dISCUSSIONS

АМУЛСАР И АКТИВИЗМ -1

 

 

Беседа с Гаяне Шагоян

 

Карен Агекян: У нас часто возникают проблемы с отсутствием правильного учета внешнего контекста: мы или преувеличиваем его важность и зависимость Армении или преуменьшаем, полагая, что Армения – это «вещь в себе». Например, экологическое движение в Армении прямо не связано с международным движением, но всегда имеет смысл поставить местный феномен в контекст глобального. Тем более, он недавно ярко проявился выступлением Греты Тунберг на саммите ООН по климату и новыми акциями активистов движения Extinction Rebellion по разным городам мира с самыми радикальными требованиями.

Существуют глобальные идеологии и движения разного толка. Даже антиглобалисты, как левые, так и правые – это глобальные, трансграничные движения и идеологии. Отвергая конспирологические домыслы, сводящие все к исполнению внешних директив, нельзя игнорировать привлекательность идеологий, как глобальных феноменов. Почти на инстинктивном уровне нам нравится масштабное, динамичное, попадающее в фокус внимания СМИ всего мира, нравятся простые и привлекательные образы будущего.

Какова мотивация человека, который в той или иной форме становится активистом? Он чувствует непорядок на месте, просто не может ясно различить проблему, пока не находит во внешнем мире инструмент для ее понимания - подходящий язык, чтобы ее квалифицировать и понять способы решения? Или же его захватывает динамика чего-то огромного – идеи, лозунги, борьба - и он ищет рядом подходящую локальную проблему, как способ подключиться к большому внешнему источнику энергии? Что для человека приоритетнее: решение конкретных задач или сама масштабная «движуха»?

Лично мне кажется, что в первом случае для страны могут быть приемлемыми или, по крайней мере, допустимыми идеи и движения самого разного толка. Когда людям важно не переустройство мира, а решение конкретных вопросов, они не относятся догматически ни к языку, ни к идеям, ни к методам действий. Они могут усваивать из «большого мира» самое разное, перерабатывать заимствованное, могут отвергать одни принципы из «пакета», усиливая другие. Свободный выбор форматов и методов решения задач на благо страны, пусть даже оно понимается по-разному.

Во втором случае мы, по сути, имеем дело с положением адептов международной квазирелигиозной секты. Главная проблема в том, что глобальные движения набирают свою инерцию и не могут остановиться, исчерпаться, как может исчерпаться внутреннее движение в стране, достигнув большинства поставленных локальных целей. Глобальность рождает особые амбиции в отношении будущего, ставит задачи переустройства жизни человечества – даже традиционализм и консерватизм хотят радикально перестроить сегодняшнюю жизнь. Чтобы поддерживать целостность трансграничного движения, необходим набор «священных» неоспариваемых истин. Такое движение всегда ведет борьбу с врагом, даже тогда, когда, вроде бы, действует в интересах всех живущих на земле. Радикальность легко спутать с принципиальностью, так удобно выдвинуться внутри движения. Радикализация методов и целей глобальных движений рождает искомое противодействие: как коммунистическое движение вызвало в ответ разные варианты антикоммунизма, в том числе воинствующего. Такая парность подпитывает обе стороны глобальных противостояний. В ходе конфликта обе становятся более конфронтационными, непримиримыми, квазирелигиозными по духу, все менее склонными к самокритике и разумным компромиссам. История ХХ века отличный пример того, насколько жестокими и часто разрушительными становились местные конфликты, которые виделись обеим сторонам как часть мировой борьбы. Местное противостояние по конкретным вопросам гораздо сложней разогреть до градуса настоящей вражды, поскольку у обеих сторон есть общий осязаемый дом – своя страна.

Казалось бы, решение экологических проблем давно находится в центре внимания развитых стран, в том числе правительств. Но, судя по риторике экологов, «власть имущие» именно этих стран объединились, чтобы погубить человечество. Новый «сияющий рубеж» - тема углеродного следа, подсчета выделения углекислого газа и CO2-эквивалента, нагнетание того, что проблему надо решить срочно, тем самым фактически осуществив мечты ультратрадиционалистов всех мастей по реверсу прогресса – недаром появилось новое слово «экофундаментализм».

 

Гаяне Шагоян: Вы начинаете с того, что Армения ведет себя как «вещь в себе» и заканчиваете подозрением, что экологические движения есть часть общемировых и в основном радикальных движений, которые по примеру анти/коммунистического выстраиваются в рамках парадигмы противостояния. В наше время, когда цифровая технология практически отменила границы коммуникации, деление явлений на глобальные и локальные, думаю, теряет смысл или, по крайней мере, актуальность. Любое локальное, даже малозначимое, событие в потенциале способно собрать апологетов в разных частях мира за считанные секунды. Есть ли при этом какой-либо центр контроля таких движений? Здесь нет однозначного ответа, по крайней мере, в зависимости от конкретной ситуации ответ будет разный.

