидата от местного избирательного округа. Отношения патрон-клиент как системные в значительной степени развивались также под воздействием тяжелого экономического положения в стране - голодное население со временем было «сломлено» и «выдрессировано» за то или иное вознаграждение отвечать лояльностью, в целом ресурс сопротивляемости людей был исчерпан. Связь бедности и электоральной коррупции имеет прямую корреляцию, и этот аспект исследован применительно к Аргентине, Мексике, Филиппинам и т.д. Также и количество тех, кто предпочитали брать взятки, со временем только росло - те, кто был либо безразличен к выборам, либо имел альтернативные политические предпочтения, через несколько избирательных циклов приходили к выводу, что их первичная протестная или апатичная установка безрезультатна, из-за нее они только лишатся ощутимой, по армянским меркам, суммы. Распространение масштабов этого явления, также и то, что с каждым новым избирательным процессом его минимальная ставка и масштабы только повышаются, свидетельствуют о росте недоверия к властям в обществе и росте цены «голоса» - каждый раз приходится платить больше и этот ресурс, безусловно, усиливает и последующие коррупционные риски, присвоение бюджетных средств для компенсации и т.д., создавая, тем самым, новые источники для общественного недовольства и повышения ставок.

 

Выборы, где победа завоевывается при помощи подкупа, административного ресурса и т.д., усиливают одновременно политический антагонизм и апатию. С одной стороны, те, кто многократно разочаровываются в выборах, только укрепляются во мнении, что электоральными методами просто невозможно сместить существующие власти, соответственно последние лишаются оснований легитимности и воспринимаются как узурпаторы. Это готовит почву для радикальных движений и акций, которые уже присутствуют в политической жизни страны и неизбежно будут сопровождать политический процесс и далее. Апатия же приводит к отказу от активной ориентации на политический процесс с ожиданием политических изменений вследствие собственного участия. Она формирует равнодушное отношение к общим проблемам сообщества и готовность принимать решения, которые приходят «сверху». Здесь, по большому счету, нет большой разницы в том, подданным какого государства ты являешься, нет также и активной гражданской позиции по тем или иным проблемам - Карабах, безопасность, суверенитет страны и т.д.

Именно в этом контексте необходимо обратить особое внимание на разговоры о том, что следует ограничить избирательный ценз и т.д., допускать к голосованию «более убежденных» и т.д.  «Ловушка подкупа», на самом деле, формируется прежде всего предложением, которое предоставляется населению. Именно предрасположенность политических партий к предложению взяток, как средства завоевать голоса избирателей, формирует, с одной стороны, эту самую культуру, с другой - стимулирует тех, кто в прежние циклы их не брал, но и не добился желаемых политических результатов. Однако представления о том, что при введении избирательного ценза результаты выборов могут быть отличными, не выдерживают критики хотя бы потому, что именно «идейная» часть избирателей не разделяет общих демократических ценностей, установок, признания некоторых фундаментальных норм и основ политики. Именно здесь традиционализм, этатизм, ура-патриотизм и рационализированный провинциализм выражены сильнее, нежели у вновь изобретенного врага - «избирателя-взяточника», на которого можно свалить все недостатки политической системы. Этот же, «идейный», сегмент населения оказывается самым манипулируемым, что подтвердилось и в ходе недавних выборов, когда искусственно раздутая угроза «сдачи земель» и обыгрывание образа Левона Тер-Петросяна стали фоном для мобилизации «идейных» вокруг провластной риторики. Такой информационный шум позволил сместить в преддверии годовщины апрельских событий первоначальную информационную волну с критикой политики власти, актуализацией темы ее компетентности, коррумпированности и т.д. в сторону арцахского вопроса - действительно важного и фундаментального по своему характеру, по сути единственной связи армянской политики с «реальностью».

 

В целом, здесь мы сталкиваемся с классической ситуацией, многократно описанной в теории игр под разными названиями: дилемма заключенного, безбилетника и т.д. Для наиболее рационального выбора человек должен быть информирован об альтернативах выбора, вероятности успеха своей альтернативы, доверять к процедурам выбора и т.д. Когда нет одного из этих условий, избиратель предпочитает оппортунистическое поведение, т.е. получение максимальной доступной выгоды, при том, что при выборе других, альтернатив, основанных на доверии в социальном взаимодействии, он мог бы получить гораздо больше. Именно неизвестность результатов, недоверие к выбору остальных, которые просто могут взять взятку, усиливает отмеченную выше «ловушку подкупа».

