dISCUSSIONS

ПОЛИТИКА ИДЕНТИЧНОСТИ. НУЖНА ЛИ ДЕКОНСТРУКЦИЯ?

 

 

Карен Агекян: Акцент на теме идентичности, на политике идентичности до последнего времени шел по нарастающей. Это один из важнейших мировых феноменов последнего полувека, политический, социальный, культурный и проч, о котором написана и сказана куча слов. Ключевой стала поддержка свободного самовыражения таких идентичностей, которые были, есть или могут стать причиной разного рода дискриминации, отторжения их носителей, поддержка прав соответствующих групп. Эту общую картину надо иметь в виду, говоря о нашем специфическом случае.

Для нашего, армянского случая, наверное, актуальнее проблема чрезмерного акцента на факторе этнической идентичности. Это естественно для народа, которое долгое время был вытеснен с политического поля, подвергался и по сей день подвергается воздействию ассимиляции, имеет уродливо разросшуюся диаспору. Но нация – это не клуб любителей быть армянами и не множество людей с необходимыми культурными характеристиками. Что человек ест, как он одевается, как относится к родителям, каковы его религиозные убеждения, какую музыку он слушает в машине – все это, конечно, имеет прямое отношение к идентичности. Но к нации только косвенное. 

 

Часто под идентичностью подразумевают те характеристики личности, следствием которых оказывается принадлежность человека группам, большим или малым. Но в современном мире группы бывают самыми разными: женщины, программисты, люди армянского происхождения, любители панк-рока, болельщики «Барсы», толкиенисты. Сегодня люди имеют возможность, не выходя из дому, сколько угодно общаться с себе подобными и тем самым группироваться. К примеру, множество болельщиков «Барселоны» или «МЮ» по всему миру никогда не были на их матчах, не болели за них на стадионе, когда это может повлиять на результат игры, и даже по месту жительства не состоят членами каких-то фанатских клубов. Но могут обсуждать в Сети очередную игру с болельщиками из других стран, могут при желании пойти у себя в городе в бар и поболеть там вместе с себе подобными. Причем такое боление не остается без последствий, оно приносит клубу неплохие прибыли от продажи спортивной атрибутики, прав на телетрансляцию. Никто не видел и не видит в этом проблемы, во всех случаях мы имеем дело с неким «товаром», который продается на мировом рынке и оказывается для многих «покупателей» составной частью идентичности. Примерно тот же механизм часто действует в диаспоре в отношении армянскости – точно так же можно не выходя из дому общаться с другими «болельщиками», покупать атрибутику и проч. А можно собраться и раз в три года съездить, на место событий, на «стадион». Человеку столько всего предлагается, в том числе по принципу “try and buy” (вначале попробуй, потом купи), что ему хочется многого, но в основном по остаточному принципу без больших затрат времени и сил. И, тем более, без рисков.

 

Бывает разная армянскость. Бывает на уровне увлечения или хобби, конечно, более эмоционального, чем коллекционирование зажигалок. Бывает, она обусловлена, условно говоря, воздухом, которым повседневно дышит человек, но не имеет для него особой ценности, как некая данность, что-то вроде линий на ладони, длины и толщины пальцев. Ну, есть и есть нечто само собой разумеющееся, о чем не надо заботиться. Как говорят русские, каши из этого не сваришь. Такая органичная армянскость не мешает, например, человеку при должности разваливать армянское государство и обворовывать всех его граждан, человеку без должности уезжать с концами из страны.

Есть еще армянскость, как позиция, громко заявляемая по поводу и без повода. Есть армянскость, как неочевидный и непростой выбор.

Как эти варианты соотносятся с нацией? Из всех определений нации наиболее убедительно то, которое связывает ее с общей судьбой и желанием взять эту судьбу в свои руки. Сообщество людей, наследующих от прежних поколений общую судьбу, желающих и дальше иметь общую судьбу, при этом взяв ее в свои руки.

 

 

Григор Атанесян: Тема идентичности слишком часто используется неумными и недобрыми людьми. Утверждается, например, что биологических полов не существует, а вместо них — лишь множество идентичностей. Но за всей этой вульгарно-постмодернистской риторикой можно разглядеть гуманную и благородную идею о том, что человек способен — и имеет право — переизобретать себя. И если не получилось полюбить заданные семьей и обществом рамки поведения и мышления, не надо биться головой об стену, можно помыслить себя кем-то иным. В армянском случае идеальный пример — Монте Мелконян, гражданин США, выросший в семье, где все шло к полной ассимиляции. Его родители в дашнакские школы детей не отправляли и на армянском не говорили, — Монте уже в Ливане учил язык с нуля, а до этого он буквально не понимал «բարև». То есть в студенческие годы Монте просто взял и радикально перепридумал себя — из американца армянского происхождения стал армянином par excellence.

И пример Монте хорошо показывает ограниченность игр в идентичность. Монте не просто обрел идентичность — он сознательно подчинил этому выбору всю свою жизнь. Именно стремление к абсолюту привело выпускника Беркли в село Марзили в Нагорном Карабахе. Интеллектуал выбрал войну своим основным занятием, потом что нация шла на войну и требовала абсолютных жертв. В этом и разрыв с виртуальной идентичностью, которая чаще всего — политика компромисса, армянство выходного дня. Произошла инфляция идентичности, вымывания из нее темы личной жертвы, которая обязательно присутствует в армянской культуре. Частый случай — поток трескучих заявлений в интернете, каких-то невероятных требований в адрес Турции, вульгарных нападок на Азербайджан, суждений о происходящем в Республике Армения — и при этом частная жизнь рядового американца/россиянина. В этом, наверное, проблема — количества шума от тех, чья жизнь и судьба полностью оторваны от самих обсуждаемых материй.