Сегодня сложно определить границы «глобального». Но если говорить собственно об экологических движениях, то можно вспомнить, что многие национальные движения в бывшем Советском Союзе тоже начинались с экологических. Не думаю, что это было данью моде или чем-то привнесенным. Экология – область, объединяющая в рамках повестки выживания самые разные социальные, этнические и др. группы, нивелирующая внутренние границы сообществ. А осознание ограниченности природных ресурсов становится удобной политической повесткой для многих национальных движений. Например, Ричард Лахман, прогнозируя рост национализмов в будущем, несколько иначе связывает это с экологическими проблемами: они станут причиной массовых миграций и страны, оказавшиеся в более благоприятных экологических условиях, вынуждены будут отбиваться от потоков мигрантов, закрывая государственныe границы, консолидируясь вокруг идеи национального выживания. Поэтому попытка видеть локальные экологические движения как часть единого международного глобального движения – это конструирование «нового призрака, бродящего по Европе» и в местах более отдаленных. Это скорее, параллельные процессы, реагирующие на глобальные технологические изменения.

При более близком рассмотрении можно видеть, что даже в рамках одного государства экологические движения и их участники могут иметь разные политические цели и идеологические представления. Да и сами экологические проблемы стоит проранжировать. В Армении сегодня разработка золотого рудника горы Амулсар воспринимается как точка невозврата для властей, хотя проект не ими был принят, но ими может быть отменен. Тогда как понимание глобальных экологических проблем, например, таких, как потепление климата, в Армении почти отсутствует. Вопросы вредоносности горно-металлургических рудников, необходимости правовой регуляции всей области в целом стали обсуждать только на фоне протестного движения по поводу Амулсара. Постепенно эти вопросы стали входить в повестку и отдельных  политических групп, иногда даже парламентских обсуждений и более широких медиа-дискуссий. Проблема стала политизироваться, но как следствие невозможности решения без изменений или учета взаимосвязанной политической инфраструктуры. Удивительно, что власть сама вбрасывает конспирологические обоснования экологического движения и его информационного распространения, пытаясь оправдать свою позицию, которая прямо противоположна позиции «до выборов».

Другое дело, что ускоряющиеся и легко распространяющиеся технологии сегодня порождают схожие проблемы в разных частях света, и здесь можно, скорее, говорить о глобальной экономике горнодобывающих корпораций, чем о глобальных экологических движениях. Поскольку именно корпорации создают схожие экологические проблемы, используя одни и те же технологии эксплуатации рудников. А вот местные общины, которые, как правило, не проактивны, а реактивны, в попытке сохранить свое пространство жизни чаще всего решают элементарный вопрос выживания, причем только при непосредственном столкновении с уже принятым решением.

Обычно требование закона о получении согласия местных общин исполнялось в административном порядке и на деле не было результатом дискуссий. Так было, пока история с Амулсаром не привлекла внимание многих общин, и по крайней мере пять из них уже провалили слушания, что технически исключает возможность выдачи разрешения на разработку. Нет оснований думать, что люди на местах делают это, поскольку находятся в тренде глобального экологического движения. Но есть основания связывать эти действия с пониманием, которое возникло в результате дискурса вокруг Амулсара. Это та реальная граница воздействия одной экологической проблемы на другие, фактически, в рамках одного государства.

Отказ Грузии «Лидиану», которая впоследствии перерегистрировалась под другим названием и все же проникла на рудники Грузии, не стал поводом для отказа этой же компании в Армении. Европейские экологи не выступают против катастрофы в Бразилии, и если даже выражают сожаление, то в массовую демонстрацию эта реакция не выливается. Их, в свою очередь, волнуют проблемы, которые коснутся прежде всего собственно европейских стран. Так глобальное потепление - не только вопрос выживания человечества и этих стран в долгосрочной перспективе, но и проблема мигрантов из более рискованных районов в относительно краткосрочной перспективе. Конечно, на этой ниве возникают и международные экологические организации и мероприятия, но степень их воздействия на локальные общины таких стран, как наша, ничтожна, если вообще есть.

