dISCUSSIONS

ПАФОС -1

 

 

Карен Агекян. Чем большие варишься в среде армянского публичного говорения и писания, тем чаще замечаешь, как хорошо продается пафос нашей аудитории, как выгодно его производить, будь то пафос положительный или отрицательный. Собственно, этот феномен и заставляет обратиться к такой теме.

Неизбежно придется начать с самого общего, поскольку пафос надо с чем-то соотнести. Как известно из античной риторики, пафос представляет собой часть триады и апеллирует к чувствам, тогда как этос апеллирует к нормам, а логос – к разуму. Можно попробовать для большей ясности рассмотреть проблемы пафоса и патетического в таких рабочих осях, не претендуя при этом на философскую строгость.

Тяготение к пафосу, безусловно, черта общечеловеческая и проявляется в культуре везде и во все времена, почти во всех ее сферах, даже в тех, которые не связаны непосредственно с речью, текстом. Гигантские сооружения – это ведь тоже пафос, как и красочные одеяния жречества. Много пафосного, например, в свадебных обрядах.

Пафос с эстетической или религиозной точек зрения - отдельные большие темы. Здесь, наверное, ограничимся социально-политической оценкой пафоса. Для такой оценки ключевую роль, как мне кажется, играет вопрос доминирования. Доминирует ли логос, подчиняет ли он себе пафос?

Под логосом, разумом я здесь не имею в виду узко рационализм или некую Истину с большой буквы. Это системное непротиворечивое видение, дающее возможность или даже прямо предназначенное для стратегического планирования и организованного действия, рассчитанного на результат: задачи ставятся и решаются. Он не обязательно ведет от победы к победе. Может вести и к провалам, к тяжелым поражениям, даже к злодеяниям мирового масштаба. Логос, который я имею в виду, сравним с неким «чертежом», по которому можно собирать работоспособные на социально-политическом поле «машины», а также с «инструкциями» по их использованию.

При доминировании в социально-политической жизни логоса – фактически, тех активных групп и сообществ, которые готовы им руководствоваться и способны его поддерживать - задача пафоса оказывается вспомогательной: через обращение к чувствам людей обслуживать организующий логос, помогать мобилизовывать и мотивировать на коллективное действие. Этос тоже играет в этой ситуации подчиненную роль, он призван упростить логос для «масс», оставив все сложности и детали за скобками, вычленить из этой сложности то, что можно свести к простым нормам и правилам должного и недолжного.

Примеров в истории достаточно. Мы видим безусловных акторов логоса, например, в Католической Церкви, Британской империи или, допустим, партии большевиков – при всем принципиальном различии форм и конкретного содержания. Однако логос не обязательно требует глобального масштаба. Подобные акторы или агенты логоса могут эффективно действовать и в малом, локальном масштабе, с гораздо более скромными амбициями.

Кризис, крах конкретного логоса рушат основания соответствующих пафоса и этоса. Есть и другой случай: длительная слабость и атрофия логоса часто ведут к непропорциональному и неуправляемому разрастанию пафоса. При дефиците организующего начала сообществу приходится встраиваться в системы, где таковое присутствует. При этом удержать его от растворения и обеспечить самовоспроизводство можно, например, за счет фетишизации идентичности. Внешне это похоже на культурный национализм, однако принципиально отличается резкой оппозицией к любой самостоятельной политической повестке. Пафос здесь направлен не на легитимацию действий актора или агента логоса, а, напротив, на легитимацию его отсутствия.

 

