dISCUSSIONS

ПАФОС -2

 

Начало см. здесь 

 

 

Самвел Меликсетян. Можно говорить и об другой причине популярности патетических интерпретаций, которые порождаются интеллектуалами и потребляются аудиторией с относительно высоким образовательным цензом и широким мировоззрением. Это специфическое положение, в котором существуют все периферийные общества- положение наблюдателя за “большим миром”. Большой мир, где происходят главные политические события, где создаются наиболее известные и распространенные фильмы, книги, научные открытия и т.д., - это прежде всего мир западный и, в случае постсоветских стран, также Россия (которая сама активно борется за монополию в таком качестве). В одних случаях из-за диаспорального положения, в других, из-за широкого доступа к мировым СМИ, фильмам и т.д., армянские сообщества оказываются зрителями этого большого и реального мира, в котором происходят основные события, где Путин, Буш, Обама, Ширак, Саркози, Трамп и др. решают судьбы мира. Местная политика, культура, наука и т.д. по объективным или же субъективным обстоятельствам оказываются всего лишь плохими подражаниями аналогичных феноменов “большого мира”. С другой стороны, для быстро развивающихся сообществ периферийные сообщества являются своего рода “оригинальными другими”, аутентичными культурами, сохранившими близость к “истокам” и постоянно присутствует интерес к традиции и прошлому, что выражается в массовом интересе к экзотическим культурам, Древнему Египту, кельтам, Средневековью, этно-музыке и инструментам, в том числе, например, армянскому дудуку и т.д.  В этом контексте, традиционная армянская культура и история обладают очевидной оригинальностью и уникальными чертами, статус которых в “большом мире” создают очевидную привлекательность в самоидентификации в категориях подобного туристического самовосприятия себя через оценку “другого”. Она повышает престижность и статусность национальной идентичности, что увеличивает количество ее приверженцев и позволяет решить задачу символической лояльности армянской идентичности в диаспорах. С другой стороны, издержки по поддержанию этого символического порядка незначительны. Вот две основные предпосылки популярности и распространенности подобного самоотождествления для людей с высоким образовательным цензом, интеллектуалов и т.д. Здесь, есть, безусловно, разные уровни, но если говорить о популярной волне, то она оказывается важной даже для высокого дискурса.

 

В этом контексте происходят всего лишь незначительные реверсии- дудук, который не был самым популярным из армянских музыкальных инструментов еще несколько десятков лет назад, вдруг становится символом Армении, “армянской души” и т.д. после саундтрека к фильму “Гладиатор”, точно так же как абрикос, гранаты и т.д., которые на большей части Армянского нагорья и нынешней Армении так вовсе не растут, после фильма Параджанова, популярности дудука-“циранапоха” и т.д. Разумеется, есть и более высокие сюжеты, основанные на этой логике с более утонченными и интеллектуализированными концепциями, основной смысл которых в основе носит, такой же демонстративный, по отношению к “большому миру”, характер. Попытки решения актуальных армянских проблем в этом контексте часто превращаются в выработку маркетинговых стратегий по повышению привлекательности армянской идентичности, каких-то ее атрибутов и пристройке к глобальным культурно-символическим рынкам. Нарисовать “привлекательный образ армянина”, Армении, армянского воина, армянской армии, армянской культуры и т.д. и поддерживать именно образ, а не акцентироваться на институциональных предпосылках, которые обеспечивают эффективное функционирование этих институтов. Т.е., по классическому марксистскому определению идеологии, происходит инверсия причинно-следственных связей. Подобная демонстративность, в свою очередь, вновь создает ловушку, когда любые негативные оценки, или же попытки более реалистического самоанализа оказываются невозможными или же опять-таки оформляются в патетическом или маркетинговом духе. Признание разного рода ошибок, недостатков, проблем, причем проблем фундаментальных, признание того, что некоторые из этих проблем могут не иметь решения или же их решение- вопрос крайне сложный и никак не сводимый к каким-то имманентным чертам, свойствам, историческому опыту, символическим атрибутам и т.д. армян, армянской культуры и т.д., все это остается в силе даже на этом уровне.

 

Дело даже не в том, что Азнавуром нельзя или не стоит годиться- Азнавур действительно один из величайших исполнителей 20 века, однако здесь гораздо важнее понимание творчества Азнавура. Те, кто почитают Азнавура, не понимая его творчества, просто потому что он армянин, тем самым воспринимают его  как своеобразный товар. Азнавур стал известен среди других, другие его почитают, поэтому надо всячески подчеркивать его армянское происхождение, требуя, тем самым, и определенного уважения к себе как армянину. Очевидно, что эта логика обращена на внешнего наблюдателя, отара (օտար), который оценит весь талант армян и “погладит по головке”.