В отличие от многих развивающихся стран, «первый мир» имеет более разработанный научный аппарат оценки экологических рисков, включая и социальные последствия. Но как раз этот научный инструментарий меньше всего доступен локальным общинам, носителей профессиональных знаний в регионах, которые подвержены таким рискам - единицы. Хотя как раз там не помешало бы ознакомиться с мировым опытом, поскольку инструментарий получения разрешений на разработки, подавления движений экологов и формы «уговоров» местных общин у международных корпораций тоже ограничены и достаточно изучены с точки зрения их манипулятивности. Несмотря на так называемые глобальные экологические движения, практика международного права в основном исходит из экономических интересов. Тогда как права общин в лучшем случае защищаются тогда, когда вопрос доходит до международных судебных инстанций по правам человека, что предполагает средства, время и последовательность пострадавших от этих проектов. Сложное сочетание для сельского жителя с низким достатком. Поэтому в тех случаях, если в общинах есть соответствующий социальный капитал, нужные кадры, у них больше шансов быть услышанными. По примеру Амулсара, мы можем сказать, что грамотная организация протеста во многом зависит от наличия профессионального сообщества и его вовлеченности в движение местных общин. Примечательно, что двое из активистов экологического движения – журналист Термине Енокян (из села Гндеваз, находящегося на расстоянии 1 км от Амулсара) и юрист по проблемам экологии Назели Варданян (из Джермука, 6 км от Амулсара) выступают не только как экологи, но и как отчасти представители местной общины. Их присутствие переносит обсуждение вопроса в правовое поле уже на ранних стадиях. Например, Термине Енокян сумела вместе со своими односельчанами (19 человек) оформить иск на признание недействительным решения о разработке рудника. Суд уже два года по разным формальным причинам откладывали, наконец, с 16 октября начались слушания. И если даже они проиграют в армянских судах, у них будет шанс обратиться в ЕСПЧ, что может стать прецедентом. Сейчас Армения выплачивает огромные штрафы из-за экспроприации частной собственности для строительства Северного проспекта в Ереване. Этот кейс может открыть еще одну статью похожих выплат. А с учетом того, что Амулсар непосредственно воздействует на жизнь как минимум 4000 человек, сумма компенсаций этим людям может быть сопоставимой с арбитражным штрафом, которым пугают разработчики рудника. 

Через образование в западных вузах, участие в международных проектах, конечно, отдельные экологические проблемы или их новое понимание могут и привноситься, но в основном как часть инновационного знания. Носители этих знаний – довольно узкий круг людей. Для их популяризации в развивающихся странах нет никаких институциональных механизмов. Но они могут стать триггерами при наличии среднего уровня образованности. Каждое из экологических протестных движений возникает и развивается в каком-то очаге, и, в силу транспарентности границ, идеи расползаются, иногда делая локальные проблемы более видимыми, хотя они существовали и до этого. Не то, чтобы до этого люди не умирали от воздействия токсичных выбросов, но понимание причин высокой смертности или профзаболеваний наступает только при определенном уровне знаний или доступности статистики. Соответственно проблемы, которые раньше игнорировались, теперь приобретают протестный потенциал. Возможно, локальные общины и сами пришли бы к этому, но позже, иногда слишком поздно. Сейчас актуализация экологических проблем в медийном поле делает людей более бдительными. Никол Пашинян назвал этот процесс «демонизацией горнодобывающей промышленности», я бы назвала прорывом завесы молчания в этой области и большей либерализации СМИ, причем в основном за счет цифровых технологий. Законы, регулирующие горнодобывающую область, делают страну абсолютно беззащитной перед «инвесторами», и пополнение казны должно быть пересмотрено с учетом крылатого выражения, озвученного по поводу Амулсара Сержем Танкяном – «чтобы прокормить детей, не нужно убивать внуков».

Не исключаю, что диффузия каких-то экологических идей может происходить в силу их привлекательности как модного тренда, но такого рода темы в странах с реальными экологическими проблемами лишены внутреннего мотора, они вряд ли имеют потенциал сплотить вокруг себя много людей.

 

К.А. В том-то и дело, что границы глобального и локального все больше размываются – именно это и создает те риски, о которых я говорю. Безусловно, трансграничное распространение идей очень важно и полезно. Любой человек, мало-мальски знакомый с историей национально-освободительных движений XIX-XX веков, легко убедится, что они начинались с заимствования идей: нация, как первоисточник суверенитета, ее коллективные права, разрушение в рамках нации сословных границ. Трудно сказать, когда и как начались бы национальные движения в империях Османов, Габсбургов, Романовых, если бы не Великая французская революция, германский романтизм и прочие европейские идеи, если бы не возникли минимальные условия для трансфера идей.