Самвел Меликсетян. Безусловно, пафосность присуща практически всем проявлениям человеческой деятельности и культуры, особенно имеющим публичный характер или претендующим на долговременный статус. В каком-то смысле пафос можно назвать декорациями реальности, который позволяет интерпретировать эту реальность, настоящее как нечто не обыденное, поместить это настоящее в широкий контекст высоких смыслов и ценностей. Эта интерпретативная роль пафоса во многом объясняет и то, почему он так часто обращается к прошлому, т.е. к тому, что уже присутствует в опыте и наделено определенным эмоционально-онтологическим статусом - вооруженные мужчины, отслужившие в советской армии и с 1988 года пополнявшие ряды армянских отрядов самообороны, стали называться фидаинами, подражая атрибутам фидаинского образа, тем самым объясняя свой статус, цель и роль по аналогии с деятелями национально-освободительного движения конца 19- нач. 20 века. Саму карабахскую войну, особенно в 90-ые годы, было принято называть “вторым Аварайром”. Подобная патетика, обращение к знакомому образу предполагали и соответствующее поведение от тех, кто был мобилизован на эту борьбу: “обычных советских людей”- армян, вдруг оказывающихся в одном ряду с варданианцами, гайдуками Андраника, защитниками Мусалера и т.д. Применяя этот образ, они как бы должны были осознавать серьезность исторического момента, сопоставимого с наиболее драматическими моментами истории Армении, серьезность того, что могло казаться некоторой бесконечной сменой многочисленных, непонятных и часто довольно банальных процессов. 

Когда другие институты мобилизации именно национального отсутствовали, по той причине, что практически вся институциональная структура была советской и обслуживала советскую систему, именно это эмоционально-образное восприятие мобилизовывало определенные группы приверженцев, отряды самообороны, комитеты помощи беженцам и т.д. Однако эта мобилизация имела свои естественные ограничения и недостатки, о которых речь пойдет ниже. Речь о выборе самой доступной опции из множества других, более эффективных и долгосрочных, недоступных “за неимением иных средств”.

               

Говоря о пафосе, как и любом другом обобщающем социальном феномене, приходится отметить чрезвычайную вариативность проявлений, которые не позволяют говорить о каком-то едином феномене, с едиными функциями, интенциями, признаками и прочими классификационными характеристиками.

Но можно говорить о некоторой связке пафоса с реальностью, когда он имеет определенный “базис” и когда этот “базис” отсутствует.

Когда мы говорим о научном пафосе, он основан на развивающихся по прогрессии изменениях, открытиях, инновациях и их внедрении, которые являются действительным фактом и существенно меняют окружающий социальный ландшафт- полеты в Космос, освоение Марса, разные технические гаджеты, переполняющие обыденную жизнь современного человека, лечение ранее неизлечимых заболеваний, технических и бытовых проблем и пр. - все это придает научному дискурсу и статусу науки нечто большее, нежели просто суммирование накопленных открытий, решений и патентов.

В случае с культурами или политическими сообществами, патетика избранности и представление о том, что понимание свободы доступны только эллинам, характерна для античной Греции, жители которой считали всех вокруг варварами, но при этом сама античная греческая культура оставалась действительно уникальной и качественно отличной от всех современных ей культур. Т.е. этот пафос отражал некоторую реальность, которая стояла за ней; можно сравнить пафос с тенью, которая бежит впереди повозки, но в значительной степени сохраняет узнаваемость самой повозки по контурам.  Здесь есть некоторое эмоционально окрашенное преувеличение, но это преувеличение основывается на релевантном усилении каких-то наличных черт, придании им выходящей за рамки контекста ценности и статуса и как бы тянущими за собой реальность.

Стоит сказать и о пафосе, который, используя прежнюю аналогию, насколько отдаляется от повозки, что теряет и форму, и любые узнаваемые контуры и превращается в нечто совершенно самостоятельное, “вещь в себе”. Драматизм и восторженность, торжественность, которые создается при помощи пафоса, являются привлекательными, сами патетические образы, представления о величии, силе, мощи, красоте, или наоборот - страданиях, боли, лишениях, вызывают психо-физиологические реакции в результате артикуляции этих образов- от удовольствия, радости, гордости и пр. до страдания и боли. Используя лишь наработанные формальные методики, можно придать возвышенность и привлекательность даже  самой обыденной, “серой реальности”.

В армянском случае можно говорить о пафосе с определенной механикой, некоторой над-реальности, надстройке, которая существует на основе устойчивых сюжетов многие десятилетия и которая окрашивает происходящие события и дает им интерпретацию в независимой системе оценок и ценностей. Этот параллельный мир обладает своей географией, своими героями, своими ценностями и пр., которые не просто превышают конкретный реальный контекст, придают ему возвышенный смысл, но отдают первенство именно этой, параллельной реальности с определенной логикой конструирования и устойчивыми сюжетами.