 

Можно точно так же гордиться маршалом Баграмяном, даже если гордость обычно сопровождается лояльностью к советскому прошлому, но в этой системе никогда не будут обсуждаться такие вопросы, как провалы Баграмяна на Киевском и Ростовском фронтах, в результате чего сотни тысяч тех же советских солдат попали в окружение и погибли. Т.е. в этой системе важен именно образ, а не содержание, и этот образ может быть только односторонним- положительным и престижным.

 

В целом можно провести параллели между пафосом и инфантилизмом, как неспособности принять два разных мнения об одном и том же объекте, который может проявляться и в научной области и вообще чрезвычайно характерна для всех региональных школ. Скажем, в армянских исторических работах о Нахичевани практически невозможно найти что-либо об истории и быте мусульманского населения этой области, которое присутствовало со средневековья. Представляя его как чужаков, непрошенных гостей, исключительно подавляющих и изгоняющих армян, авторы акцентируются на армянских памятниках, поселениях, истории, в итоге любое сравнение армянской работы с западными или российскими показывает всю ее односторонность, даже если по армянской части все задокументировано гораздо более подробно. Неспособность признать сложность истории, в целом отказ от исторических оценок в пользу “нравящихся” - одна из характерных особенностей этого же мировоззрения, и хотя можно отметить, что в случае той же азербайджанской исторической школы все обстоит еще более примитивно и ангажировано, однако постоянное сравнение и отталкивание от логики “у них еще хуже” еще больше усугубляют эту традицию и даже служит подпиткой отмеченного комплекса превосходства, дескать у них и в этой области все примитивно, что еще можно ожидать от “кочевников”.  

 

 

Карен Агекян. Литературу и публицистику очень интересно перечитывать с точки зрения соотношения логоса, пафоса и этоса в контексте событий того времени и будущего. В упомянутом романе «Страна Наири» в этом отношении особенно важны программные предисловие и послесловие. Роман задумывался, как полемичный, прозаический, «разумно-реалистический» ответ на одноименный «романтическо-пафосный» стихотворный цикл Терьяна. Причем романтические мифы представлялись сердцевиной идеологии национально-освободительного движения, обусловившей его катастрофическое поражение.

В начале программного предисловия Чаренц пишет о некоем «оно», чей зов он слышал с детских лет:

 

«(...) Оно существует – это я осознаю своим сердцем, вижу, но как только хочу его поймать, телесно узреть, прочно схватить – оно исчезает, делается неуловимым, рассеивается, точно дым или мираж»

 

И продолжает, называя это «оно» по имени:

 

« (…) Сколько, сколько раз я спрашивал себя – что же такое, наконец, Наири? Может тебе странным покажется этот вопрос, дорогой читатель. Но он так же естественен, как и вопрос – кто такие, наконец, мы, наиряне? Кто мы такие и куда мы идем? Кем мы были вчера и кем должны стать завтра?

Всякий раз, когда подобные вопросы грызли мое сердце, кто-то другой, выступая из дней, точно призрак, задавал мозгу моему коварный вопрос: «А нельзя ли видеть телесно, представить отчетливо страну Наири? Видеть хотя бы в жизни, в быту самих наирян. Прощупать это незримое – наирское – сердцем, прощупать телесно… Быть может, Наири – ложь, Наири – нет… Может быть, она фикция, миф, больное усилие мозга, сумасшествие?»

Дорогой читатель, хочу я, чтобы именно ты – нашел Наири. В этом моем романе, подобном поэме, пройдет перед тобой множество наирян, люби кого хочешь. Найди в сердце или душе кого хочешь страну Наири.

Но буде не найдешь – прости, дорогой, виноват не я… Может, и правда, что Наири – мираж, фикция, миф, сердечная болезнь… Но зато на месте Наири сегодня мы имеем страну, которая называется Арменией; и в этой древней стране жили вчера и живут сегодня ординарнейшие люди – люди с обыкновенными особенностями обыкновенного человека. И больше – ничего. Не «Страна Наири», а лишь люди, которые живут сегодня в той части света, которая называется Арменией и ныне стала Социалистической Советской Республикой, но до 1917 года была не чем иным как отсталой окраиной русской империи. И ничего больше. Больше ничего.

Остальное в романе» (Москва 1921, октябрь)

 

Здесь все-таки вопрос оставляется открытым, но в послесловии, Чаренц такой возможности не оставляет, он высказывается жестче и определеннее. Для того, чтобы по достоинству оценить резюме писателя надо напомнить, что из себя представляет Мазути Амо из романа «Страна Наири» - одновременно и национальный партийный деятель, и коммерсант, проворачивающий свои махинации, и человек, связанный с царской охранкой, и проч.