 

 

К.А. За каждое понятие идет борьба, в том числе за понятие идентичности. Мне кажется, оно заменило и вытеснило понятие ценностей (values). Говоря о ценностях человека, мы молчаливо подразумеваем некую устойчивую иерархию, на самом верху которой те ценности, за которые человек готов пожертвовать многим, некоторые готовы отдать жизнь. Может, это слишком идеалистичная оценка, но во всяком случае понятие "ценности" ориентирует в этом направлении. Ценности предполагаются чем-то большим, чем их отдельный носитель, чем-то объективным и долговременно устойчивым, нормативным для определенной среды, для большой группы людей. С понятием идентичности другая история: оно инфильтровано в социальные науки из психологии, где тесно связано с формированием уникальной личности. Несмотря на то, что в социологии идентичность рассматривается как представления и пристрастия, общие для групп людей, объединяющие группы людей, этот термин все равно отражает нечто подвижное, изменчивое, глубоко субъективное. В случае идентичности в центре сам человек: с одной стороны его «самовыражение», его «индивидуальные» желания и склонности, с другой «навязываемые» ему извне конструкты, дискурсы. В отличие от понятия ценностей, суть понятия идентичности в свободе выбора. Свобода самому сделать внутренний выбор, свобода самому изменить его.

Эта разница двух понятий хорошо видна в армянском: сравним արժեքներ и ինքնություն.

В спюрке термину «ценности» соответствовала диаспорная установка на сохранение типовой армянскости (հայապահպանություն), на коллективное усилие в те времена, когда в мире не приветствовалась особость, инаковость. Термину «идентичность» – индивидуальное обретение собственного варианта армянскости, о котором в Америке писали Майкл Арлен-младший, Питер Балакян. Это стало возможным, начиная с 60-х годов, когда у тамошней молодежи вошло в моду не только выступать против политики властей, но отличаться от большинства в культурном, поведенческом, расовом, сексуальном смыслах, в том числе искать свои особые этнические корни.

 

 

Г.А. Вы правы, идентичность по определению замкнута на отдельном человеке. У ценностей, как и культуры, всегда есть определенная точка входа; и обе системы — это прежде всего системы запретов. Но самое главное — и ценности, и культура связаны с воображаемыми сообществами, с общей судьбой, с общим будущим.

Идентичность, сексуальность, знаки Зодиака — это все проживание частной жизни, враждебной всему трансцендентному. Главная забота здесь — как сделать так, чтобы каждую минуту я был абсолютно счастлив? Вроде бы очевидно, что попытка заранее обречена, но все и вся вокруг учат стремиться именно к этому. Результат — общества, в которых считается нормой ходить к психотерапевту, а девиацией — не ходить; и депрессия — самый популярный диагноз. Как следствие — особенный, довольно жалкий тип личности, особенно в случае мужчин. Для этого типа характерна безграничная жалость к самому себе, поглощенность собой и взгляд внутрь себя. Когда все смотрят внутрь себя, все болезненно одиноки. Здравствуй, ксанакс. Bonjour tristesse.

Но я отвлекся от нашей темы. Так что все-таки по поводу армянской идентичности — это первый шаг в сторону национального сознания или мысленный тупик?

 

 

К.А. Очевидно, что национальное сознание подразумевает не вкусы, не пристрастия, не познания, а в норме – постоянное участие в общей жизни. И в этом смысле невозможно без сознания гражданского. Сейчас о своей позиции можно ежедневно заявлять во всеуслышание в социальных сетях и вроде как участвовать тем самым в борьбе за правое дело. Социальные сети создали такой феномен, как массовая виртуальная вражда, непрекращающиеся виртуальные конфликты двух сторон, где ожесточенно спорят и поливают друг друга ругательствами десятки, иногда сотни тысяч людей, сцепляясь по любым вопросам – спорта, искусства, истории и проч. Облегчив и сделав совершенно безопасным проявление своей позиции, социальные сети девальвировали его. Такая позиция часто не предполагает никаких поступков, никакого участия в коллективном деле, никакого элемента риска.

Оптимист увидит в идентичности иерархию уровней, ступени лестницы в направлении позиции, затем дальше вверх, к участию. Пессимист скажет, что даже самая интенсивная идентичность не содержит в себе предрасположенности к позиции, между самой определенной позицией и участием есть в наше время серьезный водораздел. Компромиссы слишком комфортная штука, чтобы вызывать внутренний психологический конфликт.

 

Для большинства людей основной мотивацией действий, как ни крути, являются разные формы опасений и ожидаемой выгоды. Многие готовы вложить силы в дело, уже набравшее хороший ход, многие готовы начать с нуля. Но добровольно вкладываться в дело, разрушаемое на глазах, для этого требуется мужество, а это качество редкое.

Все прекрасно понимали, что Армению под вывеской флага, герба и гимна контролирует «кооператив» людей, которые часть процессов пустили на самотек, другой частью рулят в личных или групповых интересах и постепенно разваливают остатки государства. И создавалось впечатление, что большинство населения (не имеющее, кстати, проблем с идентичностью, как и сами члены «кооператива») с этим так или иначе свыклось. Перспективы? Мягко говоря, туманные...

Другое дело сейчас, когда ситуация развернулась – пока даже не важно куда. Важно, что для страны открылись самые разные перспективы. И это гораздо более существенная мотивация. К перспективам и, тем более, к успеху многие захотят подключиться, вложить силы. У людей с размытой идентичностью она начнет быстро дрейфовать в нужную сторону. И национальное сознание проснется у гораздо большего числа людей – прежде всего как гражданская активность.

