dISCUSSIONS

ГРАЖДАНСКАЯ ЛЕНЬ ИЛИ ДИСФУНКЦИЯ ОБЩЕСТВА?

 

 

Карен Агекян По многим признакам мир движется к фазе упадка демократии парламентского типа. На первый план выходят две формы политической власти: авторитаризм патерналистского образца и демократия популистского толка. Первый тип опирается на страхи и опасения граждан, предлагает им защиту и покровительство. Второй тип апеллирует к самым разным позитивным ожиданиям и надеждам граждан и предлагает им лидерство на пути к скорым переменам к лучшему.

Власть патерналистского толка быстро доводит до граждан, что вызовы и угрозы слишком велики, чтобы допустить самодеятельность. На такие угрозы нужно отвечать организованностью, четким выполнением указаний начальства, все политические вопросы находятся в компетенции защитника и покровителя. После эксцессов, связанных с утверждением во власти, патернализм обычно приносит с собой некоторую стабильность. Но деполитизация внутри страны ведет к потере гражданского чувства. Всеохватывающая вертикаль власти имеет своим следствием атрофию вообще всякой инициативы. На фоне апатии и застоя возникает глубокий кризис, в результате кризиса прорывается наружу подавленная в обществе активность.     

Что касается власти популистского толка (слово «популизм» пора перестать воспринимать негативно, это нейтральный термин), будучи демократичной по природе, она объявляет народ или нацию конечной инстанцией, верховным сувереном, объявляет себя правящей по суверенной воле народа. Она приглашает народ к активности в обход каст бюрократов-управленцев и профессиональных партийных политиков, старается установить максимально прямую и непосредственную связь лидера с народом – сегодня в этом смысле очень удобны социальные сети и онлайн-трансляции. Популизм в первое время вызывает взрыв энтузиазма и активности, лидер получает почти неограниченный кредит доверия. Однако быстро выясняется, что люди по разным причинам не готовы к активному участию за рамками протестов, оно для них слишком обременительно, энергозатратно и проч. Гораздо естественнее разделиться на «прокуроров» и «адвокатов» и заниматься оценкой действий власти. Причем негатив в этом деле гораздо более сильный стимул, чем позитив – людям гораздо больше нравится быть именно прокурорами.

Поэтому популистской демократии, особенно в начальный период, так важно вовлечь как можно большее число людей в самые разные комитеты, комиссии, общественные организации по самым разным темам: от экологии до борьбы с коррупцией. Чем больше людей самоустраняется от всякой гражданской активности, тем больше у власти появляется энергичных и пристрастных критиков. Притом в отношении критики власти действует, как правило, психологический закон однонаправленных изменений, похожий чем-то на закон энтропии: из сторонника власти очень легко превратиться в критика, превращение критика в сторонника встречается очень редко.

 

Если обратиться к истории самых разных победивших революций, не ставя ни в коем случае между ними знак равенства, мы увидим, что эксцессы, перерождение власти имели причины не только «наверху», но в еще большей степени «внизу» - в неготовности общества к постоянной самостоятельной активности, в нежелании обременять себя такой активностью. В случае Армении мы тоже видели, как всплеск скопившейся энергии в 1988-1991 годы вскоре сменился фазой пассивности на фоне поголовного недовольства и эмиграции – в этом смысле все достаточно типично для постсоветского пространства. И на наших глазах весенний всплеск 2018 года быстро скатился к пассивности.

 

 

Григор Атанесян В целом пассивность большинства населения — это естественный процесс. Вообще способность долго концентрировать внимание на одной, сознательно выбранной теме — это уникальное свойство «великих людей». Если выделять качества, которые отличают обывателей от тех, кому обыватели возводят памятники, то я бы на первое место поставил собранность и последовательность. Мы с вами оба любим читать дневники. Вы замечали, что у «исторических личностей» повестка чаще всего внутренняя, продиктованная собственными мыслями, и повторяющаяся, из года в год одна и та же? И на контрасте — у всякого «простого человека эпохи» она внешняя: по радио сказали, соседи принесли газету, на остановке подслушал...