 

«В нашей литературе, в особенности в поэзии, нет другого, которое бы склонялось так часто, как с давних пор склоняется существительное «Наири».

 

Дальше Чаренц пишет, что сам впервые занялся этим грамматическим вопросом, которым не занялись языковеды и выяснил, что 

 

«…слово «Наири» не существительное, а, если можно так выразиться, «мазутамовское» (…) «Наири», как объект, подлежащий грамматике, прежде, чем быть словом, давно уже существовала в головах более чем почтенных людей (читай этот роман!) как мозговой бред, болезнь сердца… А в подобных случаях, как известно, не особенно компетентно языковедение. Тут уж нужен врач, хирургические клещи или ланцет, а не грамматика… Пусть мне простят врачи, если они найдут, что нельзя удалить из людских голов мозговой бред и болезнь сердца при помощи клещей и ланцета. Мы не врачи, читатель, нет в живых не раз упоминавшегося в этом нашем романе дохтура Аршака – одно для нас ясно: с давних пор история – этот более гениальный врач, чем дохтур Аршак – в практике применяет указанное выше средство, и, как нам кажется, эти опыты истории прошли недаром. Правда, крови потекло много, однако, оставшиеся в живых, свободные от мозгового бреда и сердечной болезни, сегодня приступили к строительству своей страны, - страны, для выяснения «существительности» которой не приходится обращаться ни к одному Мануку Абегяну, ибо ее отчетливо видят все те, кто имеет дело с землей и трудом, а не с тем знаменитым, мы бы сказали «мазутамовским» ячменем, что, согласно наирскому анекдоту, видел однажды длинноухий дядя в своем известном сне.

Вот и все…»

 

Конечно, роман, представляет собой художественную заявку на разумное видение, каким оно представлялось на тот момент Чаренцу, на армянский вариант критического реализма. Но атакует ли Чаренц пафос как таковой? Нет, он нападает на конкретный пафос. Он атакует идеологию армянского освободительного движения, потерпевшую страшное поражение, нанося удар по самому уязвимому месту любой идеологии, по связанному с ней пафосу. Однако мы прекрасно знаем, насколько Чаренц в 20-е годы был увлечен другой идеологией и сопутствующим ей пафосом – идеями большевизма, только что одержавшего победу мировой значимости, В продвижение этого пафоса а армянской культуре он и сам внес свой яркий вклад. Другое дело, что в самом романе пафос победителей не развернут, оставлен за скобками, что, безусловно, умножает силу удара, наносимого, как бы с позиции реальности против «ложного» пафоса.

 

Интересно вспомнить в этой связи предшествующую «Стране Наири» статью Терьяна «Духовная Армения», где он тоже критикует идеологию национально-освободительного движения, но с другого конца. Он критикует материальные фетиши внешних границ, зданий, «армянского полицейского», призывая к строительству прежде Духовной Армении.

 

«Как мне поверить этому вашему неожиданно, будто по мановению волшебной палочки рожденному патриотизму? (…) Вы считаете себя наследниками нашей родины, но никогда не ценили ее духовное наследство». «Мы не должны на основе идеи «материальной Армении», возлагать надежду на будущее, а должны вожделеть «духовную Армению» и трудиться для этого».

 

При этом и Терьян критикует враждебный пафос от лица разума и объективности, только, в противоположность Чаренцу не «существительность» противопоставляет «мозговому бреду», «мифу», «фикции», а духовность - материальному:

 

«Но закончится это кровавое зрелище, в котором вы самовольно и самозванно стали тамадой…».

«Где было их ораторское искусство, их пламенный энтузиазм, их дальновидная и глубоко проницательная мысль, их пылкая любовь, когда умирало и теперь на наших глазах умирает то, что является душой и сердцем Армении, ее самое дорогое и возвышенное сокровище, наилучший залог ее жизни и будущего? Где же были они и где они сейчас, когда умирает презираемая и павшая, но честная и светлая душа Армении, когда умирает духовная Армения?»

 

Одно из главных правил полемики состоит в том, чтобы чужую позицию отождествить с «фальшивым пафосом», а свою – с объективным подходом. При этом самая жесткая ирония, бескомпромиссное разоблачение чужого пафоса не означают отсутствия собственного. Точно так же у М.Налбандяна, резко критиковавшего в середине 19-го века консервативный, фетишизирующий армянскую идентичность пафос своих противников, очевиден пафос просветительства и прогресса, борьбы за социальное, национальное, личностное освобождение. Вспомним известные налбандяновские строки:

 

