iNTERVIEWS

ЖИЗНЕСПОСОБНОСТЬ ЯЗЫКА

интервью с известным специалистом по лингвистике, профессором, кавалером ордена Почетного легиона Анаид Донабедян (Франция)

 

 

Нона Шахназарян/Карен Агекян: Западноармянский язык - предмет Вашего интереса и озабоченности. Не все знают, что в отличие от грабара с одной стороны и диалектов с другой, западноармянский и восточноармянский литературные языки имеют не столь продолжительную историю.

 

Анаид Донабедян:  Состояние западноармянского языка сейчас беспокоит многих деятелей армянской диаспоры и вообще многих армян. Возможно, не все читатели знают, откуда у нас взялось два литературных языка. В XIX веке армянская интеллигенция, получившая высшее образование в Европе, решила, что в национальных целях, для демократизации армянского общества следует преподавать не на грабаре, который не использовался в повседневной жизни, специалистов по которому выпускали только духовные училища. Решили приблизить язык преподавания к современному разговорному и разработать новоармянский литературный язык.

 

Н.Ш/К.А.: Насколько можно провести аналогию с более ранним переходом европейских литератур, наук и образования с латыни на национальные языки?

 

А.Д.: Это совсем разные ситуации. Грабар  был классическим национальным языком, а латынь, как известно, стала еще и межнациональным языком европейской интеллигенции. Ситуация с армянским языком скорее сопоставима с тем, что происходило значительно позже – тоже в девятнадцатом веке – в ряде других европейских стран, а также в Османской империи. Тогда для сохранения национальной идентичности (в современном смысле слова) перед многими странами встал выбор: либо выбрать в качестве нормы современные разговорные языки, даже если они еще не были готовы выполнять эту задачу, либо официально закрепить своеобразную диглоссию, двойную норму. В этом случае наряду с разговорным языком «канонизировался» письменный язык, который мог очень сильно отличаться от «народного» устного, но был более подготовлен к тому, чтобы выполнять многие конкретные задачи. Так, например, сербы, болгары и ряд других народов выбрали стратегию закрепления разговорного языка, а греки сохранили оба состояния языка, очень далеких друг от друга: катаревуса - «чистый, безупречный язык» и демотика  - «народный язык». Только в семидесятые годы двадцатого века катаревуса уступила место демотике в официальной сфере, в том числе, и в сфере высшего образования.

Сходный выбор стоял и перед армянским языком. Главная задача состояла в том, чтобы язык стал достоин статуса литературного письменного языка и чтобы его можно было активно использовать в преподавании. В Российской и Османской империях она решалась армянами по-разному. Исходная точка была общей – вне зависимости от политических ориентиров, всем было ясно, что в качестве нормы не может быть выбран какой-либо разговорный диалект, в котором заимствования «зашкаливают», то есть их критическая масса слишком велика. Поскольку некоторые характеристики диалектов по обе стороны российско-османской границы были очень разными, разными оказались и решения проблемы: образовались два литературных языка, и эти языки стали активно использоваться писателями.

Первым восточноармянским автором, как мы знаем, был Абовян. В западноармянском языке новая традиция началась переводами с французского и других европейских языков наряду с молодой оригинальной литературой, которая также способствовала стремительному формированию новой литературной нормы.

В 1830-х годах начали строить армянские школы в Османской империи. Нагапет Русинян написал первую грамматику «нового» языка и предложил ее Образовательному совету.  Ему и другим талантливым энтузиастам хотелось создать литературный язык, столь же совершенный как грабар, но более современный. Для этой цели больше походил не сельский говор, а городской константинопольский диалект, - «столичный» диалект. При этом, важно, что Константинополь был населен армянами, приезжавшими из разных провинций, и, следовательно, объединял говоры разных армянских диалектов.

Что происходит, когда люди, говорящие на разных диалектах оказываются вместе? Есть такой феномен адаптации, когда каждый понимает, какая доля его языка непонятна другому и потихоньку ее стирает. Он даже может сделать еще один шаг и использовать формы, которые лучше понятны собеседнику. При этом такая стратегия взаимна – собеседник также переходит на использование форм, которые он бы не употребил спонтанно. В результате этих процессов и возник так называемый «стамбульский диалект». Ну, а потом была долгая борьба между приверженцами ашхарабара и грабара.

В начале XIX века в литературе преобладали романтизм, лирическая поэзия, для которых грабар  еще мог подойти. Но с возникновением во французской литературе и распространением в Европе реализма и натурализма, которые повествуют о ежедневной жизни людей разного социального положения, армянские писатели окончательно приняли ашхарабар как литературный язык. Например, Арпиар Арпиаряну в «Кармир Жамуц» сложно было бы касаться на грабаре политических вопросов, а Зохрабу - описывать жизнь армянских нищих в Стамбуле.

 

Н.Ш./К.А.: Что происходило с грабаром во второй половине XIX века?