Другое дело, как дальше эволюционировали национальные движения. Возникала конкуренция глобальной повестки, следования за глобальными трендами (все больший идеологический сдвиг влево) и локальной повестки, привязки к ситуации на месте. Изучая историю армянских партий, мы видим, как социалистическая идеология АРФД и «Гнчак» часто вынуждала партийное руководство и активистов действовать неадекватно реалиям.

Если сегодня присмотреться к идейным движениям в отдельной стране – от феминистского до традиционалистского – мы, как правило, увидим у местных активистов смесь разных мотиваций, разных «языков», разных тем. Мы редко найдем четкое разделение на тех, кто мыслит исключительно в глобальных категориях или исключительно в локальных. Вообще, концептуальные идеи не бывают локальными, они всегда общие по сути своей, даже идея отгородиться от мира тоже универсальна. Это общее, универсальное всегда присутствует в любой идейности, пусть даже нет никаких оснований говорить о внешнем управлении. Неизбежный трансфер универсальных по природе идей может иметь как положительные, так и отрицательные следствия.

Важно, как я уже сказал, контролировать риски – риски преобладания глобальной повестки, трансграничной солидарности, радикализации по чужому образцу. И это не абстрактные риски, тем более что разные направления активизма переплетаются, сочетаются друг с другом и в определенных условиях имеют потенциал резкой политизации, взрывного роста. 

 

Г.Ш. Если вернуться к экологии, такие проблемы, несмотря на глобальные тренды, способны мобилизовать разные группы внутри страны вокруг локальных проблем. При всей актуальности экологической повестки в Армении, глобальное потепление, как я уже отмечала, здесь не входит и в первую сотню проблем. Даже активисты армянского экологического движения сейчас вряд ли бы на нее указали.

Экология имеет большой потенциал для консолидации, мобилизации людей, невзирая на идейно-политические, социальные и другие границы. В экологическом движении есть и люди с националистической, и с традиционалистской повесткой, и радикально-левой, и феминистской, и защитники прав ЛГТБ и т.д. Каждый по-своему понимает необходимость охраны окружающей среды. Для одних это упирается в охрану и защиту именно Армении, для других это часть заботы о мировой природе.

Почему тема экологии может свести самых разных людей? Она непосредственно касается жизнедеятельности человека, она ближе всего к нашему телу. Такое же эмоциональное отношение есть к проблемам пищи и здравоохранения – они все тесно переплетены с вопросами экологии. Это базовые условия выживания.

Если вспомним, как развивалось протестное движение в позднем СССР, в том числе в Армении, мы увидим, что легче всего и в первую очередь люди консолидировались вокруг экологических движений. Не просто потому, что это, на первый взгляд, вне партийной идеологии или политической повестки, как более опасной для властей, но еще и по причине действительно большого потенциала консолидации. Сейчас по поводу того же Амулсара многие неуместно вспоминают закрытие атомной элекстростанции в Армении, якобы в результате экологического движения и чаще связывают это с именем Стамбулцяна. Тогда как реальной причиной закрытия стали два фактора – авария на Чернобыльской АЭС и разрушительное землетрясение в Армении, которое показало, что занижение данных о силе возможного землетрясения на два балла действительно несет за собой опасность больших разрушений. В одном месте я уже встречала информацию, что занижение балльности было связано со строительством АЭС, но пока это не удалось проверить. Если это действительно так, то «экологов» Армении надо обвинять в том, что они вообще дали открыться этой АЭС, поскольку в результате тех «новых, более усовершенствованных стандартов» (звучит совсем как в обещаниях компании Lidian) в Армении, спустя 20 лет, погибло более 25000 человек. Нет, не в результате взрыва АЭС, а из-за новых норм строительства. И, кстати, проблема АЭС в зоне землетрясения с непонятной балльностью (возможно, заниженной или плохо изученной), думаю, должна оставаться в повестке дня не только экологов, а всех ответственных граждан. Землетрясения не часто происходят, но в Армении они, увы, неизбежны, вопрос только где и когда. Поэтому наша беспечность и безответственность в этом вопросе ничем не оправданы. Но память об ужасах 1990-х практически делает невозможным открытое и рациональное обсуждение этого вопроса. Так что потенциал политизации и взрыва имеют и локальные экологические проблемы. У нас они переплелись с национальными, того же Стамбулцяна невозможно было отделить от Карабахского движения, это был единый пакет протеста, где экологическое движение было вторичным по сравнению с националистическим, но частью протеста. С ухудшением экологических условий во всем мире, приоритеты внутрипротестных тем могут измениться.