“Мир стоял на пороге новых событий, человеческое познание, находившееся с конца средневековья в состоянии брожения, упорно и настойчиво искало способов улучшить положение вещей, рассеять мрак невежества и открыть новые поприща для созидательной деятельности. Тут Колумб стучался в двери королей со своими заманчивыми предложениями и, получив материальную поддержку, пустился в таинственные просторы моря, чтобы открыть для человечества новый мир. Там Гутенберг, подчинив своему остроконечному инструменту обозначения звуков – буквы, приходит к открытию книгопечатания; человеческая мысль, разум, освобождались от плена, в котором их держал пергамент, они обретали крылья, они получили возможность распространяться по всему миру, превращая собственность одного человека в достояние человечества. А в других местах человечество, прозябая в унизительном духовном рабстве под тяжелым гнетом Церкви, вынашивало истину Евангелия, противопоставляя ее слепой вере и бесплодной обрядности. В смелой борьбе против невежества и мракобесия человечество строило жизнь в государстве на основах истины.

Вот этим и было занято человечество в Европе, когда армянская нация, ставшая рабом и прислужником других наций, подставляла шею под любое ярмо ради куска хлеба. А в это время монахи-армяне, запершись в своих монастырских кельях, зубрили Аристотеля, Порфирия и «Определения философии» Давида Анахта. Печальная картина! Плачевное состояние! Любимая наша армянская нация постепенно одичала, испортилась чистая армянская речь, и безотрадная темная ночь простерла над армянской землей свое черное покрывало».

 

Мы видим, что Налбандян занимает по сути ту же позицию что Чаренц, критикует наличный армянский пафос, оказавшийся в противоречии с духом времени, с самым динамичным и успешным вектором перемен. 

 

Без пафоса трудно привлечь внимание аудитории, убедить ее, перетянуть на свою сторону. В полемике с противником он одновременно и оружие нападения, и свое уязвимое место. Сравнивать эстетические качества того или иного пафоса для нашего разговора не так важно. Важно другое: чему служит пафос, служит ли он чему-то вообще или только надувает сам себя.

 

 

С.М. Мне кажется, в оценке работы Чаренца важно также принимать во внимание, что эта работа, несмотря на саму ангажированность автора другим, коммунистическим пафосом, все-таки выделяется из общего ряда конъюнктурных коммунистических критик армянской национальной или националистической идеологии, по которой у армянских большевиков существует довольно богатая и во многом вульгарная литература (можно вспомнить отчасти того же Шаумяна, Спандаряна или Микояна). В отличие от этих крайне упрощенно-идеологизированных версий, в работе Чаренца очень много локального контекста и образов, которые тонко передают определенного типа знакомые и поныне устойчивые настроения, образы, мироощущение. Здесь гораздо больше личного и пережитого опыта самого автора, который переживал трагедию родного города и народа, воодушевленный, вначале, идеей освобождения Армении и записавшись в добровольческие дружины в возрасте 17 лет и затем, столкнувшись с вырезанной и уничтоженной зап. Арменией и далее- с двумя оккупациями и резней населения родного Карса в 1918 и 1920 гг. Это воодушевление и последующий контраст, подействовали как своеобразный “холодный душ”,  который не мог не повлиять на человека творческого, они неизбежно предполагали интерпретацию в категориях разоблачения ложных надежд и ожиданий, некоторого “помутнения рассудка”,  который привел к таким трагическим последствиям. Разумеется, такая гиперкритическая и односторонняя характеристика необъективна, но она и не должна быть объективной с учетом характера самого произведения- это прежде всего повествование “о себе”,  много личного для самого Чаренца, т.е. он описывает свою интеллектуальную трансформацию в том числе, трансформацию, которая затронула практически всю образованную армянскую молодежь этого периода. И причины такого крайне массового “разочарования”, которая в некоторых случаях предполагала также радикальный разрыв со всем национальным очень важно понимать, однако до сих пор этот феномен не получил соответствующей оценки и исследования. 

 В свою очередь, редактирование отношения к тем или иным событиям и идеологиям вследствие поражения, мне кажется, вполне естественно, “трезвость ума” во многих обществах наступала именно после таких глобальных поражений, вроде той же Германии или Японии и это в значительной степени способствовало их стремительному росту в послевоенный период, этот пересмотр произошел, по сути, во всех лагерях, в том числе и в лагере проигравших или же относительно нейтральных (можно вспомнить Каджазнуни и Лео, как два наиболее ярких примера). При этом, в чаренцовском произведении нет того характерного для коммунистического нарратива злорадства, а некоторая банальность  и рутинность повествования, отсутствие, как таковых, героев, то, что даже к Мазути Амо, человеку, который олицетворяет “дашнакского деятеля”, соответственно- объекта беспощадной критики коммунистов, из контекста повествования, скорее возникает жалость (этот персонаж более трагический, возможно трагикомический, учитывая жанр произведения) создают совершенно странное впечатление от прочтения, это нечто банальное, будто бы наблюдаемое в реальной жизни в каком-то захолустном городе из окна дома. В этом и заключается смысл произведения, как мне кажется, что вполне серая, провинциальная реальность, с намеренно исковерканными Чаренцем прозвищами, вроде дохтур вместо доктор и насмешливое обращение к “вроде бы учившемуся в Германии ” Марукэ как парону, многочисленные употребления русских слов в исковерканном диалектном произношении- все это выдает провинциальную реальность, которая в “головах наирян” переворачивается, превращается в центр мира, средоточие национальной миссии с далеко идущими намерениями и планами.