 

А.Д.: Интересно, что только в 1870-х годах осознали, что западноармянский язык на самом деле стамбульский, то есть он отделен от собственно Армении. Даже преподавателей приходилось присылать в провинцию (Эрзрум-Карин, Ван, и т д.) из Стамбула. Интеллигенция в определенный момент остро ощутила языковое отчуждение от народа и стала предпринимать шаги, чтобы это отчуждение проедолеть. Выросла роль писателей из регионов, более «близких к народу». Так, харбердцы Срвандзтянц и Тлкатинци создали «деревенскую»  литературу, в которую активно включали диалектные слова и выражения. Эти локальные идиомы сознательно использовались авторами в качестве символа «настоящего» армянского языка, более чистого, чем идиомы Стамбула. Срвандзтянц активно собирал фольклор в разных провинциях. Язык стал объемнее – он дорос до того, что вернулся к своим диалектам и начал активно использовать эти материалы для создания нового литературного языка.

 

Н.Ш./К.А.: Отличался ли этот интерес к фольклору от того, который имел место во многих европейских странах в рамках национального возрождения в XIX и начале XX вв.?

 

А.Д.: Нет, он состоялся в этой же волне.

 

Н.Ш./К.А.: Какие изменения произошли с языком после Геноцида, в Спюрке?

 

А.Д.: Как мы знаем,  в 1915 году после геноцида армяне были искоренены из армянских провинций. С ними ушли и армянские диалекты. Но западноармянский продолжал жить в диаспоре, прежде всего на Ближнем Востоке, из-за того что в этих странах сохранилась политическая система, достаточно близкая к системе Османской империи, где общины делятся по религиозным основаниям и имеют определенную автономию в культурных и образовательных вопросах. В Сирии и Ливане армяне сохранили структуры, которые существовали в Османской империи, то есть  связь с прошлым оборвалась не полностью.

Ливан (и Сирия до начала войны) до сих пор считается «заповедником» западноармянского языка. За пределами нынешней Армении это практически единственный регион в мире, где армянский остался основным языком общения в армянских семьях и единственное место в диаспоре, где дети на перемене в школах общаются между собой на армянском языке. Видно, что здесь язык действительно живет. Кроме нормативного литературного языка, который преподается в школах и за чистотой которого следят авторитетные специалисты, есть остатки локальных диалектов, есть смесь армянского с турецким, арабским. И это огромное богатство.

 

Социолингвистика говорит о том, что степень жизнеспособности языка определяется количественными факторами – числом носителей, их возрастом. Но есть еще качественные факторы – например, существование разных стилистических уровней в языке. Мои друзья, которые следят за языковыми нормами, не согласились бы со мной, но существование языка только на нормативном уровне – не очень хороший знак для его жизнеспособности. Отсутствие литературного языка тоже является плохим знаком. Но важно иметь и народную речь, от которой питается литературный язык. В этом отношении Ливан и Сирия очень резко отличаются от остальных очагов армянской диаспоры. Я уже два с лишним года живу и работаю в Ливане и для меня это очень ценно – я снова нахожу ту языковую среду, в которой выросла во Франции, когда я в детстве жила в одном доме с бабушкой и дедушкой.

 

Например, во Франции мы все приняли идеологию одной нации, где все равны, где у каждого может быть своя религия и свои корни. Этому идеалу способствует французский язык как государственный. Из-за отсутствия религиозного барьера, который на Ближнем Востоке сильнее маркирует границы армянской общины, западноармянский язык все меньше употребляется во Франции. Очень трудно сохранять язык тем, кто уже не застал первого поколения, для которого армянский язык был родным и первым. Конечно, в этом отношении положительную роль сыграло появление в стране армянских эмигрантов из Ближнего Востока…

В Турции армяноговорящая среда гораздо сильнее, чем во Франции. Там армянская община насчитывает примерно 60 тысяч человек, не считая криптоармян, но при такой численности в Стамбуле есть 17 армянских школ, куда ходят 3 тысячи учеников. Это не так много, но во Франции вообще лишь 1200-1300 учеников ходят в армянские школы (примерно столько же ходят в воскресные школы, а армян по разным оценкам насчитывается от 400 до 500 тысяч). В Ливане по политическим причинам очень давно не было переписи населения, но кажется реальной цифра 70 тысяч армян. При этом в стране 28 армянских школ, куда ходит 7000 учеников.

 

Н.Ш./К.А.: Насколько известно, на армянском языке в этих ливанских школах преподается блок «армянских» предметов – история и география Армении, армянский язык, армянская литература.

 

А.Д.: Поскольку все армянские школы диаспоры имеют обязанности перед местным государством в связи с преподаванием официальной программы, и учеников готовят к местным экзаменам на местном языке, в большинстве школ лекции на армянском составляют не больше трети школьного времени, а иногда даже меньше, особенно в старших классах. Многие школы стараются компенсировать это использованием армянского в неакадемических предметах (спорт, театр, и т. д.), но это особо трудно в тех общинах, где дети дома на армянском не говорят. Этой теме была посвящена международная конференция, которую мы организовали в Париже в INALCO 21-22 сентября 2015 года, и благодаря которой составилась сеть педагогов и ученых, намеренных разрабатывать решения этой задачи…

 

Продолжу об армянском языке в диаспоре. Волны мигрантов из Турции 70-х годов, когда там установилась военная диктатура, потом из Ливана во время гражданской войны, очень сильно оживили практику армянского языка во Франции. До сих пор в школах, где преподают армянский и в различных армянских структурах, самыми активными в большинстве являются армяне с Ближнего Востока, где сохраняется преемственность и ощущение себя членами общины.