Эти сюжеты апеллируют к престижности, позитивности всего того, что связывается с армянским, причем поскольку само армянское в этом престижно-этическом контексте может быть только хорошим, все что не вписывается в эти оценки, становится не армянским.

Общая установка всеми возможными методами повысить престижность сообщества во многом отражает тот окружающий дискриминационный фон, который сложился исторически и в котором статус, положение, добродетели, достижения и пр. армян не просто ставились под сомнение, но и сами армяне оказывались в актуальном подчиненном положении, а те или иные элементы армянской культуры и идентичности (религия, быт, род занятий, статус), их внешность, получали широко-распространенные пейоративные интерпретации в доминирующем инорелигиозном и инокультурном окружении (еретики-монофизиты, гявуры-райя-зимми, “торгаши”, фылла, горожане, хачи/чурки/черные и т.д.).

Апологетика дискриминируемого сообщества, именно сообщества, для членов которого первостепенное значение получают престижные и статусные атрибуты создала долгосрочную ловушку. Несмотря на изменение институциональной среды, обретение государственности и пр. она сохраняла старые формы формирования и укрепления групповой солидарности, поскольку престижная идентичность всегда предпочтительнее проблемной, особенно если другие факторы не могут создать и укреплять социальную солидарность (как то политические институты, экономика, социальные коммуникации, профессиональные сети и т.д.) в режиме “реального времени”.

Разумеется, этот же феномен можно встретить у большого количества других периферийных групп, в самоидентификации которых патетическое получает важное значение по причине столкновения с миром современности и осознавания собственной неполноценности по отношению к ней. Именно пафос, обращение к некоторой самости с собственной символикой, атрибутикой и ценностями позволяют избежать этого проблемного столкновения с более развитым миром и придать своему сообществу ценность и престижность на основе самостоятельных критериев, вроде традиции, культуры, каких-то особых моделей поведения, “менталитета” и т.д., даже если за ними не стоит чего-то реального. (“Они” считают, что законность, демократия и пр. хорошо, а у нас важна “духовность”).

В качестве примера подобного патетического конструирования и восприятия идентичности, именно идентичности культурного сообщества, а не нации и политического сообщества, можно привести намечающуюся смену армянских денежных купюр. На новых банкнотах, которые будут выпущены в 2018 году, будут изображены Паруйр Севак, Уильям Сароян, Иван Айвазовский, Тигран Петросян, Комитас и Григорий Просветитель. Можно назвать этот комплект  “сборной звезд армянской культуры и истории”, которые обладают всеобщим авторитетом, вне зависимости от того, имеют ли они связь с армянской государственностью или нет и вообще насколько допустимо изображать на денежных купюрах святого-основателя церкви, русского мариниста с армянским происхождением, советского армянского писателя и т.д. - здесь важно исключительное армянское происхождение и “великий статус”, желательно установленный также вне “армянского мира”- тогда это признак их действительно высокого статуса в культурах более статусных и автоматически эта статусность распространяется на престижную самоидентификацию всех армян. 

 

Эта высокая картина является своеобразной декорацией реальной жизни, когда попытки нарисовать все более красивый и привлекательный фон, нагромоздить в одном ряду все возможные сочетания символов и атрибутов воспринимаются как средство изменения самой реальности, на деле- закрывают нечто фундаментально важное и пытаются компенсировать  довольно серую реальность армянской действительности, очевидное состояние кризиса- причем кризиса довольно многопланового, которой можно охарактеризовать ситуацию как в Армении, так и в  диаспорах.

 

 

К.А. Вообще, пафосу по определению свойственен элемент театрализации. На мой взгляд, по структуре и тематике самого пафоса армянский случай не так уж сильно выбивается из общего ряда других этнонациональных пафосов. При этом есть несколько важных особенностей, которые я хотел бы отметить.

Есть пафосы в разной степени подчиненные логосу. Армянский относится к числу тех, которые непропорционально разрослись именно в силу крайнего дефицита разумного, организующего, ориентированного на результат начала. Легитимацию такого статус-кво, культивирование и консервацию идентичности на протяжении веков обеспечивала ААЦ (единственная наличная тогда армянская институция), адаптируя армян к реальности, заданной сильными, под пятой сильных, когда в лучшем случае речь шла о ходатайствах к тому, кто мог оказаться милостивее других. Пафос приспособления и выживания прошел через века и остается с нами до сих пор.