 

К.А. Любая идеология представляет собственную проблематику, как наиболее насущную для жизни человека. Причем, представляет как нечто, что выходит за рамки политики, как судьбоносное для народа/человечества, как изначально оправданное. Например проблему эксплуатации труда. Для огромного числа людей проблема бедности на безусловном первом месте – именно здесь ставится для них вопрос жить или не жить, остальные проблемы несравнимо менее важны. Часть людей ощущают тенденцию к переформатированию привычной семьи, свободный выбор гендерной идентичности как несравненно большую угрозу, чем загрязнение окружающей среды. Именно в привычной семье, устойчивости разделения полов для них самое насущное, изначально оправданное, базовое условие выживания народа и человечества. Для других самое насущное - угроза войны, угроза гибели своей и своих близких, угроза остаться без крова. Их больше всего волнуют обороноспособность, положение дел в армии.   

Если же говорить про общественные движения от начала «перестройки» до распада СССР, разве можно отрицать, что национальные или, если взять вашу точку зрения, националистические движения мобилизовали и консолидировали тогда на несколько порядков больше людей, чем любые другие темы, и степень мобилизации была несравнимо выше и продолжительнее?

 

Г. Ш. Да, это так, если рассматривать экологическое движение как проявление единой идеологии. Думаю, это неверный подход. Здесь нужно смотреть на участников этого движения, вернее, на группы, из которых оно состоит. На деле для джермукцев это не только проблемы здоровья, экологии, но в первую очередь и проблема бедности – потеря бизнеса, профессии, работы, в конце концов, даже вынужденная миграция. Для небольшой части гндевазцев это возможность выхода из бедности, как для сына мэра, перепродавшего общинные земли за баснословную сумму разработчикам рудника, но для других гндевазцев по крайней мере тех 19 человек, что подали в суд, это незаконная потеря собственности и привычных условий существования. Для таких участников этого движения – там нет собственно международной экологической идеологии. Она есть для экологов и политизированных участников, возможно. Поэтому я бы не стала обобщать. Это не случай Трчкана, и даже не случай Греты Тунберг – как выражения высокой сознательности за природный артефакт или дом-планету.

Экологическое движение в развитых странах занято не столько сегодняшней угрозой, как у нас в случае Амулсара, а проблемой понимания глобального мира и глобального будущего, за которое человечество сегодня несет ответственность. Там есть идеология. У нас этого понимания нет, хотя было бы неплохо его иметь. Наши проблемы могут нас заинтересовать этой идеологией, как возможностью кооперации для более успешного решения локальных проблем. Но что более важно – это разворачивание экологического дискурса, рост экологического просвещения. Люди начинают задаваться вопросами, что такое кислотный дренаж, кто хозяева рудника, какова реальная степень опасности для здоровья и т.д. Вопросы не глобального характера, а того минимума знаний, которое им приписывалось по умолчанию, иначе их решение давать согласие на разработку рудника рядом со своим домом нельзя было бы считать осознанным. Это как брать показания в суде у человека с ментальными проблемами. Ведь вся манипулятивность корпораций строится вокруг ложной или недостаточной информации о возможных рисках и последствиях. И если человек делает выбор при озвученных условиях, то это не выбор, это обман необразованных или недостаточно информированных людей, за который никто не несет ответственности. Но хищническая и безответственная эксплуатации ресурсов, уничтожение сегодняшними корпорациями не только природы, но и локальных культур, возможно, когда-нибудь будут иметь и свой «нюрнбергский процесс».

 

(См. вторую и третью части)

oN THE TOPIC

Արիստոտելը քախաքականության առաջացման հիմնական պատճառ համարում եր շփումը, որի միջոցով մարդիկ կարգավորում էին իրենց գործերը: Մարդկային շփման հիմնական ձևը լեզվական դրսևորումներն են` վեճերը, քննարկումները, կոչերը, երկխոսությունը, քարոզը և այլն: Այսպիսով քաղաքականության վախճանի մասին կարելի է խոսել այնքանով...

И, конечно, вот это «строгое требование» понимания категорий, оно предполагает не лозунговое решение вопроса, что вот, мы поняли, что такое республика или государство и отказываемся от концепции трех республик. Это предполагает строгое, последовательное отношение к тем отходам, к тем недостаткам политической власти, которые все чаще оправдываются с позиций «неизбежных закономерностей» и объекти...

Национализм с самого своего возникновения - это идеология преодоления формального неравенства, внешнего подчинения, сословных преград, которые основаны на традиционной легитимации власти. И все группы, члены которых осознавали свое подчинение как несправедливое, были восприимчивы к идеям нации.