В старейших демократиях активность сменяется пассивностью. Например, в Америке есть феномен «промежуточных выборов» — парламентских выборов, происходящих посередине первого срока новоизбранного срока президента. И это уже практически традиция, что партия, проигравшая президентские выборы, побеждает в промежуточных. Так было в президентство Клинтона, Буша-мл., Обамы. Велика вероятность, что в этом ноябре демократы возьмут нижнюю палату Конгресса. Почему так? Неужели сторонники демократов, голосовавшие за Обаму, через два года поддержали республиканцев? Нет, конечно — все остались при своих, просто демократы уже «выпустили пар», поставили «своего человека» во главе исполнительной власти, и вернулись к своей частной жизни. А республиканцы мобилизовались, нанесли ответный удар. В Америке победа на выборах крайне редко вопрос действительно «власти над умами». В гораздо большей степени это — кто из двух партий убедил своей электорат прийти на выборы. Поэтому, кстати, в Штатах главные предвыборные махинации связаны с тем, чтобы облегчить/усложнить регистрацию для голосования.

Но есть существенная разница. Американский избиратель может себе позволить проспать выборы. Потому что он знает: несмотря на все разногласия, на всю коррупцию — хотя по постсоветским меркам коррупция в Штатах смехотворная — представители обеих партий все-таки в ответе если не перед ним, то перед его соседом. Существуют десятки механизмов независимого надзора над федеральным правительством и правительствами в штатах, муниципальными чиновниками, госслужащими на всех уровнях. И одно дело риторика, а другое — качество жизни. Средний белый фермер на Юге может ненавидеть Клинтонов, но он все-таки помнит, что при Клинтоне экономика росла, не было войн и падал уровень преступности. Точно так же средний городской житель с высшим образованием ненавидит Трампа, но при этом знает, что экономика растет невероятными темпами и из месяца в месяц фиксируется рекордно низкий за 20 лет уровень безработицы.

 

В Армении, в свою очередь, выбор на предстоящем голосовании будет стоять между представителями только что свергнутого авторитаризма — никого не представляющими, ни перед кем не отвечающими, абсолютно оторванным от реальности — и всеми остальными. Чтобы позволить себе американский уровень полу-включенности в политику, армянам нужно сначала найти подходящих им по взглядам и экономическим интересам профессиональных политиков и учредить реально работающие институты общественного контроля над ними. Пока что этого не происходит. Правительство Пашиняна объявило, что не будет торопиться с выборами, чтобы дать всем демократическим силам подготовиться к ним. Пока что за исключением пары примеров этого не происходит.

И что мы видим? Большинство общественных деятелей ходят на телевидение и рассуждают о том, что команда Пашиняна делает не так. Это вроде бы нормально, да? Демократы же ходят на CNN и MSNBC, чтобы ругать Трампа? Но на самом деле ложная аналогия, потому что у американских демократов эта критика сопровождается призывом, call to action — голосуйте за нас! А какой call to action у бесчисленной армянской армии политиков, политологов, экспертов, лидеров общественного мнения, которые строчат статусы об ошибках правительства Пашиняна? Непонятно, партии регистрировать никто не спешит. Мне в частных разговорах некоторые деятели жаловались, что «Никол затягивает выборы», не назначая их на сентябрь-октябрь-ноябрь. Люди, которые это делали, до сих пор не начали процесс регистрации своих партий. Сам процесс занимает минимум — при нереальной активности и организованности — два месяца. То есть если бы выборы были бы в сентябре, они бы мимо них пролетели. Это какой-то невероятный уровень инфантилизма. Выходит, что условно демократические силы не хотят участвовать в прямом электоральном соревновании с партией Никола и его союзниками. Они просто ждут, что Никол сам пригласит их формировать коалиционное правительство. Это ожидание еще было бы оправданно, если бы хоть кто-то из них сотрудничал с ним годами, шел плечом к плечу. Давайте скажем открыто — большинство деятелей оппозиции старой и новой рассматривали его либо как городского сумасшедшего, либо как агента власти. «Внимание, вопрос» — откуда же ожидание, что он захочет делить с этими людьми власть?

 

 

К.А. Для того, чтобы политическое поле давало всходы, требуется ряд условий. Во-первых, суверенитет. Во-вторых, уровень культуры населения, в том числе культуры политической – в частности, укоренившееся уважение к конституционной системе и прописанным в ней нормам. В третьих, некоторый уровень жизни населения, который давал бы возможность поднять голову от насущных потребностей к более широкому видению. (Это хорошо заметно во время поездок Пашиняна в регионы, когда он призывает аудиторию задавать вопросы про общие, касающиеся всех проблемы, а люди упорно пытаются говорить о своих личных бедах. Тут не до политики.) И так далее… Понятно ведь, что слова «партия», «парламент», «коалиционное правительство» в Молдове имеют не такой смысл, как во Франции.