Мы, люди, очень пластичны. Дай нам надежду, укажи пальцем правильный формат участия, продемонстрируй первый результат, и даже закоренелые эгоисты вдруг ненадолго проявят самопожертвование, увлеченные энтузиазмом вне зависимости от качества своей идентичности. Отними надежду, убеди людей, что изменить ничего не удастся и остается только ловить свою мелкую рыбку в мутной воде – они займутся этим или же просто зарекутся участвовать во всяком общем деле, опять-таки вне зависимости от качества идентичности.

Волну разгоняют немногие, но если уж она пошла, тогда многие с радостью увидят в общей выгоде свою личную. Будут успехи, тогда даже неармяне придумают себе армянское происхождение или просто захотят поучаствовать в успешном деле. Пока еще наоборот: многие армяне стараются в чужой стране быть «большими католиками, чем римский папа».  

 

Интеллектуалам свойственно убеждение, что надо вначале переделать сознание, что все проблемы кроются в системе взглядов, в образе мышления человека, в том числе, в идентичности. Но в своих действиях люди не так часто руководствуются системой своих взглядов и убеждений. Другое дело – страхи и выгоды. В частности, люди ассимилируются не из стремления развиты и усовершенствовать свою идентичность, а потому что так им удобно, выгодно.

Сам я проходил через опыт культивирования сознательной личности в СССР, советского человека. Как только нас не воспитывали и не образовывали. А результат? Не осталось причин ни для ни страха, ни энтузиазма - без этого ничего не стоили ни комсомольские накачки, ни истмат с диаматом, ни кодекс советского человека, ни патриотичные песни и пляски.

 

 

Г. А. Разумеется, все это может быть успешным, привлекательным и массовым только в логике разумного эгоизма для масс. Другое дело, что здесь допустим здоровый торг. И те из нас, кто сформировались в этой идентичности раньше, чем она стала модной, могут в разумных пределах диктовать условия, ставить барьеры. Это рабочая модель. Например, меня всегда поражал случай Израиля — люди по всему миру жертвуют миллионы долларов государству, которое выбрало довольно жесткие, узко-конфессиональные маркеры идентичности — но мир их принял, хотя бы и просто в силу отсутствия второго еврейского государства. Нам это тоже знакомо — все большие организации диаспоры приняли режим Сержа Саргсяна и покорно встали на его службу.

 

Но если представить, что Армения действительно станет состоявшимся демократическим государством вплоть до того, что люди будут придумывать себе армянские корни. Какие принципы вы бы прописали в армянскую идентичность для приема неофитов? Были бы это политические (уважение к набору прописанных в Конституции свобод, как в США) или культурные (как в Европе) маркеры идентичности?

 

К.А. Не вижу для себя права что-то прописывать и вообще, мягко говоря, скептически отношусь к таким «сводам правил» или спискам свойств «настоящего армянина». Какая бы инстанция, какой бы моральный авторитет их ни составили, все это будет выглядеть очень сомнительно и не будет работать. Люди сами на микроуровне повседневной жизни отделяют «своих» и «чужих» на основании разных интуитивных критериев. Можно прожить в Армении двадцать лет и все равно оставаться чужим для соседей. В Ереване стать своим гораздо проще, чем в марзах, в городах проще, чем в селах. Но это не что-то специфически армянское.

Есть, к примеру, люди с сильной армянской идентичностью, но реальная Армения и реальные армяне не соответствуют их идеалу. Они и не хотят становиться в Армении своими. Они ценят свою армянскость больше чем сопричастность сообществу. Для некоторых в сегодняшней Армении слишком много кавказского, слишком много русско-советского. Человеку с дефицитом армянской идентичности, в значительной степени ассимилированному чужой культурой, как ни странно проще принять Армению и стать гражданином республики. Потому что он не имеет в себе альтернативного варианта армянскости, он заранее принимает в таких вопросах авторитет большинства населения Армении…

 

Как ни крути, для нации нужно желание или хотя бы согласие иметь общую судьбу. А такое желание не имеет иного формата кроме суверенного национального государства, гражданства этого государства с набором прав и обязанностей. Если говорить о больших числах, о человеческих массах, такое желание диктуется прогнозами, оценками соотношения рисков и выгод. Если же увязывать такое желание с экзистенциальным выбором человека, основанном на моральном долге, героическом порыве, стоическом терпении или обретении сильной армянской идентичности – это может быть следствием кратковременных масштабных потрясений, это могут быть красивые штучные личные истории, но на больших отрезках времени это, что называется, «неформат». Хотя такие люди могут играть свою важную роль.

  

 

Г.А. На самом деле, вы сейчас прописали рабочую формулу армянской идентичности на ближайшие пару десятилетий. Национальное строительство как «свободный труд свободно собравшихся людей», по слову поэта. Общее дело, ведущее в общее будущее — и пусть легко не будет, но так плохо, как было, точно уже не бывать; а еще всю дорогу будет дико интересно. Мне вообще кажется эта мотивация одной из самых работающих — по-моему, национальной идеей или целью жизни чаще всего становится только что-то фундаментально интересное. (Кстати, подозреваю, что именно в этой плоскости кроется одна из причин поражения глобальной либеральной идеи. За все хорошее, против всего плохого… Может ли правило мыть посуду сразу после еды и складывать носки в один ящик стать национальной идеей?)

 

Но вернемся к армянскому вопросу. Продолжая вашу мысль — должно произойти лобовое столкновение красивых личных историй и формата успешного государства. Это война за души пассивного большинства, особенно в диаспоре. Если победит индивидуализм, личная, семейная и региональная идентичность, кухня, музыка, еда — то распад нашего атома будет необратим. Если победит идея о примате Республики, значит, мы еще поборемся. Я хотел бы быть оптимистом. Вчера я говорил с одним из высокопоставленных лиц новой администрации, и этот чиновник однозначно сказал — с сегодняшнего дня у диаспоры не может быть собственной политики. Все сообщения и важные инициативы исходят из Еревана, и только из Еревана.