Другие две особенности связаны со сторонами того театрального представления, которое можно считать метафорой пафоса. Кто дает это театральное представление и кому?

Есть пафос индивидуальный, когда тон задают признанные обществом моральные авторитеты – герои войны, праведники, деятели науки и искусства, яркие публичные интеллектуалы. Есть пафос партийной и/или государственной пропаганды. На «сцене» могут возникать споры, конфликты, но «сюжет» четко обозначен, «исполнители», как правило, появляются там неслучайно и число их ограничено.

В армянском случае на сцене находятся сотни тысяч. Конечно, люди живут своей жизнью, но периодически по зову сердца выходят на большие и малые сцены, которые по сути можно объединить в одну. Каждый берется производить пафос по своему разумению. Если раньше прорваться к трибуне технически было сложно, то теперь, благодаря интернету и соцсетям, публичное слово общедоступно. Люди берут на себя вполне комфортное «бремя», пытаясь перекричать других – такой виртуальный «армянский аджабсандал» из мешанины голосов, если перефразировать название романа Агаси Айвазяна. Никаких затрат, никакого риска, и в то же время занимаешься «национальным делом», почти что «национальный деятель». И - что очень важно – ты в этом деле самостоятелен, ты никому не подчиняешься, не должен выполнять ничьих указаний. Отсутствие навыков организованности ведет к тому, что люди готовы подчиняться только из соображений материальной выгоды. А если я хочу участвовать в «идейном деле» – тогда никто мне не указ, я сам лучше знаю, как надо.   

Диспропорция выступающих и зрителей очевидна: последних на порядок меньше. Кто же тогда зрители? Отчасти, конечно, сами участники представления пытаются разобраться в шуме и гаме голосов, чтобы найти себе новые темы и освежить старые. Но вообще-то публикой в зале должен быть остальной мир. Наш пафос не помогает самоорганизации, мобилизации, государственному строительству - разве только каким-то краткосрочным выбросам слабо организованного героизма. Это пока еще не пафос нации в собственном государстве, а диаспорный по характеру пафос, пафос меньшинства, живущего среди инородного большинства и не видящего другого способа заявить о себе. Он обращен к этому большинству, и в целом к миру, который должен оценить в одной корзине наши заслуги перед цивилизацией и наши абрикосы, наши страдания и Арарат - пристанище ковчега, наши хачкары и нашего Азнавура, наш туф, наши героические качества «клина» и «форпоста», нашего Генриха Мхитаряна и двух советских маршалов из одного села. Оценить по достоинству и воздать нам по справедливости. Так сказать конвертировать выдающиеся особенности армянского гена и природы Армении в справедливые и гарантированные бонусы для армянского народа. Такая непрекращающаяся самопрезентация, звучащая из ямы. Потому что роль сцены на самом деле выполняет яма, в которую мы все вместе погружаемся, как общность, независимо от личного благосостояния или бедности. Заполненного представителями человечества зрительного зала с ложами, амфитеатром, бархатным занавесом и хрустальной люстрой просто нет, он существует только в нашем коллективных фантазиях. И даже когда эта реальность временами слишком очевидно проступает, разум не включается, начинается морализаторство, обвинения всех и вся в цинизме и равнодушии. 

А тем временем страна живет фактически в состоянии войны.

 

 

С.М. Военное положение, безусловно, является одной из важных причин закрепления и популярности пафосных интерпретаций. Само противостояние, наличие образа врага, причем врага реального (в армянском случае не идет речи о каких-то политических манипуляциях и построении идеологемы “осажденной крепости”: “враг”, который недвусмысленно выражает свои намерения - это один из самых реальных факторов армянской реальности на протяжении многих поколений,), приводит к конструированию манихейских антиномий, морализаторству, этическому упрощению сложных вопросов, что создает богатую почву для патетических интерпретаций и восприятия этих интерпретация аудиторией. Это же положение позволяет эксплуатировать самую примитивную патетику, которая находит широкий рынок, вроде того же мультика “Килдим”, постоянного высмеивания азербайджанцев как примитивных “торгашей” и овцепасов, кочевников и т.д. Представление о каком-то якобы имманентном и предопределенном  превосходстве, “цивилизованности” армян по сравнению азербайджанцами настолько укоренено, что его можно встретить даже среди людей вполне разумных и адекватных и это очень часто мешает адекватному анализу и оценке происходящих в Азербайджане процессов. 