В Армении политического поля пока еще нет, прежние власти старались помешать его формированию. Конкурируют между собой «сильные личности». Поэтому страна будет колебаться между лидерством патерналистского и популистского толка. Некоторые страны движутся к этому в результате старения и деградации партийно-парламентской системы. Другие – в силу того, что такая система по ряду причин не может вырасти и сформироваться.

По этой причине я бы не ждал многого от «политических сил» любого толка – в первую очередь не ждал бы какой-то системной или целенаправленной политической деятельности. На сегодняшний день Армения движется к формату популистской демократии: лидер и народ. И это единственный реальный политический формат, в котором страна пока может развиваться. И не факт, что этот формат хуже парламентской демократии – все зависит от обстоятельств времени и места.

Больше смущает не пассивность существующих «политических сил», не желающих работать в открытом режиме - одни ожидают провалов новой власти, другие, как «корпорация РПА» и «группа поддержки» Р. Кочаряна активно заняты «теневым» нагнетанием недовольства. Гораздо важней пассивность общества – пассивность тех, кто активно участвовал в протестах и митингах. Вначале были такие попытки: например, студенты-активисты пришли к ректору ЕГУ требовать его отставки. Но такие попытки сразу же стали пробуксовывать, потому что остались в рамках протеста, в рамках требований отставки конкретных лиц, не имели ясной позитивной программы, были очень слабы организационно, тактически, в деле мобилизации сторонников.

Вдобавок сам Пашинян вскоре после занятия поста премьера отметил, что у власти народное правительство и нужно обращаться к правительству для решения вопросов вместо того, чтобы протестовать. Тут есть тонкое различие: протесты, как таковые, в самом деле, уже не нужны, но старый порядок охватывал все сферы жизни снизу доверху и везде успел «отложить личинки».  Поэтому любая инициатива, когда люди хотят сами что-то делать, что-то менять, неизбежно будет начинаться как протестная. А в такой инициативности новая власть отчаянно нуждается.

Что касается отсрочки выборов в интересах демократических сил, это по большому счету та же ошибка, которую многие политики допускали в годы перестройки, считая, что в СССР есть какие-то демократические силы. Никаких демократических сил не было, были противники коммунистической идеологии, советской власти, были люди, которым хотелось больше свободы, западного уровня жизни. Но такие люди автоматом не становятся политиками, не становятся демократами. И само общество – к примеру, в РФ - отказавшись от старого, не только не произвело из себя никаких серьезных инициатив, никаких политических сил, но не сформировало членораздельного запроса на новое. Общество видело только лидера и ждало от него успехов. Именно в этом главная причина стремительного перерождения ельцинской власти от популистской демократии к иному, хорошо всем известному формату.

Выборы в Армении могли бы дать старт формированию внутриполитического поля. В «теневой» борьбе все проблемы неизбежно будут скатываться с политического уровня на бытовой, все процессы будут восприниматься, как зрелище, как длинный сериал. В этих условиях новая власть будет медленно, но верно терять авторитет – с такой же неизбежностью, как металл подвергается эрозии.

Люди любят критику, любят ее подхватывать. Сегодня все «политические силы, кроме действующей власти могут себе позволить себе самое популярное в глазах людей и самое беспроигрышное занятие – свободную, никак не ограниченную критику. Им даже не нужно предлагать каких-то программ, что неизбежно при назначении даты выборов. При этом к власти, называющей себя народной, сам народ будет относиться гораздо требовательней и критичней, чем к той власти, которая открыто фальсифицировала выборы, грабила население и особо не претендовала на «народность».

Так что главная проблема, по-моему, не в «политических силах», которых по сути нет. Она - в обществе, в отсутствии у него навыков участия, в отсутствии сильных и разнообразных гражданских инициатив на местном и общегосударственном уровне по самым разным темам – разоблачение «тихого» саботажа», развитие освобожденных территорий, «миацум», то есть интеграция Арцаха, борьба с коррупцией, культура, медицина, социальное обеспечение. Некоторое исключение - экология, где борьба велась еще при старом режиме.

 

 

Г. А. Полностью с вами согласен в том, что политика — это привилегия. Когда ты встаешь в шесть утра, а в 7-10 уже на заводе, у тебя нет времени и сил на политику.