 

 

К. А. По-другому не может и не должно быть. Я всегда считал, что красивая троичная конструкция «Армения-Арцах-Диаспора» ставит в один ряд совершенно несопоставимые вещи. Есть одна-единственная Армения, дальше уже подробности, пусть даже важные.

 

Возвращаясь к политике идентичности в мире, надо констатировать, что она на рубеже серьезного кризиса. Так же как классы оказались размытыми, фактически сошли со сцены и были заменены группировкой по идентичностям, нынешние «фокус-группы» идентичности, мне кажется, недолго будут сохранять актуальность.

В свое время политика классовой борьбы не была политикой, которую мог взять на вооружение каждый класс. Она выделила один класс, но была подчинена даже не столько делу борьбы рабочего класса против эксплуатации, сколько борьбе против самого существования других классов и любых других типов солидарности (национальной, религиозной и проч). Политика идентичности тоже не на пользу всем идентичностям. Она ориентируется на определенные идентичности и интересы соответствующих групп. Национальному, классовому, мужскому, «белому», христианскому и вообще 90 процентам идентичностей, солидарностей, лояльностей она враждебна. Не в силу какого-то заговора против человечества, «за все плохое против всего хорошего», а поскольку видит во всем перечисленном элементы гегемонии. Это одно из свойств политики. Она почти всегда декларирует установление или восстановление некоей справедливости против чьей-то несправедливой гегемонии. Даже сильные против слабых осуществляют агрессию под этим флагом.

 

Вообще в большинстве трансграничных идеологий самая слабая часть – позитивная, созидательная, самая сильная – критическая, разрушительная. Возьмем, к примеру, коммунистическую идеологию в большевистском или другом варианте. Самое слабое касается интересов рабочего класса, неизбежно фиктивной «диктатуры пролетариата», «светлого» коммунистического будущего и движения к нему. Самое сильное то, что враждебно самосознанию других классов, национальному самосознанию, враждебно существующим государствам, церкви и т.д. То же касается политики идентичности.

 

И тут встает вопрос, почему именно национальное лучше всего пережило политику классовой борьбы и, похоже, лучше всего переживет политику идентичности? Республика, общее дело, общее будущее – мы ведь хотим делать его не обязательно с людьми одинаковых религиозных убеждений или одинаковых моральных принципов, или одинаковой сексуальной ориентации, не с людьми, которые соблюдают какие-то общие нормы в одежде, слушают «правильную» музыку, имеют какой-то нормативный набор познаний, какой-то образовательный, имущественный уровень. Это объединение более свободно в смысле качеств, свойств, статуса, внутренней начинки человека, но более требовательно к его действиям. Такой практический союз ради дела, за лучшее будущее.

Конечно, в целом в него вступают люди, у которых есть много общего, которым легче понимать друг друга, чем «чужих». Считается, что это общее - общность культуры, в широком смысле слова «культура», общность базовых элементов идентичности - интеллектуалы и деятели культуры поддерживают в нас это убеждение. Тут мы рискуем попасть под гипноз XIX века, когда большинство национализмов начиналось с культурного национализма, как менее опасного занятия. Но в создании национальных государств участвовали люди с огромными культурными различиями – сословными, классовыми, региональными, образовательными.

 

Некие события инициировали конфликт, а дальше люди по самым разным соображениям определялись, на чьей они стороне. К примеру, отец финской независимости Карл Маннергейм – уроженец Финляндии, этнический швед, лояльный царский офицер. Крайне враждебный по отношению к большевистской революции, он не нашел вокруг (в Одессе, Петрограде) поддержки в организации немедленного сопротивления и уехал помочь Финляндии, только что провозгласившей независимость. Мотивацией возглавить движение за финскую независимость был выбор стороны баррикад. Понятно, он поехал с этой целью не в Польшу и не в Грузию, а в Финляндию, потому что эта страна и эти люди были для него родными. Но не потому, что имел выраженную финскую идентичность, был знатоком всего финского, да и уехал он оттуда тридцать лет назад.

Возьмем другой пример: десятки тысяч «харки», которые воевали на стороне Франции во время борьбы за независимость Алжира. Проблема идентичности, они были более ассимилированы? Нет, имело место политическое разделение среди французов и среди алжирских арабов и берберов на сторонников и противников нахождения Алжира в составе Франции, а также нейтральную массу.

Неправильно представлять национальное дело, как борьбу людей одной культуры против людей другой культуры, это прежде всего политический конфликт, у него политические цели. Изучая историю, мы видим, что в рамках населения примерно одной культуры большинство не участвует в национальной борьбе, огромная масса даже не симпатизирует, часть вообще оказывается на враждебной стороне. И в то же время в борьбе могут играть ключевую роль личности, крайне специфические в смысле своей культурной идентичности.

 

У национального государства есть множество разных механизмов, которые с одной стороны, унифицируют культуру, с другой, отслеживают выполнение гражданских обязанностей, с третьей, более четко формируют в головах образ общей судьбы граждан. Но даже в таком государстве при случае мы четко видим, что национальное – это политический выбор. К примеру, после поражения Франции в 1940 году три совсем разные силы заявляли о своем французском патриотизме и обвиняли своих противников в антипатриотизме, прислуживании внешним силам: коллаборационисты петэновского правительства в Виши, де-голлевская «Свободная Франция» в Лондоне и левое, в первую очередь коммунистическое Движение Сопротивления. Мы знаем примеры, когда внутренняя вражда в нации достигает сильнейшего ожесточения, выливается в кровопролитную гражданскую войну. 