Именно в данном смысле, как мне кажется, актуально обращение к произведению в контексте обсуждения.

С другой стороны, важно и то, что эксплуатация пафоса со временем приводит к тому, что любые, даже самые важные, действительно важные темы интерпретируются исключительно в этом духе, что девальвирует их действительную ценность. Например тема о судьбе армян Османской империи в конце 19 -нач. 20 в. Недавно читал книгу Забел Есаян “Среди развалин”, которая описывает положение в Киликии после Аданской резни 1909 года. Безусловно в этом описании есть пафос, но это пафос непосредственного переживания человека, самой трагедии, ты словно сам оказываешься на месте событий и ты не можешь не испытывать определенных чувств, автор как бы служит твоими глазами и это не может не вызывать эмоциональной реакции. Именно на этих базовых реакциях, основывающихся на реальном опыте, работает и пафос второго типа, именно этот реальный и неотъемлемый опыт создает возможности для риторических аналогий, как бы возвращения в такие состояния, когда человек действительно сталкивается с чем-то реальным - трагическим либо же торжественным, радостным в зависимости от контекста. И патетическая риторика в последующем стремится как бы вернуть человека в такие состояния- состояние трагедии, состояние радости, торжества, от победы в футбольном матче “Арарата”, скажем, или в Сардарапате, или войск того же Тиграна Великого над парфянами. Здесь можно говорить о “подражании подражанию”, которое наслаивается со временем и создает множество культурных контекстов.

 

При этом речь идет не только о манипуляции, потому что те кто манипулируют, сами оказываются более активными потребителями этой патетики. И даже такая манипуляция, мне кажется, не ограничивается исключительным поддержанием тонуса. Т.е. она обладает реальным мобилизующим эффектом как минимум на уровне риторики. Скажем, несмотря на многолетние, почти не прекращающиеся статьи, материалы оппозиционных армянских СМИ и разных активистов о том, что фальсификации выборов, произвол чиновников и срастание власти и бизнеса, хищения в армии и т.д.- это преступление против “государственности”, “армянской нации” и т.д.- мобилизуются люди довольно ограниченного круга с определенным социальным бэкграундом и только тогда, когда есть сопровождающие факторы, вроде подорожания цен на электроэнергию, какие-то эксцессы, вроде апреля 2016 г.- т.е. они носят характер реакции, ответа на что-то, что является “вызовом” сверху. Нужны периодические эксцессы, приводящие к каким-то издержкам, гибели людей и т.д., чтобы известные довольно долгий период факты служили основанием для мобилизации и выражения протеста. Но стоит появиться какой-то теме, о браке армянки с выходцем из одной из африканских стран, мусульманине, или о каком-то плакате с гомосексуалистами и сразу же появляется всплеск обсуждений, мобилизация громадного количества людей. Если артикулировать этот потенциал политически, уверен, что можно мобилизовать довольно значительное количество людей.

 

Можно вспомнить также периодические эксцессы, которые происходят в новейшей истории армянской государственности: массовые митинги, разного рода вооруженные акции и т.д., среди которых тот же пример “Сасна црер”- наиболее свежий. Здесь мы видим классический пример эпического восприятия, когда известные эпические сюжеты и культурные нарративы, укорененные в общественном дискурсе, становятся основанием для интерпретации политики и интерпретации своего собственного участия в ней, при этом эта патетика сочетается с реальной готовностью бороться за свои идеалы. И в это же время все это сочетается с крайней иррациональностью действий и ожиданий, которая приводит к полному провалу в достижении целей в рамках этого эпического целеполагания. Т.е. борьба, в общем-то, за правильные вещи принимает форму, через которую априори невозможно решить эти проблемы и создает ловушки политического участия, от апатии и открытия ниш под имитации определенного типа “оппозиционности” (потому что быть оппозицией- в этом тоже есть своеобразная “возвышенная миссия”), до тупиковых попыток прямой имитации и продолжения этого же “дела” далее. В свою очередь, реакция, которая возникает в ответ на эти эксцессы, на иррациональность армянского публичного и политического дискурса, эксплуатирует формальную рациональность, придавая ей такой же возвышенный и все решающий статус, но все это в конечном счете сводится к апологетике статус-кво и отрицанию того, что существуют фундаментальные проблемы и что их разрешение связано прежде всего не с адекватностью “мышления” масс, а проходит через политическое участие и повестку.