А вообще — хорошо, что вы упомянули Россию. Это практически аксиома, что в России нет гражданского общества. Я думаю, что это ошибка. Логика этой ошибки понятна — те, кому есть дело до гражданского общества, имеют очень конкретные представления о том, за что и против чего такое общество в теории выступает. А в России гражданское общество активное, просто оно не леволиберальное, а левоконсервативное. Оно сознательно и активно выбрало поддержание статуса сверхдержавы и согласилось ради этой цели терпеть лишения. Путинское правительство этот запрос уловило и заключило с обществом контракт. Это вкратце история России за последние четыре года как минимум. Средний представитель большинства активен в политике и активно интересуется новостями. Просто в первую очередь — внешней политикой. Его/ее родители и их родители не искали личного благосостояния. Зато они жили в стране, которая вместе с Америкой решила судьбы мира. И типичный россиянин решил разменять прозрачные перспективы личного благополучия на гарантии державности. В этом есть и некоторая доля рационального мышления — все-таки россияне помнят, какой адской нищетой ознаменовался период самой тесной дружбы с Западом. Продавать сигареты поштучно у метро никому не хочется.

А в Армении я пока что просто не понимаю, требование общества — это что? Серж ушел, а что дальше? Наверное, единственное действительно универсальное — это наказать тех, кто привел к нынешнему положению вещей. Новое правительство это понимает. А во всем остальном оно оставлено, что называется, на произвол судьбы. И ему самому надо решать, что делать дальше. На «народ» надеяться не приходится. Народ сделал свое дело — поднялся волной, сверг Сержа, был на улице столько, сколько нужно. Ну а в плане политических и экономических решений  — год-другой в Армении самым популярным политиком был Карен Карапетян, у которого на лбу все было написано.

А с другой стороны — вот мы с вами обсуждаем гражданскую лень послереволюционного общества, и я вдруг вспоминаю: полгода назад такие обсуждения казались бы бредом или непозволительной роскошью. Было, по слову поэта:

Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать

 

 

К.А.  Я вообще придерживаюсь мнения, что ни одна власть не удержится сколько-нибудь долго при недовольстве большинства - во всяком случае с того момента, когда политика стала делом публичным, и власть стала апеллировать к народу. Общество, конечно, имеет побольше лиц, чем Янус, потянув за разные ниточки можно развернуть общество разными сторонами, но вариантов всего несколько, и облик власти - это проясненные и приведенные в порядок скрытые черты одного из лиц большинства, иногда ему самому до того неведомые.

Зачатки той системы патронажно-клиентских отношений снизу доверху, которая съела новорожденное государство, начали формироваться в Армении и соседних республиках еще в 70-80-х годах. Кроме этого всякая тотальная система вроде советской вписывает свой код во многие несущие конструкции и с ее разрушением они тоже «подрываются». В постсоветское время, в условиях такого «подрыва» и бедности, люди резко снизили требования ко всему, что творится вокруг, в том числе и к власти, приноровились к положению вещей, как, например, приноровились обогревать свои квартиры после коллапса системы центрального отопления. И жизнь, в общем-то, продолжалась.

 

Насчет гражданского общества. Одни понимают под гражданским обществом просто совокупность граждан с неким набором политических предпочтений. Но чаще от этой совокупности граждан действительно требуют каких-то определенных качеств, чтобы она имела право называться гражданским обществом.

Под гражданственностью принято понимать чувство ответственности, неослабевающее стремление участвовать в общественных делах, в том числе политических значимых. Прекращая такое участие, люди становятся зрителями, и начинают действовать законы зрительского восприятия. Они уже смотрят на политические события, как на сериал с элементами мелодрамы, детектива. Сколько общественного внимания было привлечено к необходимости освобождения Андреаса Гукасяна, Жирайра Сефиляна, прекращения голодовки Гарегина Чукасзяна. Вот, люди на свободе, голодовка прекращена. Если тема для протестов отпала, дальше сама политическая деятельность этих людей гораздо меньше интересна «телезрителям» - там какие-то сложные подробности, в которых надо разбираться. Извлеченный из давней и глубокой тени Кочарян после его задержания стал второй по популярности фигурой после самого Никола в смысле жарких дискуссий многочисленных сторонников ареста и группы активных противников этой меры. Но дискуссии большей частью не политические, мало кому интересна и понятна суть обвинения: что такое «конституционный строй», каким бывает его «свержение», некоторые даже искренне не понимают, как первое лицо, гарант строя, может его свергать. И тем более никого не интересует возможная «программа» Кочаряна, его нынешнее политическое лицо. Дискуссии чаще похожи на споры зрителей нового сезона старого сериала: заслуживает или не заслуживает снисхождения один из главных героев «санта-барбары», какие «хитрые ходы» могут в его деле использовать адвокаты или прокурор. Имеет ли новая власть «моральное право» судить в первую очередь именно дона Р.К. : «А дон Педро разве ангел? Почему вы молчите про дона Педро? Все началось с того, как он обошелся с теми сестрами-сиротками» и т.д. Темы бюджета, монополий, налогов, приграничных и освобожденных территорий просто скучны, в них с наскоку не разберешься, там какие-то цифры, какие-то графики, там нет мелодраматических коллизий, нет темы для упражнений в бытовом морализаторстве.