 

Г.А. Случай Маннергейма особенно занятный, потому что Маннергейм был едва ли не буквальным воплощением Вронского — очень крупно играл и проигрывал, содержал любовниц-балерин императорского театра, а на русско-японскую войну отправился, чтобы отвлечься от столичных страстей. Вообще Гражданская война в России хорошо показывает ограниченность культурной составляющей в национальном строительстве. Брусилов и Деникин принадлежали к одной культуре, а выбор сделали разный.

 

Вы верно заметили, что identity politics на Западе построена на жесткой иерархии, в которой есть правильные и неправильные идентичности. Это создает опасную ситуацию, когда группы, отчисленные на низ этой пирамиды, переходят в контратаку. Например, опора на меньшинства сыграла злую шутку с кандидатом Клинтон во время последних президентских выборов в США. Основные месседжи ее кампании заставили белых американцев без высшего образования внезапно почувствовать себя ущемленным меньшинством и резко мобилизоваться. Подтверждая их подозрения, Клинтон не приехала в Висконсин и практически проигнорировала Мичиган и Пенсильванию. В итоге эти три штата, населенные в основном белыми фермерами и рабочими, решили исход выборов и принесли победу Трампу — во всех трех он победил с разницей в 1%. Причем в Висконсине и Мичигане люди голосовали прямо против своих экономических интересов. Нелегальные иммигранты — подавляющее большинство рабочей силы в сельском хозяйстве. Есть интервью с предвыборных участков, где многие фермеры говорят что-то вроде: «Мы выбираем Трампа, потому что не можем проголосовать за Хиллари, но очень надеемся, что после выборов он забудет о своих обещаниях выслать мигрантов».

 

В армянском случае, мне кажется, важно выучить, что национальная идентичность трансцендентна гендерной, сексуальной или этнокультурной. Это то, чего не понимают адепты этих идентичностей, которые тратят всю энергию на борьбу друг с другом. Это деструктивно. Должна быть приверженность идее общего будущего, желание приблизить светлое будущее для всех нас. А уже внутри сообщества может быть конкуренция — западники против русофилов, либералы против консерваторов, ЛГБТ-активисты против церковных фундаменталистов. В Армении и диаспоре сейчас все эти группы хотят только доминирования, полной монополии на истину, и все мечтают провести какой-нибудь закон, который бы поставил их противникам шах и мат. Это так не работает, конечно.

 

Племя может быть гомогенным, а нация — нет. Француз остается французом, с кем бы ни занимался сексом (лишь бы не с ребенком и не с котенком), во что бы ни верил, какого цвета кожи ни был. И не потому, что французы особенно умные и цивилизованные. Нет, конечно. Это так, потому что лидеры Французской революции буквально об колено ломали тех, кто ставил коллективную субидентичность выше нации. В первую очередь, священников — вопрос их лояльности был чуть ли не ключевым первые четыре года революции. Учредительное собрание первым делом потребовало ото всех клириков принести специальную присягу новому государственному устройству. Отказавшиеся присягнуть священники изгонялись из приходов, лишались права регистрировать новорожденных и заключать браки — а в эпоху якобинского террора их стали просто убивать.

 

К.А. Просто есть распространенная точка зрения, что нация должна быть монолитом, потому что главные ее враги внешние. Она должна быть чем-то вроде армии, стоящей наготове и ждущей приказа. А для такой «армии» всяческая унификация полезна, от «генетического кода» до дресс-кода.

Однако в длительной перспективе монолитная масса – политически неэффективный формат. Фокус национального дела внутри, в построении системы, построении эффективного и справедливого, способного обеспечить безопасность государства через постоянную конкуренцию, через системную сложность, системное разнообразие, в том числе человеческое разнообразие. Это лучшее, что можно противопоставить внешним врагам при их наличии.

 

Возвращаясь к вопросу, почему национальное так успешно переживает своих идейных противников, надо отметить, что оно менее догматично, менее идеологично, ориентировано в понятное будущее, одновременно связывая его с прошлым, которое при этом необязательно хорошо знать, оно имеет опробованный формат самоуправления сообщества – национальное государство. И вот сюда, в этот список я бы приплюсовал этничность во всем ее богатстве пищи для ума и сердца, во всей ее позитивности. Всего перечисленного я не вижу ни у рабочего класса эпохи расцвета классовой борьбы, ни у теперешних «фокус-групп» политики идентичности. 

 

 

Г.А. Из-за общего доминирования постмодернистско-левацкой идеологии в современной западной публицистике, мы практически не говорим об этом. Вообще, очень важный элемент постмодернистского анализа — пресуппозиционное поле, набор мысленных установок, из которых исходит человек в своем мышлении. Это то, что Мишель Фуко называл эпистемами применительно к научным системам и лучше всего выразил в «Словах и вещах». Это Сорбоннская лекция Иосифа Бродского — знаменитое «Истина заключается в том, что истины не существует». Это ортодоксия интеллектуалов 1960-1980-х.

 

Истины не существует, а существует принятое в ту или иную эпоху априори, учит постмодернизм. Но с тех пор постмодернизм сам успел стать именно таким историческим априори. И соответственно быть «адекватным», быть «рукопожатным», быть «прогрессивным» —автоматически означает быть против национализма и национального государства. И в целом вместо коллективных прав бороться за личные права.

 

А еще постмодернизм не верит в науку, он равнодушен к науке — не потому ли, что наука занимается истиной? Так или иначе, из-за этого равнодушия постмодернистская догма упускает самый центральный вопрос этого спора, на который вы сейчас указали. Я имею в виду идею о том, что национальное государство — это опробованный формат управления. 