С одной стороны, “слабость ума” в том числе и множества довольно образованных, разумных и эрудированных людей и их податливость патетической риторике. С другой стороны, вульгарная рационализация - срывая маски и получая заодно некоторое эстетическое наслаждение в своем противостоянии с “обскурантами”, она также ничуть не решает сами фундаментальные проблемы. Это две стороны одной медали, которые создают своеобразный тупик, подражание некоторым известным вещам и их низведение до чего-то очень банального. Наличие множества наслоений, от исторических, вроде древнего прошлого, оригинальной культуры, травмирующих сюжетов, вроде геноцида, конфликта в Арцахе- это те предпосылки, которые сами по себе способствуют закреплению логики патетической интерпретации. В свою очередь, можно говорить о некотором глобальном тренде “легкомыслия” в политике,  упрощении сложных проблем, их превращение в маркетинговые лозунги и “обертки”, о деполитизации, когда политика остается на откуп популистам. Все это в целом затрудняет политически заинтересованное критическое мышление в самих западных сообществах, не говоря об изначально более слабых периферийных обществах, вроде армянского, грузинского, украинского и т.д. Как только начинаются региональные обсуждения по каким-то местным проблемам, с участием исключительно местных интеллектуалов, скажем армянских, грузинских, турецких и т.д., мы видим, насколько тут же примитивизируется обсуждение любого вопроса, скажем, региональных конфликтов. Все сводится опять таки либо к имеющим смысл только в национальном контексте престижным атрибутам, с новой - положительной интерпретацией “сотрудничества”, либо к лозунговому примиренчеству, который вообще отказывается от серьезных постановок и признания серьезности и фундаментальности тех или иных проблем. Региональные проблемы объясняются либо исключительно внешними манипуляциями, либо же кознями кучки “плохих людей”, националистов и т.д., “простой народ”  якобы никогда не будет конфликтовать, а в качестве примера всегда приводятся абстрактные лозунги о кавказском, анатолийском, советском и пр. “братствах”, каких-то элементах культуры и пр., которые, якобы, предполагают солидарность сторон, несмотря на то, что именно из имманентного состояния этого самого “братства” конфликты и начались.  Подобное упрощение способствует маргинализации этих групп интеллектуалов и их полной неспособности разрешить те проблемы, которые они так упрощают с “хорошими намерениями”. Институты, акторы, которые привыкли действовать более последовательно, не отрицают фактор силы и активно применяют его в политике, оказываются в этом контексте более эффективными и успешными,  еще более маргинализуя периферийные элиты и сообщества как априори не способные к рациональной конверсации с признанием сложности и фундаментального характера обсуждаемых проблем и, следовательно, - неспособности их решить вообще.

 

 

К.А.. Пафос, конечно же, бывает первичным, вызванным непосредственно эмоциональной реакцией, собственным опытом, и вторичным. Вторичный – это во многом есть та постпамять, исследованиями которой занимается Марианна Хирш.

«Постпамять описывает, какое отношение имеют последующие поколения к личным, коллективным и культурным травмам, к изменениям, которым подверглось поколение предыдущее; к тому, что они «помнят» только благодаря историям, образам, поведению людей, среди которых они выросли».

Вообще пафос часто имеет эту цель – самовоспроизведение через вторичный. Не дать эмоциям пропасть, не дать памяти заглохнуть, постараться запечатлеть, увековечить для других, в том числе для новых поколений преходящие чувства, превратить их в средство воздействия, в «пепел Клааса», который «стучит в сердце». Через обращение к чувствам патетика старается поддержать огонь, раздуть его заново, если необходимо. Для кого-то прочитанная в детстве книга или рассказ бабушки о событиях полувековой давности могли стать сильнейшим эмоциональным потрясением на всю жизнь. Видеть событие или его неостывшие следы, слышать о нем в пересказе, наблюдать его в игровом кино – тут градация силы чувств не обязательно идет по убывающей, они не всегда прямо пропорциональны непосредственности впечатлений.

Если вторичный пафос упорядочен и организован, его иногда называют «политикой памяти» – напоминание о важном событии для его регулярного коллективного переживания заново, для воздействия такого коллективного переживания на жизнь больших масс людей. Корни таких светских ритуалов со всей очевидностью произрастают из религии – недаром в этой связи говорят о «политических религиях». Если взять христианство, известно, как в рамках церковной службы воспроизводятся события из жизни Иисуса Христа, как они воздействуют на чувства верующих спустя две тысячи лет, оставаясь неизменно актуальными, гораздо более важными, чем события их повседневной жизни.