С разными проявлениями того, что можно назвать гражданской ленью, гражданской индифферентностью, гражданской инфантильностью общества мы встречаемся в разных странах, в разные времена. И хотелось бы разобраться в этом феномене, найти главные корневые причины.

 

 

Г.А. Мне кажется, причина в том, что по-настоящему работающая демократия, как все по-настоящему великие вещи, штука глубоко противоестественная для «нормального человека». Вообще в массовом сознании противоестественное значит плохое. Например, модно говорить, что моногамия противоестественна. Это абсолютно упаднический подход. Естественны физиологические функции, эгоизм, лень.

Авторитаризм, монархия — это глубоко естественные формы правления в том смысле, что они не требуют напряжения. Напрасно думать, что для образованного человека отсутствие гражданского выбора обязательно воспринимается отрицательно. На самом деле для всех, кроме собственно занятых политикой и смежными областями людей, в этом есть огромный соблазн. Отчуждение из области политического освобождает огромное количество свободного времени. Времени на чтение книг, на мысли, на планы. Политика, наоборот, ограничивает, заставляет вникать в идеи не самых умных и не самых красивых людей, выраженные плохим языком. В глубине души мы все ищем повод оправдать гражданскую лень и заняться тем, что приносит реальный доход, славу, творческое удовлетворение.

В конце концов, демократии Нового времени основаны на выборах. Всякий выбор — это ужасно трудоемкое, занимающее очень много умственных ресурсов дело. Демократия — это вторая работа. Вы недавно заметили, что средний человек интересуется только внешней политикой и самыми громкими уголовными делами, и это очень важно для этого разговора. Потому что и то, и другое как раз не его дело — уголовными делами занимаются следствие и суд, а во внешней политике — профессиональные дипломаты, на которых прямо избиратель никак не может повлиять. И то, и другое я бы записал в рубрику #развлечения, но это не гражданское общество. Гражданское общество — это множество скучных тем, о которых надо помнить изо дня в день. Уровень содержания свинца в воде из-под крана, налоговые нарушения, отношения местных депутатов с местным бизнесом. Все, что не составляет основу для уголовного дела, но, тем не менее, воспринимается активными членами общества как противоречащее их ценностям, правам и экономическим интересам.

 

 

К.А. Кроме того что гражданская активность непонятное и скучное для большинства дело, есть и другое важное обстоятельство. Одно из важных объяснений гражданской лени, безразличия – это нежелание участвовать в размежевании, конфронтации, конфликте. Потому что гражданская деятельность задевает чьи-то интересы и таким образом имеет определенные черты политической. Элемент конфликта - один из важных признаков гражданской деятельности. Например, организация некоммерческого музыкального фестиваля или приюта для бездомных животных – дела замечательные, но это не гражданская активность в отличие от протестов экологических групп по поводу разработки таких месторождений, как Амулсар, или журналистских расследований о коррупции.  

Так вот, многие не только сами не хотят участвовать, они даже со стороны неодобрительно, с опаской смотрят на любые размежевания и конфликты. Они ни при каких обстоятельствах не желают жить во время конфликта, на территории конфликта. А если уж он возникает, всеми средствами держатся подальше. Если в обществе не хватает культуры разрешения конфликтов, если нет стандартных механизмов их разрешения – например, независимого суда - тогда для большинства конфликт чреват неконтролируемым развитием, насилием. Пусть лучше уж все остается как есть, к этому плохому мы худо-бедно адаптировались. На таких страхах держится порочная, антигосударственная система власти. И сейчас, когда противники Пашиняна, нагнетают градус, пытаясь имитировать противостояние в обществе, их мессидж адресован именно людям, опасающимся всякой конфликтности. Держитесь от революции подальше, спускайте ее на тормозах, по-хорошему не обойдется. 