Информационная насыщенность эпохи интернета может также создать иллюзию всеобщей информированности, однако все, кто так или иначе знакомы с непосредственной ситуацией в армянской провинции, да и у городского обывателя, знают, какими подчас мифологизированными и неполными являются представления обывателя о той или иной политической партии и силе. Путаница здесь усиливается тем, что сами политические партии и блоки создаются непосредственно перед выборами и распадаются после них. За исключение нескольких известных фигур, все это только ослабляет шансы любой новой силы на успех в политике, поскольку избиратели о них попросту ничего не знают или же воспринимают их как очередных «пассажиров», т.е. они также не обладают капиталом доверия. Более того, эти партии-однодневки, конкурирующие за протестный электорат, только ослабляют шансы друг друга на успех. Помимо этого, за исключением «партии власти», которая отождествляется с властью как таковой, с наличным главой местной администрации, с которым придется еще долго взаимодействовать, ходатайствовать о решении своих проблем, оказании обязывающих услуг и т.д.,  другие партии практически отсутствуют в повседневной жизни жителей большей части страны и в лучшем случае появляются несколько раз перед выборами в провинциальном городе или селе. Между тем, для формирования определенного капитала доверия нужна долговременная работа и вовлеченность партий в местные проблемы. Любому крестьянину, более или менее осведомленному о проблемах сельского хозяйства, нуждах и т.д., разговоры разных кандидатов, что от власти, что от оппозиции о сельском хозяйстве или нуждах провинции кажутся настолько непрофессиональными и поверхностными, что еще больше усиливают недоверие к новым «выскочкам».

Все отмеченное во многом объясняет то электоральное поведение, которое демонстрируется от выборов к выбору с некоторыми устойчивыми  тенденциями и вопреки усиливающимся протестным настроениям.

 

 

К.А. Временами, как в случае «третьей республики» власть в стране вообще не претендует иметь политический характер, она рассматривает политику, как лишнюю и обременительную для себя нагрузку, она слишком загружена своей ролью в патронажно-клиентских отношениях, поскольку именно они обеспечивают внутри страны основу ее воспроизводства. В международном сообществе властная верхушка выступает в той же роли, в какой «средний человек» выступает в обществе – она тоже предлагает себя, как клиента и стремится найти внешнего патрона (иногда разных патронов на разные случаи), с которым можно наладить обмен – отдать в его ведение главные политические функции и получить поддержку не в качества власти суверенного государства, а в качестве клиента, политически лояльного, зависимого и покровительствуемого.

 

Если власть отказывается иметь политический характер, она тем самым свертывает политическое поле, не дает возможность существовать в таком государстве политической оппозиции, политическому представительству, соответственно и политическим выборам. Выборы, по сути, превращаются в вотум доверия даже не популистский, а житейский – при этом лишенный главной интриги. Первым политическим актом может быть отказ поддерживать профанацию всех слов и понятий, относящихся к сфере государства и политики. Отказ обсуждать выборы, как выборы, парламент, как парламент и т.д. Эту имитацию политики армянской власти просто велено поддерживать для приличия ради внешней легитимации, вот и все.

В этом смысле понятна разница с РФ, о которой было сказано выше. Можно спорить, что хорошо, что плохо, но в РФ, в отличие от Армении, есть государство, есть политика. Собственно говоря, примерно то же самое имело место в советский период. Политика, государственные институты и учреждения, кадры государственных деятелей были сосредоточены в Москве, а в республиках политические и государственные институты и кадры существовали только номинально - по сути дела там действовали местные административно-хозяйственные органы.

 

Еще одно словоупотребление, от которого нет большого проку. Говоря о «человеке/людях», «избирателе/избирателях», «обществе», «населении», «электорате» и проч, мы неявно используем понятие «народ». Категория «народ», хорошо работавшая для прошлых обществ с давними и устойчивыми социальными границами, сейчас мало где применима, в том числе в постсоветских странах. Здесь пока еще всех надо записывать в «народ» - и тех, кто в одночасье выскочил в олигархи, и тех, кто в одночасье оказался на вершине власти. Народом пока еще следует считать и духовенство, и полицию, и офицерство, поскольку это совсем новые, недавно сформировавшиеся корпорации. Всякие противопоставления народа и власти, народа и элит, власти и общества пока еще в целом беспочвенны. Большинство населения имеет общую культуру и систему ценностей с начальством, а не с горсткой интеллектуалов и молодежи, которые грамотно или безграмотно исповедуют ценности из иного «мира».