Но Церковь не только транслирует память о событиях, в том числе чуде Воскресения. В любой религии огромную значимость приобретает еще и слово как таковое, его повторение: чтение фрагментов из священных книг, произнесение молитв и сакральных формул, представление о том, что это способно изменить реальность – например, молитвы помогут исцелению от болезни, помогут приблизить окончание войны и наступление мира. В религии этот пафос жестко привязан к догматике, которая воплощает разумное начало, логос, представляя собой систему идей, дающую ответы на все вопросы. В «гражданских» или «политических религиях» пафос формул и ритуалов призван подкреплять политику, политическое действие. Если же он призван подменять политику, мы имеем пародию и на религиозное, и на политическое.

Проблема в том, что в отсутствие политического поля как такового даже правильные слова, решения, действия провисают в пустоте, граничащей с ложным пафосом, поскольку не подкреплены политикой и сами в свою очередь ничего не подкрепляют. Поэтому так трудно обсуждать темы правильных или неправильных наименований улиц, правильных или неправильных памятников и проч. – темы немаловажные, но в отрыве от других, гораздо более существенных шагов опять-таки получается ложный пафос, симулякр, ширмасобытия.

Конечно, надо различать оценку современности и оценку истории. С учетом развития событий многое подлежит переоценке. Не потому что меняются власть, идеология, а потому что важны не намерения, а события и результаты. Начнут в какой-то момент правильные слова и правильные по форме символические акции сцепляться с практическими действиями или так и будут провисать в воздухе? В зависимости от этого пафос задним числом получит объективную оценку.   

Правда, в этой теме будущего тоже есть большая опасность. В хаосе и шуме многоголосого «представления», каждый производитель пафоса привык оправдываться будущим. Ведь мы прекрасно знаем голоса, опередившие время, проповедовавшие идеи, которые оказались востребованными и послужили делу гораздо позднее. С прицелом на будущее одни  воспроизводят у себя на странице карты империи Тиграна Великого, другие утверждают, что армянской обсерватории в Караундже десять тысяч лет, третьи считают важными съемки в фотостудии в «аутентичных» народных костюмах. Все это якобы «поднимает дух народа», и в будущем даст плоды. Просто сейчас еще не «созрели условия», для их правильного созревания надо накачивать еще больше пафоса, вроде как сейчас в хранилища овощей и фруктов накачивают определенную смесь газов. Если таких умных единицы, десятки, пусть даже сотни – это не страшно. Плохо, когда так думает большинство претендующих на патриотизм. Плохо, когда на сцену вместе с абрикосами, гранатами, обсерваторией и Азнавуром тащат подлинно трагическое и героическое, превращая в составной элемент непрерывных шума и гама. Ничем не подкрепленных и со всей очевидностью бесперспективных по своим характеристикам: полной неорганизованности, стремлению каждого громче заявить о себе, совокупной неспособности сконцентрироваться на достижении хотя бы символической цели и т.д.

Приятнее, увлекательнее, престижнее и, главное, безопаснее связывать воображаемое прошлое с воображаемым будущим, чем возиться в сегодняшнем и завтрашнем днях, где все трудно, проблематично, непонятно, чревато ошибками, где надо объединяться с людьми, в которых сомневаешься, надо подчиняться указаниям лидеров, в которых сомневаешься, участвовать в действиях, в которых сомневаешься, рискуя при этом заработать себе реальные и несомненные неприятности. А в прошлом и будущем сомневаться нет оснований – то и другое сладки, как армянский абрикос, прекрасны, как вид на Арарат.

Когда мы пытаемся оценить пафос, важно не то, точно ли проводятся границы древнего государства, что именно находилось в Караундже, насколько аутентичны народные костюмы в фотостудии. Важно, что это не привязано к ответам на реальные вызовы через руководство политического актора, через организованность, стратегию, управление рисками. Привязано только к желанию лезть на сцену по пути наименьшего сопротивления – с комментариями сменяющихся под музыку картинок.

 

Меняется и само время, эпоха. Некогда два-три смелых слова инакомыслящего, за которые он мог поплатиться свободой и даже жизнью, могли передаваться из уст в уста, иметь большой резонанс. Но когда свобода слова и возможность публичного высказывания настолько расширились, а политика съежилась, тогда слова и образы фатально девальвируются в шум и гам, препятствующий всякой осмысленности, воюющий против всякой организованности, системности, против любого авторитета во имя значимости собственного «неповторимого» голоса, своего «особого» мнения, амбиций собственного «я».