 

Все научно верифицируемые факты указывают на то, что республика в условных национальных границах — это самая эффективная и прогрессивная форма правления в истории человечества. За два столетия национальных республик миллиарды людей на всех континентах, включая Африку, получили базовые права, доступ к образованию, здравоохранению, безопасности и благосостоянию. Люди абсолютно по всему миру стали жить радикально, качественно, на порядок лучше. На этот счет — что люди стали жить лучше — существует абсолютный научный консенсус. Нет ни одного серьезного ученого, — социолога, историка, биолога, — который бы утверждал, что продолжительность жизни снизилась, как и уровень доступа к образованию. Потому что data указывает на обратное. Подобное заявление было бы равноценно отрицанию глобального потепления. 

 

Есть, конечно, еще мнение, что это совпадение — прогресс сам по себе, а конкретная форма правления выпала на этот момент. Сторонникам этого мнения я предлагаю мысленный эксперимент — допустим, вы встретили человека, с которым вы себя чувствуете абсолютно счастливым/счастливой, который помогает вам раскрыть ваши таланты, избавиться от страхов, наладить отношения с семьей, сбросить 20 кг, часто путешествовать, идти вверх по карьерной лестнице. Если кто-то скажет, что это совпадение, и это вы сами наконец обрели себя — согласны ли вы тут же расстаться с этим человеком? В конце концов, нет ничего странного в том, что люди по всему миру полюбили тот флаг, под которым они из крестьян превратились в менеджеров. Жизнь менеджера, может быть, бессмысленна с точки зрения профессора гендерных исследований. Но в жизни менеджера нет той адской муки, которая есть в бытовом цикле крестьянина. Кажется, Есенина как-то спросили — почему он при такой любви к деревне не вернется туда жить? И он ответил что-то в духе «быт слишком тяжелый».

 

Кроме того, действительно центральный момент, который часть упускается — жизнь стала лучше на всех континентах. Потому что эпигоны постмодернизма часто критикуют существующую политическую модель за евроцентризм. Но люди стали жить лучше и в Африке, и в Азии, и в Латинской Америке. Нет ни одного континента, ни одной части света, где продолжительность жизни, доступ к образованию, права человека бы регрессировали. Единственная по-настоящему еще не разрешенная проблема — это экология. Все остальное — вопрос времени и политической воли.

 

Мне вообще кажется странным, что постмодернизм до сих пор имеет такое влияние на принятие политических и экономических решений. В конце концов, Мишель Фуко, Жак Деррида, Ролан Барт, Эдвард Саид были историками идей, а не историками стран и обществ. Археология знания — безумно интересная дисциплина, но едва ли руководство к светлому будущему.

 

 

К.А. Мне кажется этот набор идей и установок - можно называть его постмодернистским, можно как-то иначе - стал развитием идей замечательных и правильных: свободы, человеческого достоинства и прав человека, в том числе права на сомнение в любых догмах, на критическое мышление. Просто это развитие вышло за рамки адекватности. В своей агрессивности и непримиримости все это ничем не уступает коммунистической идеологии сталинского времени, все это радикализировалось, усвоив элементы нигилизма по отношению к любой вере и любым формам человеческой солидарности, которые застало существующими, а не создало само. Под тем предлогом, что это нарративы, дискурсы и концепты гегемонии: от европоцентризма до фаллоцентризма.

Нигилизм и радикальное отрицание коллективности и солидарности привлекательны для очень и очень многих. Это ведь ощущается как освобождение, по крайней мере, до поры до времени…

 

Буквально сегодня мне попался на глаза очень яркий ролик датского телевидения https://www.youtube.com/watch?v=jD8tjhVO1Tc. Там выходят на сцену и становятся друг против друга и хмуро друг на друга глядят актеры, изображающие разные группы людей, маркированных как богатые и бедные, недавно переехавшие и коренные жители, деревенские и городские, религиозные и нерелигиозные. А потом им задают вопросы и предлагают поделиться по другому принципу: кто был в детстве школьным клоуном, а кто нет, кто видел в своей жизни НЛО, а кто нет, кто воспитывает приемных детей, а кто нет, кто бисексуал, а кто нет. И тут все начинают улыбаться.

Что означают в этом случае хмурые лица? То, что перечисленные вещи были и всегда могут стать источником конфликтов. И это действительно так, потому что речь о важных ценностях, которые реально объединяют людей. Политика – это конфликтность, поэтому давайте деполитизируем. Ведь те, кто верит в НЛО, не будут убивать тех, кто в НЛО не верит, те, кто воспитывает приемных детей, не будут дискриминировать тех, у кого свои дети. Вот вам способ жить дружно и весело. В конце клипа звучит утверждение, что все они любят  Данию, хотя непонятно, чем Дания для них лучше Швеции. То есть вот вам способ построить самую успешную страну: девальвация всех важных ценностей и тем самым деполитизация населения. Но предложенные в клипе на замену «хмурым» ценностям «позитивные», веселые ценности вообще не способны создавать сообщества и группы ориентированные на действие. Такие «кастрированные» люди просто окажутся разобщенными и беспомощными заложниками тех, кто будет ими управлять – будь то оккупанты, местная власть, анонимная международная бюрократия где-то далеко.

Даже если таким станет все человечество, проблема власти, управления громадными и сложными системами никуда не денется. Власть никогда не превратится в сугубо техническую функцию. В результате мы будем иметь политику как дело касты, корпорации посвященных во власть, которые будут монопольно устанавливать порядок, контролировать и пресекать «опасные» отклонения от этого порядка и проч. А с другой стороны разобщенные миллионы людей, отученных вступать в конфликты, приносить жертвы ради будущего.    

 

Я бы сам тоже не хотел заниматься нигилизмом по отношению ко всему, что составляет идентичность, потому что внутрь этого понятия искусственно напиханы разные вещи.

Не делая из этничности главного фактора, тем не менее, нужно отделить ее от разнообразия вкусов и предпочтений.