В целом, когда мы говорим о сюжете карабахской войны, патетическая интерпретация превалирует как в массовом восприятии, так и медийном и даже профессиональном. Среди огромного количества документальных фильмов, медийных репортажей и т.д., посвященных войне, практически невозможно найти такие, которые имели бы рационально-фактическое содержание. Взамен мы имеем некий патетический шаблон, который во многом заимствует советские элементы и фольклорные образы, где замена действующих лиц и событий мало влияют на содержание.  Такое преподнесение материала напрочь лишает возможности понимания того, как происходили конкретные события, в чем причины успеха или же неудачи на той или иной стадии войны, что такое война в разных измерениях- личном, профессиональном, человеческом и т.д.

Какие-то детали, детали важные для понимания процесса выходят на свет только тогда, когда возникают конфликты внутри элит или же сама тема получает определенную значимость в актуальной политической борьбе. Например, после ареста Ж. Сефиляна в передаче по одному из центральных армянских каналов утверждали, что он малодушно покинул поле боя, оставив на нем своего товарища («забыв» при этом отметить, что Сефилян сам был ранен и вывезен с поля боя товарищами), одного из признанных героев войны. Обвинили его и в том, что из-за его ошибок в 1992 году не было освобождено село Талиш (название которого приобрело дополнительное символическое значение и патетический статус после событий апреля 2016 г.). Опровержения, последовавшие со стороны ветеранов, воевавших в его отряде и самих талишцев, высветили довольно важные детали того, насколько неорганизованной была оборона северных районов Карабаха в начальный период войны (июнь-июль 1992 г.) и какую ответственность за это несло в том числе и высшее командование.

 

Такая детализированная интерпретация событий, не основанная исключительно на патетической эксплуатации героического сюжета, раскрывает гораздо более важные стороны военных действий и событий прошлого, нежели простая эксплуатация героического сюжета, естественным результатом которого в объяснении неудач становится поиск предателей и конспирология (поскольку иначе невозможно объяснить поражения), что вдобавок еще и оказываются чрезвычайно деморализующими.

 

Между тем, мы видим, что и применительно к апрельским событиям 2016 года была выбрана та же стратегия, которая абсолютно снимает вопрос о конкретной ответственности конкретных лиц, когда не только высшие политические, но и военные чины вовлекаются в примитивную пропаганду с эксплуатацией пафоса, утверждениями о тысячах жертв у противника и т.д., тем самым опять снимая с себя ответственность за вполне конкретные и вполне очевидные просчеты, а среди простых солдат и населения распространились конспирологические интерпретации произошедшего.

 

Можно искать разные причины подобной укорененности патетической интерпретации. Безусловно, пафос политически выгоден, именно при политическом режиме, подобном армянскому. С одной стороны есть сообщество, которое из-за долгой и действительной дискриминации, потерь, поражений выработало нарративизированные сюжеты, с заменой реальной статусности и престижности нарративной. Эксплуатация этих сюжетов, как того же геноцида, или карабахской проблемы, которые так или иначе затрагивают практически каждого жителя Армении с действительным пережитым в прошлом опытом или осознанием действительной важности проблемы, потраченных колоссальных усилий, жертв, оказываются эффективными и практически не требуют дополнительных силовых репрессий, как скажем в том же соседнем Азербайджане, где одних нарративных сюжетов и образа врага оказывается недостаточно для поддержания устойчивости политического режима и он основывается, прежде всего, на репрессиях.