 

При Советской власти, начиная с 60-х годов, в некоторых периферийных республиках – особенно, в Закавказье – было решено позволить поддельный национальный пафос, оторванный от соответствующего логоса, от национальной идеологии, национальной самоорганизации. Прилепленный к советской, марксистско-ленинской идеологии («национальное по форме, социалистическое по содержанию»), растворенный в массах в виде гордости за достижения «наших», обывательского бахвальства по всевозможным поводам, периодических апелляций со своими бедами к «справедливому решению» советского Центра. В таком виде он, по сути, и остался до наших дней, скорей даже деградировал дальше. По большей части это не политический, даже не культурный национализм, даже не фетишизация идентичности, имевшая место при господстве Церкви в жизни сообщества, это даже не гордость за «наших» советского времени, которая все-таки была пузырьками на волне принудительного марша социально-экономического развития. Сейчас это, грубо говоря, «понты», переведенные один к одному с индивидуального на коллективный уровень. Никакой идейной системной основы под пафосом не появилось, ни одна организованная сила не может упорядочить, направить и использовать эту эмоциональную энергию.

 

 

С.М. Последнее обстоятельство, мне кажется, действительно важно и откликается с тем же вопросом о “Сасна црер”, митингах и т.д.- это краткосрочность реакции, основанной исключительно на патетической мобилизации, неспособность к долгосрочному планированию и последовательному достижению поставленных целей. Любая долгосрочная повестка будет “разъедена” текущей конъюнктурой, отвлекающими факторами и т.д., и даже мощные эмоциональные всплески и мобилизация оказываются часто безрезультатными, потому что в последующем происходит срыв их артикуляции соответствующими институтами. На шествиях и митингах с 1988 года участвовали сотни тысяч и миллионы человек, в течение двух-трех лет выходящие на улицы Еревана и т.д. Однако, когда встал вопрос о вооруженном конфликте и защите Арцаха, лишь мизерная часть этих людей мобилизовались на эту борьбу (многие из них, не имея боевого опыта, и часто с самыми идеализированными представлениями о войне, не смогли  выполнить те задачи, которые стояли перед их отрядами, становились легкой жертвой, совершали необдуманные и непростительные с точки зрения военной науки ошибки и т.д.). И в период широкомасштабной войны, когда встал вопрос о массовой мобилизации мужчин, решающую роль в  готовности людей массово участвовать в войне была не национальная идеология и эмоциональное отношение к вопросу, а отношение к институтам, которые отвечали за эту мобилизацию- деятельность и коррумпированность военкоматов, подрыв доверия к институту национальной государственности в целом, криминализация государственного аппарата и управления на местах. И это привело к массовому уклону от призыва даже среди тех лиц, которые в 1988-1990-ом добровольно участвовали в митингах, записывались в отряды самообороны и т.д. Т.е. необходимо понимать, что наиболее устойчивая социальная солидарность возникает не на основе исключительно приверженности идеям, образам, эмоциям, которые появляются при их артикуляции, а в результате практического социального взаимодействия людей, когда это взаимодействие организуется, получает некий регулярный и последовательный характер, а у сторон и акторов накапливается соответствующий социальный капитал- капитал доверия, определенности, солидарности, проявляющейся в актуальном взаимодействий, а не символически и т.д.  Необходимость именно этого звена между патетикой, направляющей ее идеологией и реальными институтами,  которые делают, перефразируя известное выражение,- “пафос былью”, очень важно принимать во внимание. Любая идея, образ и представление получают свое воплощение через конкретные институты, организованное определенным образом взаимодействие людей, и именно аспект организации взаимодействия гораздо более важен, нежели исключительно образно-эмоциональное содержание идеологии, либо же ее формальная рациональность.

 

Другое важное последствие патетического восприятия, каким бы оно ни было, является создание альтернативной причинно-следственной связи между явлениями, событиями и т.д., что порождает неспособность понимать реальные мотивы действующих акторов, причинно-следственные связи происходящих событий и как результат- неспособность адекватно среагировать на них.

Можно по разному относиться к понятию социальной реальности- как идеологической надстройке, смысловых паттернов, развивающихся в ходе социальной коммуникации и существующей прежде всего для взаимодействующих акторов, как о некотором пространстве допустимых смыслов, получающих актуальные трактовки в том или ином конкретном контексте. Однако важно разумно оценить контекст, понять, что решение актуальных проблем не связано с патетическими или риторическими приемами. Оставляя в стороне главное - т.е. стремление через политическое участие дать институционально-практическое разрешение актуальных проблем, акцентируясь вместо этого на символических атрибутах, со временем неизбежно придется оказаться перед разбитым корытом - сюжет, слишком хорошо известный из армянской истории.

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.