Политизация этнических сообществ – один из главных типовых вариантов нациестроительства. Другой типовой вариант – политизация, условно говоря, «третьего сословия» или «народа» в государстве. Конечно, армянский случай относится к первому варианту, и с этим обстоятельством надо считаться.

Этничность не предполагает знание какого-то корпуса текстов, исполнение каких-то конкретных ритуалов, обрядов, обязательное владение какими-то кодами коммуникации. Это просто важное чувство общности, чувство понимания, которое трудно рационализировать и невозможно формализовать. Она не имеет ничего общего с нормативностью, «чистотой», аутентичностью - это то, что существует де-факто. Этничностью, скорее, можно назвать материализованный в сознании людей результат общей судьбы, унаследованной от прошлых поколений, она зовет нас в ряды определенной нации, причем зовет эмоционально, но не предрешает выбор, с кем строить новое будущее.

 

Пример для ясности: в Армении человек армянского происхождения из Украины или России, не владеющий языком, все еще может восприниматься в большей степени «своим», чем «ахпар» откуда-нибудь из Франции или Аргентины, владеющий вполне понятным гражданам РА вариантом армянского. Просто потому, что советское прошлое пока еще актуально как та самая «общая судьба, унаследованная от прошлых поколений». При условии одинакового владения языком армяне Сирии, Ливана, Ирана воспринимаются более близкими, чем уроженцы Европы, потому что смешанный в культурном смысле уклад армянской жизни все-таки на данный момент ближе к Востоку, чем к Западу. Но ни то, ни другое не константы.

Если подытожить сказанное… По сути своей идентичность – нигилистическая концепция по отношению к политике, концепция деполитизации человека. Однако для человека, ориентированного на политическую нацию и национальное государство, даже восстановленная в правах этничность –  одно из важных условий решения задачи, но не само решение. Даже такие фундаментальные вещи, как языковый вопрос – это еще не решение, это условие. Решение – в сфере политики, политической борьбы, политического выбора.     

 

Почему об этом очень важно говорить? Потому что угроза деполитизации армянства и многих других народов последние десятилетия действовала с двух сторон. Точнее, действовали две разные угрозы. Со стороны политики идентичности, о чем мы здесь говорили, и с противоположной стороны, со стороны, враждебной принципу свободы, успешно пользующейся в своей пропаганде всеми крайностями политики идентичности. С этой, враждебной свободе стороны этничность, наоборот, превозносится, но как следование «традициям», каким-то искусственным сегодняшним представлениям о «традиционной морали», религиозности и проч.

Нации, как специфический механизм солидарности огромного множества людей, стали формироваться как раз в результате слома патриархального сознания, списывания в архив множества локальных и сословных традиций и норм, связанных с этим сознанием. Традиции самого национального государства просты, элементарны, ограничены поклонением флагу, павшим в войнах героям, пением гимна – их часто называют «политической религией». Но это «религия» очень скупая в смысле ритуала и догматики, она никак не регламентирует частную жизнь, эта простейшая «традиция», которая возвеличивает действие, акты героизма, не содержит повседневных норм поведения и морали.

Кстати, в таком антинациональном традиционализме тоже самая «красивая» часть – негативная: обличение современности, прогресса. И самая слабая часть: вопрос о том, как именно правильно жить. Тут и выясняется, что представление о традициях почерпнуты из нескольких книжек вперемежку с собственными фантазиями. В итоге все сводится к жалкому выводу о том, что народ должен слушаться начальства и соблюдать чистоту нравов.

 

Под этим соусом превращения этничности в некий фетиш, собранный из «вечных» тотемов и табу, опять же проводится линия на деполитизацию. Мол, политика существует только в виде геополитики, это дело не вашего ума, другого масштаба, вы там танцуйте кочари, ешьте хаш, следите за «кармир хндзор», копайтесь в истории, ругайтесь с соседями через границу, а дальше не суйтесь без нашего указания. Флаг у вас есть, герб есть, считайте себя суверенными и много не возникайте. Главное, что вам угрожает: моральное растление в результате прогресса, вот и отгородитесь от него. Эта вторая угроза нации – конечно, тема для другого разговора. Но о ней очень важно упомянуть для сбалансированного видения.            

 

 

Г.А. Этническое — это родство, близость, общность. Национальное — это единство, судьба, общность; кажется, одно и то же. Но слишком разные температуры.

 

Этническое чувство — теплое, как очаг родного дома. Национальное — холодное, как мрамор неоклассических зданий Национальных музеев. Музеи ведь — едва ли не главные институции по созданию нации. Про это написаны сотни работ. Именно в национальных музеях выходцы из Альзаса, Прованса и Бретони осознавали себя французами; жители Сицилии и Пьемонта — итальянцами; баварцы и остзейские бароны — немцами... С этой целью эти музеи и строились. Самый сюрреалистический в этом плане из посещенных мной — национальный музей Ливана.

 

Этническое чувство — близкое, как круговой танец. Национальное — далекое, как общины диаспоры на двух полушариях.

 

Этническое чувство — безопасное, как родная деревня. Национальное — смертельное, как две мировые войны.