 

Возвращаясь к разговору о том, «народ» ли дает власти запрос на ее политику или власть управляет мнениями «масс». Для разного рода революционных движений, эта тема тоже очень актуальна. В какой степени идеи, сформулированные такими идеологами, какими были Ганди или Мартин Лютер Кинг, соответствовали запросу «снизу»? Или же лидеры наделили языком нечленораздельное недовольство, которое существовало в таком виде сто лет и могло бы просуществовать еще столько же - и тем самым по сути создали запрос? Примерно так же, как изобретатели мобильной связи создали реальный массовый запрос из смутных фантазий отдельных товарищей, что хорошо было бы носить телефонный аппарат при себе. Кстати, помню, что предметом фантазий о будущем был в первую очередь стационарный видеотелефон.

Чтобы ответить на такие вопросы о Ганди, Мартине Лютере Кинге, Герцле, отцах-основателях США или партии Дашнакцутюн нужен огромный исследовательский труд. По некоторым темам он уже проведен, но ученые тоже бывают пристрастными по таким темам. С одной стороны важно проследить генезис идей, что и откуда было почерпнуто. С другой внимательно изучить состояние общества, предшествующее выступлению будущих лидеров со своими идеями, изучить первые отклики, изучить обстоятельства, при которых идеи получили большой резонанс. Ответы будут очень непростыми, очень длинными, неоднозначными, с кучей оговорок.

Само использование выражений «масса», «средний человек», «рядовой человек», «народ», «люди» уже заранее предполагает ответ на вопрос – это некий объект, который нужно «поднимать», куда-то «вести», от кого-то «защищать». Но если взять идеологов, организаторов, партийных и непартийных активистов – все это тоже люди, народ, а не какая-то каста, не инопланетяне. В народе происходит дифференциация, и ключевой момент – особенности этой дифференциации.

Роль генератора идей всегда огромна, но мало ли кто какие идеи генерирует. Это не изобретение, когда наглядно видно, что устройство работает, здесь вначале реальные обстоятельства однозначно против. Но в одних случаях возникает цепная реакция активности, в других случаях идеи остаются только как курьез в архиве газетных публикаций и даже историки о них не вспоминают. Непросто ответить на вопрос, что играет ключевую роль после того, как проскакивает «искра» (вспомним одноименный роман Раффи, который сам стал для многих такой «искрой»). Сухая погода? Ветер? Талантливый организатор, который организовал поднос горючего материала? Активисты, которые начинают разносить огонь костра? Можно утверждать, по крайней мере, что для стратегического успеха движения необходимо заполнение множества вакансий, появление в нужном месте, в нужное время людей, способных выполнять в движении самые разные функции, играть самые разные роли. Людей из разных социальных слоев, разного психологического типа, разного статуса, с разными навыками.

Например, в большинстве постсоветских стран к моменту распада СССР движения за перемены были совершенно сырыми, они не успели закалиться и структурироваться в борьбе. В результате на поверхности оказалось три типа активных людей. Представители научной и творческой советской интеллигенции с книжными представлениями о политике, идеологии, экономике, управлении и проч. Представители коррумпированной части бывшей советской номенклатуры – партийной, комсомольской, хозяйственной. Представители криминальных и околокриминальных кругов. Даже в Армении, где набирала обороты война, и соответственно большую роль в политике должны были играть ее герои, среди "людей войны" произошел отрицательный отбор, его сито прошли только тех, кто был удобен первым трем деструктивным категориям, кто быстро мимикрировал. Не было на тот момент, да и не могло быть людей, с государственно-политическим мышлением, отсутствовал и слой технократов, готовых решать сложнейшие вопросы становления государства. Сейчас, спустя почти тридцать лет, эти две важнейшие функции по-прежнему очень слабо заполнены.

 

Вот и сейчас недостаточно и неэффективно заполнены вообще все функциональные вакансии и в деле революции, и в деле государственного строительства, и в гражданской деятельности. Это можно назвать кадровым дефицитом. И привлечение диаспоры ничем не поможет, скорее, только испортит дело. Нужны люди из общества, чувствующие его, знающие вдоль и поперек,  «голос крови» не равнозначен ответственности гражданина.        

 

 

Г.А. К слову — у меня в дневнике запись от 30-го апреля: «Читая Толстого и Достоевского, никогда не понимал одержимость их героев теорией великой личности. Мне она всегда казалось чем-то вроде суеверия. Но сейчас, глядя на Никола, начинаю задумываться». Колоссальная концентрация Пашиняна на цельности сообщения, которое отправляли протестующие власти и миру, сыграло, мне кажется, ключевую роль в успехе революции. А также другие его личные качества. При этом я ни в коем случае не хочу сказать, что революция — заслуга именно Пашиняна. Ханна Арендт много писала о том, что революцию делают те, кто вовремя замечает, что «власть валяется под ногами, остается ее только взять» (перефразируя приписываемую Ленину цитату).