Речь не идет о моральном содержании. Мне кажется непродуктивным как противопоставление, так и уравнивание в моральном смысле власти и народа и вообще сама тема морали, поскольку она есть следствие, а не причина, как многим кажется. Эта тема уводит в сторону от существа вопроса. Разрушительные для страны и государства действия не всегда аморальны. Например, попросить о помощи, принять ее и воздать за нее – ничего аморального в этом нет. Но как универсальный принцип социальных отношений это действует вредоносно и разрушительно. Нет ничего аморального во взаимовыручке и иерархическом подчинении внутри сообщества, которое выполняет в государстве определенные функции. Но такие сообщества при отсутствии уважения к праву могут приносить стране огромный вред.

Можно приблизительно сформулировать это общее для всех слоев снизу доверху, как что-то вроде общего «языка», формирующего ход мыслей, систему понятий, стереотипы действий и т.д. Именно поэтому по результатам выборов я бы не придавал решающего значения ущербности оппозиции, недостатку информированности, бедности и подкупам, апатии. Мне кажется, что ключевой фактор – именно единство. «Народ начальников» и «народ бедных» во всех смыслах один и тот же народ, различия пока минимальны. В известной пьесе Б. Шоу «Пигмалион» два английских джентльмена заключают пари: можно ли обучить девушку из народа правильно говорить по-английски, чтобы потом, со временем, на светском приеме выдать ее за герцогиню? Сейчас никого ничему не надо учить, никому не надо меняться. В Армении потерявший состояние олигарх вполне может завтра сойти за своего в кругу бедных людей. А бедный человек, получив каким-то чудом его состояние, может сразу стать своим в кругу олигархов или других «начальников». Разницы никто не заметит.

Точно так же в СССР «простой советский человек», который уже с начала 70-х вовсю рассказывал анекдоты про коммунизм и Брежнева, скептически относился к громогласным призывам сверху, был, тем не менее, гораздо ближе по духу к «партийно-хозяйственной номенклатуре», чем к диссидентам вроде Сахарова или членов Хельскинкских групп по защите прав этого самого «советского человека». За вычетом отдельных национальных республик, ликвидация Союза происходила «сверху», а не в результате какого-то массового недовольства.

 

Способны ли какие-то идеи, нечто, что нельзя пощупать и взвесить, перевесить корпоративную солидарность и привычную клиентско-патронажную психологию? В определенную пору могли, но на сегодняшний день таковых просто не видно. Временнáя периферия всегда заимствовала подобные идеи - будь-то либеральная, националистическая, коммунистическая или др. - из «мира современности», внутри себя она не способна генерировать политически значимых идей. Эти универсальные идеи создавали такую мощнейшую энергетику, что на некоторое время «поднимали волну» на периферии перебрасывали (часто весьма суровыми методами) в «мир современности» отдельные страны, на большей же части периферии все с течением времени снова «устаканивалось».

Многим странам нужно проходить непройденные в XIX веке этапы государственного строительства в совершенно иных условиях XXI века, а общество не в состоянии самостоятельно переосмыслить давнюю национальную идеологию «мира современности». «Средний человек» пропитывается нынешней деидеологизацией «мира современности» так же легко и естественно, как легко и естественно пользуется мобильной связью. Это означает устойчивость на неопределенный срок клиентско-патронажной и корпоративной основ жизни такого общества, часто обернутых в упаковку приверженности «традиционным ценностям». Можно только констатировать главную суть временнóй периферии – все импульсы к переменам приходят туда только извне.  

Катализатором перемен в странах «третьего мира» бывает война, которая часто включает коллективный инстинкт самосохранения и ставит хотя бы на время ребром вопрос о наличии государства и его эффективности. В случае Армении ни постоянная напряженность на границе, ни прошлогоднее возобновление войны катализаторами перемен не стали.

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.