 

Можно продолжать этот список бесконечно. Не зря существуют этнические чистки, ethnic cleansings. Не существует национальных чисток — потому что «зачистить» можно только что-то однородное: деревню, общину, этнос. Монте Мелконян получил смертельную пулю, когда принял азербайджанских солдат за армян. Но еще лучше посмотреть на Балканы. Хорваты, сербы и бошняки неотличимы внешне и говорят на диалектах одного языка. Различий между ними не больше, чем между жителями Далласа и Бостона. По всякой разумной логике, это локальные варианты одного этноса. Однако в силу исторических судеб они сформировались в разные нации. Их убежденность в этих различиях — абсолютно слепая. И не важно, что они сами едва различают друг друга. Одна личная история. Как-то ночью в Баня-Луке, столице Республики Сербской в федерации Боснии и Герцеговины, с героями моего текста, местными сербами, я и фотограф засиделись в баре на берегу реки Врбас до раннего утра. Когда бар закрылся, сербы подвезли нас до гостиницы. Но неподалеку от нашей гостиницы горели огни другого, еще открытого бара, и мы решили выпить по последней. Зашли, взяли по пинте, продолжили разговор. В какой-то момент серб из нашей компании пошел в туалет. Вернувшись, он бросил на стол купюру и предложил нам немедленно покинуть заведение. У него было серьезное лицо, и мы сразу за ним последовали. Отойдя на безопасное расстояние, он объяснил — в туалете не было бумаги, а только кувшинчик с водой. Значит, место держат бошняки-мусульмане; в пять утра оказаться в таком месте компанией сербов — небезопасно. Вот такие маркеры идентичности на Балканах.

 

Наверное, всякий преданный национальной идее человек не чужд и этническому — и его сердце отзывается на народные песни, а глаз радуется родному пейзажу. Наверное, этническое — хорошая опора в национальном строительстве. Но, в конце концов, можно обойтись и без этнического. Тут и может прийти на помощь идентичность — свободная ассоциация себя с определенной группой.

 

Как известно, триаду «Православие, самодержавие, народность» сформулировал в 1833 году российский министр просвещения граф Сергей Уваров. Куда меньше известен тот факт, что циркуляр, содержащий краткую формулировку этой идеи, граф Уваров написал на французском, а его помощники перевели на русский. Потому что сам Уваров не владел русским языком в нужной степени. Российская империя, которая где-то на ходу решила стать империей русских, вообще полна такими историями. Николай II был по крови русским на сколько — в лучшем случае на 1/16? Этнически он был абсолютный датчанин и немец. Но его семейная история и, выражаясь формально, профессиональные обязанности сформировали его идентичность как русского. Просто тогда это не называлось это идентичностью.

 

Вы выше писали: «Возвращаясь к политике идентичности в мире, надо констатировать, что она на рубеже серьезного кризиса». Древнегреческое κρίσις же обозначало суд, судебный процесс. То есть идентичность судится. Что это — примета времени, модное суеверие, как столоверчение и магнетизм Серебряного века? Или нарождающаяся сила, которая изуродует развитие человеческих обществ, пытаясь добиться благородных целей чудовищной ценой, как коммунизм?

 

Я надеюсь, что идентичность станет возрождением национальных государств, которые проиграли идеологическую войну постмодернизму. Идеал национального государства начал формироваться в середине XIX века, и он вобрал в себя все худшее и лучшее того времени. К концу XX века эти несовершенства стали вопиющими — ксенофобия, антисемитизм, замкнутость на одну культуру и на индустриальную экономику. Расцвели Сингапур, Дубай и прочие неокамералистские утопии, где государство и бизнес связаны воедино, синонимичны. Правящие элиты национальных государств поддались этому соблазну, устав содержать нацию, потребности которой только росли. Это был удобный момент для уничтожения институций, потому что интеллектуальные элиты были слишком увлечены постмодернистской критикой.

 

«Школа, университет, театр, музей, литература — манифестации фаллоцентрической патриархии», — сказали интеллектуалы.

 

«А можно тогда мы не будем их больше спонсировать?», — ответили правительства.

 

Народ безмолвствовал.

 

К 2018-м уже слишком хорошо понятно, что неокамералистская утопия бизнес-государств — это по сути деконструкция Просвещения. Права человека заявлены номинально, но фактически нивелированы и уничтожены через резкий рост неравенства в ведущих экономиках (привет, Тома Пикетти!).

 

Взять хотя бы первую поправку к конституции США. Она обеспечивает свободу слова, мнения и вероисповедания. В 2010-м году Верховный суд распространил действие этой поправки на корпорации, и они начали вкладывать миллиарды долларов в политические кампании и кандидатов. В этих условиях права обычных граждан нивелируются. Что толку от права на свободу слова, если твое слово абсолютно не конкурентно со словом корпоративных гигантов, которые подкрепляют свое щедрыми пожертвованиями?

 

Интеллектуалы постепенно осознают, что фронт борьбы с корпоративно-камералистской утопией — это традиционные институции. Конечно, их нужно реформировать, чтобы университеты принимали студентов на основе знаний и талантов, а не цвета кожи. А еще чтобы профессора не домогались студенток, пользуясь своим положением и властью.

 

То же и с национальными государствами. По сути своей они прогрессивны, и они работают. Да, исторически они вобрали себя несовершенства эпох, в которые сформировались. Идентичность — способ сделать их более открытыми, инклюзивными, избавиться от искусственных ограничений. Это их шанс перепридумать себя.

 

 

К.А. Еще раз зафиксируем, что понятие идентичности - это поле борьбы, как любое другое «нация», «государство», «революция», «прогресс», «человечество». Плохая это «штука» или хорошая? В чем ее суть? Что в понятии важно, что не важно? Что важно именно для нас именно сейчас? Как его переосмыслить? Все это тема споров, конфликта, где есть свои победители и побежденные.

Лично я все рассматриваю под главным для меня углом зрения – угрозы деполитизации. Будь то «светлое будущее» коммунизма, будь-то высокоморальное будущее соблюдающих свои традиции людей, будь-то «веселое», бесконфликтное будущее тех людей, которых рекламирует датское видео. Вы считаете, что понятие «идентичность» может оказаться полезным. Мне кажется, полезнее было бы его деконструировать, показав как оно работает и для чего вообще было введено в широкий оборот.   

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.