А еще Арендт любила цитировать маркиза де Кондорсе: «Слово “революционный” приложимо только к революциям, цель которых свобода». Она приводила в пример средневековые бунты — чем они отличаются от революции? И она дает такой ответ:

 

Целью такого бунта была не проблематизация власти или утвердившегося порядка вещей как такового; дело никогда не шло дальше мены лиц, оказавшихся у власти, будь то замена узурпатора законным государем или свержение тирана, злоупотребившего властью, законным правителем. Таким образом, признавая за народом право решать, кто им не должен править, ему безусловно отказывали в праве решать, кто должен, и тем более мы нигде не слышим о праве народа быть собственным правителем или назначать лиц из своих собственных рядов на дела правления.

 

И еще в другом месте она уточняет мысль Кондорсе — именно свобода, а не прогресс; может быть свобода и прогресс, но прогресс без свободы — это не революция. Прогресс успешно достигается в рамках авторитарных и тоталитарных обществ. В книге Георгия Дерлугьяна хорошо суммирована эта динамика скачка в индустриальное общество под руководством разных авторитарных режимов от Южных Кореи до СССР до Южной Америки. А подлинная революция, говорит Арендт, только та, результатом которой становится бóльшая свобода действия и свобода мысли.

И вот если бы Арендт дожила до 2018-го и прилетела сейчас писать репортаж в Ереван (она много занималась журналистикой), то я подозреваю, что старушка бы решила, что в Армении революция совершилась, но не актуализировалась. Она совершилась в том смысле, что команда Никола и молодые активисты действительно ставили целью увеличение свободы и открытие политического поля для всех. Но общество — особенно вне столицы — совершало бунт, а не революцию (по Арендт). Потому что главной претензией большинства населения было систематическая коррупция и систематическое насилие, а не недостаток свободы.

Отсюда и то, о чем вы говорите — широкой общественности Сефилян, Чугасзян, Гукасян интересны и симпатичны в моменты, когда они подвергаются насилию/протестуют против несправедливости. То же самое и про Пашиняна до недавнего времени — Царукян подозревался в попытке взорвать его машину, Серж его посадил, вот это народ о нем помнил. Это то, что знакомо каждому армянину, система насилия, про которую часто говорили, что она գյուղապետներից սկսած  — начинается с сельских старост. Когда эти же самые революционеры создают партию, большинству они неинтересны — потому что это политическое требование, которое идет дальше восстановления справедливости.

Если бы общество действительно было охвачено революционными настроениями, самое пристальное внимание было бы приковано к работе над поправками в Избирательный кодекс. Это очень болезненный процесс — во-первых, республиканцы пытаются его саботировать, но даже и без того — для поставленной перед Даниэлем Иоаннисяном задачи нет хорошего решения. Если сохранить существующую систему выборов по округам, то побеждать будут только самые богатые и самые популярные партии, которые смогут содержать сеть региональных отделений. Если остановиться на модели выборов по закрытым партийным спискам, что как раз предлагает Иоаннисян, тогда теряется прямая ответственность парламентариев перед населением, потому что у локальных сообществ не будет «своего представителя» — а это как раз основа американской демократии.

Что из этого всего становится новостью, активно обсуждается? Что Арпине Ованнисян назвала Даниэля идиотом, он обиделся, отреагировал публично, и она извинилась, но как-то неубедительно. Поразительно, что в новостях об этих обзывательствах-обидах местные журналисты даже не пытаются упомянуть контекст, тему спора. Потому что их читателям это неинтересно.

 

 

К.А. Имеет место феномен, связанный с социальными сетями и многочисленными журналистскими youtube-каналами. Раньше не было возможности мониторить, о чем говорят «люди», их слова таяли в воздухе во время разговоров в кофейнях, пивных или - в советское время – пресловутых разговоров на кухнях. Если бы «продвинутые» современники могли бы тогда фиксировать и читать эти беседы, как это можно сейчас, они впали бы в глубокий пессимизм.

Мне вообще кажется, что чрезмерно высокого уровня сознательности в обществе и не нужно, он будет перебором. Возьмите патриотизм: кто среди армян не патриот с наполеоновскими амбициями и планами? Суета, шум перекрикивающих друг друга голосов, тонны пафоса.