 

В свою очередь, пафосом насыщена массовая армянская культура, которая во многом остается культурой традиционной, как и в целом культуры азиатские или восточные (при всей условности термина). Обращение друг к другу с высокими эпитетами, обожествляющими собеседника, многочисленные клятвы, заверения в готовности принести себя в жертву и т.д. составляют неотъемлемый элемент армянской бытовой коммуникации и знакомы всем. Другая традиционная особенность армянской бытовой культуры - это важное значение, придаваемое престижным атрибутам, также характерная особенность не-западных культур. Такая демонстративная престижность создает своеобразную ловушку, когда в публичной коммуникации, ”на всеобщее обозрение” не принято выставлять свои недостатки, признавать ошибки, что может быть воспринято как признак слабости, некомпетентности, несоответствия образу “настоящего мужчины” и т.д. Патетика в публичной коммуникации призвана компенсировать и разглаживать эти многочисленные ошибки и недочеты и заменять предметный дискурс дискурсом личным, когда важно не то, что говорится, а то, кем и как говорится. Это традиционная патетика, однако, встроена в систему социальных отношений, которые, если они ограничиваются только своим первоначальным кругом, устанавливают соответствие между пафосом и реальностью. Традиционная регламентация поведения на микроуровне  все еще оказывается эффективной, и декларативные формы поведения имеют некую реальную социальную основу и соответствие с патетическими моделями.

 

Такая патетичность также не влияет на то, что в рамках привычного социального ландшафта, который может быть только довольно локальным, представители “простого народа” демонстрируют гораздо больше, обобщенно говоря, здравого смысла, способности адекватно оценивать, представлять разнообразие факторов, угроз, выбирать тактики поведения в этом знакомом окружении и т.д. Более того, противопоставление такой локально-практической рациональности пафосу на макроуровне, несоответствие высоких лозунгов реалиям жизни рождает глубокую апатию, аполитичность и разочарование во всем, что связано с национальным, армянской государственностью и т.д., и приводят к абсентеистскому или комформистскому политическому поведению. В диаспоре это рождает и своеобразное “армяноборчество”, недоверие и пренебрежение ко всему, что связано с армянским,- феномен, который приходилось часто наблюдать и который можно оформить фразой - “էս չե՞ն ձեր հայերը ու Հայաստանը”. 

                                                                              

Таким образом, основная проблема заключается в патетике, которая формируется и транслируется условными интеллектуалами и высокими институциями, т.е. на макроуровне, как в Армении, так и в диаспоре и их аудиторией, далее распространяющей эти сюжеты, является аудитория с довольно высоким образовательным и культурным цензом.             

 

С самого начала возникновения “класса” армянских интеллектуалов (не подразумевая под этим какой-то особый класс со своей миссией и т.д., просто образованные активисты разного рода- писатели, публицисты, поэты, издатели, партийные идеологи и деятели и т.д.) в 50-90-ые гг. 19 века (хотя отдельными изолированные очаги были и с 70-ых гг. 18 в.) можно говорить об общей проблеме “впечатлительности” и “слабости ума”, которая не принимала критики в адрес “нас” и оказывалась падкой на разные привлекательные интерпретации армянской идентичности. И несмотря на то, что выдающиеся представители армянской культуры относились именно к “критической школе”, как то М. Налбандян, С. Воскан, М. Мамурян, Г. Арцруни, Раффи и т.д., в целом массовая, и затем культура деятелей национальной волны (80-ые гг. 19 в. и далее) оказалась падкой на восприятие престижно-лозунговых атрибутов армянской идентичности и репрезентации национального. Развившееся впоследствии противостояние с османскими властями усилило эту тенденцию, как и сильнейшие травматические эффекты от массовой резни и геноцида армянского населения Османской империи. В советский период эта традиция была дополнена новым, советским пафосом, пафосом, который был разбавлен национальными сюжетами и был встроен в советский контекст со специфической престижностью национального. Критическая по отношению к восприятию национальных проблем интеллигенция, характерная для раннесоветского периода (Чаренц, Авдалбекян, Иоаннисян, отчасти Каринян), была заменена на интеллигенцию- защитницу народа с возобновлением поисков престижных атрибутов. (Можно вспомнить “Страну Наири” Чаренца, полностью посвященней критике этого патетизированного восприятия Армении, которое настолько искажает реальность, что это неизбежно приводит к неадекватным реакциям, поведению и тяжелым последствиям).

 

Выработанные модели репрезентации Второй Мировой войны переносились на интерпретацию Карабахской войны, Ереван, Арарат, Сарьян, Туманян, Азнавур и др. символы и культурные деятели становились главными атрибутами престижности нации, в то время как деятели политические и национальные, вроде лидеров той же республики Армении (1918-1920), Нжде и т.д. были под запретом.

 

Часть вторая см. здесь

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.