 

Поэтому я и говорю о важности дифференциации общества, заполнении функциональных вакансий. Если говорить о численности, больше всего необходимо тех, кто действует, выдавая кредит доверия наверх – первому лицу государства и местному сельскому активисту, который, допустим, призывает препятствовать незаконной вырубке леса односельчанами. Этот акт «доверие – участие» гораздо важнее и нужнее, чем сто умных, «идейных» постов в социальных сетях людей, которые больше ничего другого не делают. Конечно, «доверие – участие» может стать причиной огромных издержек и даже политических преступлений, но реальность хорошего всегда возникает на той границе, где совсем рядом маячит реальность плохого. Здесь может помочь не «идейная сознательность», а интуитивное чувство правды или лжи.

Проблема в том, что действием, основанным на доверии должен на месте кто-то управлять, работу на местах нужно координировать. И нельзя все это навесить на власть, хотя власть в этой системе координированных действий так или иначе играет важную роль.

Вообще, любому движению трудно проводить новое в жизнь, пока оно не получит в руки рычаги. Без доступа к рычагам власти или, по крайней мере, без координации с властью есть только протест и борьба. Либо движение должно прийти к власти, либо действующая власть должна заключить с движением союз, кооптировав его членов, либо власть берется проводить в жизнь полностью или частично программу движения. Допустим, в США не произошло революционной смены власти, но идеи полного расового равноправия наряду с другими были положены в основу программы «великого общества», выдвинутой президентом Джонсоном в середине 60-х. Позднее, в 80-х годах, день рождения Мартина Лютера Кинга стал общенациональным праздником. Есть еще один вариант – движение организует параллельные органы власти, какими стали Советы в период между Февральской и Октябрьской революциями.

 

Что касается гражданской лени – правильнее вести речь о дисфункции общества. В машине есть кузов, есть ходовая часть, появился водитель, но нет двигателя, нет рулевого управления, других важных элементов. Постоянной активности можно ждать от общества только тогда, когда эффективно заполнены функциональные вакансии, о которых я говорил: генераторы идей, организаторы, руководители разного уровня, партийные и непартийные активисты и проч.

 

По поводу революции. Думаю, что дать универсальное определение революции или подлинной революции – задача совершенно безнадежная. Мы видим у Арендт пример нормативного подхода, когда вначале формулируется жесткая дефиниция, а потом производится строгий отбор среди реальных явлений. В этом подходе есть свои плюсы, но есть и много минусов. Известен и противоположный подход, где мысль двигается в обратном направлении – от реальности к определениям. Самые разные события провозглашались революцией, и обычно такое самоопределение выдерживало проверку временем – список революций даже расширялся при ретроспективном взгляде назад. Есть достаточно примеров революций «сверху», вообще не связанных со сменой власти.

Я думаю, в революциях есть тема гораздо более важная для самых разных людей, чем тема свободы. Это тема, о которой вы упомянули - тема попранной справедливости и ее восстановления. Причем это может быть новое, более острое, чем раньше, представление о справедливости. Например, дискриминация считалась в порядке вещей, осуждались только ее крайности, а теперь с ней в принципе не хотят мириться. К коррупции все привыкли как к смене дня и ночи, осуждались только совсем уж циничные формы, а теперь ее не хотят терпеть даже в мелочах и т.д. Сильный запрос на установление справедливости важен не только для широкого отклика, широкой поддержки в обществе. Он позволяет ожидать, что общество готово взять на себя бремя издержек переходного периода, потому что трудности неизбежны: пост-революционное время - это вереница проблем, сложностей и нащупывания решений.

 

Очень важно наличие в движении самостоятельной идейной программы, кроме программы отрицания несправедливости, наличие принципов действия. Если попробовать выделить программные принципы в армянской революции 2018 года, я бы выделил всего два, образующие уникальное сочетание. Во-первых, это заявка на введение новых порядков, на изменение системы не просто ненасильственным путем, но вообще без маркировки каких-то групп в качестве заведомых врагов. Во-вторых, это заявка на революцию без отступления от буквы тех законов, которые действовали до революции. Со ссылкой на то, что эти законы не выполнялись, надо их выполнять. Даже революционные изменения в исполнительной власти нужно провести в рамках легальных процедур. Институции, сформированные с явными нарушениями закона – парламент, судебная система – нужно менять только в рамках действующих на данный момент законов. А принимать срочные новые законы – например, новый Избирательный кодекс – должен старый состав парламента.

Безусловно, эти программные принципы стали результатом не приверженности умозрительным нормам, но имели под собой практическую подоплеку. В этом случае, как мне кажется, победителей не судят. Если революция окажется в целом успешной – значит, все было сделано правильно. Если проиграет вместе с Арменией – значит, они были ошибочными.   

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.