Я хуже знакома с ситуацией в США, она примерно похожа на французскую, но там есть очень компактные очаги – например, Little Armenia, где много иммигрантов, как из Армении, так и из Ближнего Востока.

 

Н.Ш./К.А.: Расскажите о результатах прошлогоднего опроса по языку.

 

А.Д.: В прошлом году по заказу министерства культуры Франции и фонда Гюльбенкяна мы провели через Интернет масштабный опрос и опубликовали его результаты.

Опрос воспользовался большим успехом, почти 1400 человек заполнили анкеты, половина из них в течении первой недели. Подробные результаты можно найти в сети, многие из них не до конца проанализированы, тут есть материал и для дальнейших исследований. Но из того, что бросилось в глаза, можно назвать приверженность к языку, желание, чтобы он продолжался, что отражалось даже в тенденции оптимистично (как показало параллельно проведенное качественное исследование) относиться к вопросам о личной практике армянского языка или собственной компетенции в языке. Это объясняется отличием от ситуаций, в которых неполное владение языком имеет конкретные последствия для человека. В этом отношении оказалось, что в новом поколении лучше всего сумели сохранить язык те, кто считают себя детьми диаспоры, а не одной конкретной общины, люди, которые путешествуют по общинам, у которых члены семьи живут в других очагах с другим первым языком.

 

Н.Ш./К.А.: Можно ли считать, что западноармянскому языку сегодня угрожает исчезновение?

 

А.Д.: В 2010 ЮНЕСКО внес западноармянский язык в перечень языков, находящихся под угрозой исчезновения, хотя у многих деятелей диаспоры и прежде было ощущение опасности. Я только недавно узнала, на каких данных они основывались и кто им предоставил эти данные. Это был Айк Тер-Хусикян, который преподает во Флориде. И молодой ученый социолингвист Акоп Гюлюджян из Аргентины, который живет в Калифорнии, тоже собрал данные, на которых основывалось решение ЮНЕСКО. В прошлогоднем отчете для министерства культуры мы составили таблицу, основанную на данных, которые он любезно мне передал. Представлены данные для стран Ближнего Востока, Европы а также США, Австралии и других англоговорящих стран. Он выделил две части – раннюю миграцию и миграцию после 1970-х. И показывает, что самое плохое состояние по языку у американской «первой волны», которая в большинстве ассимилирована и не владеет языком, потом идет Западная Европа. Лучше состояние у поздней миграции в Америку, и самый высокий уровень на Ближнем Востоке.

 

Н.Ш./К.А.: А есть ли у него данные по огромной армянской диаспоре в России и др. постсоветских странах?  

 

А.Д. : Считается, что в этих странах на литературном западноармянском не говорят, значит, тут не принимаются в счет диалекты Нор-Нахичевана в Ростове, амшенские диалекты Абхазии и Крыма, ленинаканский диалект в Армении и джавахкские говоры в Грузии...

 

ЮНЕСКО определяет пять степеней угрозы языку. Самый низкий уровень – безопасность, самый высокий – умерший язык, а между ними есть 3 степени – уязвимость, когда не все родители передают язык свои детям. Согласно данным, представленным Гюлюджяном для ЮНЕСКО по Ближнему Востоку,  здесь язык оказывается между уровнем безопасности и первым уровнем опасности. Но ЮНЕСКО использовало не эти данные, а средние данные по всем общинам и на карте отметило зону Ближнего Востока – единственное место, где угроза не так велика.

Сейчас группа, которая работала над атласом языков, оказавшихся под угрозой, уже не существует - ЮНЕСКО прекратило эту программу. С другой стороны, данные ЮНЕСКО следует использовать аккуратно – важно как, кем и где они были получены. В Ливане армянский язык не относится к числу языков под угрозой исчезновения.

 

Н.Ш./К.А.: Как можно оценить соотношение между литературным языком и диалектами?

 

А.Д.: Армянский народ сумел в течение своей богатой истории сохранить язык, основать новоармянский литературный язык в XIX веке, сохранить национальную идентичность, создать богатую литературу на грабаре и ашхарабаре. В армянской школе прививается любовь к литературному языку, культивируется гордость за этот язык. Образование имеет у армян особую ценность, им гордятся. Плата за это - представление о непрестижности диалектов, некоторое пренебрежение к армянской диалектологии.

XIX век - это период, когда родилась современная идея нации. Это идея очень вдохновила армян. Если нация не имеет армии и территории, то она, по крайней мере, должна иметь флаг, гимн, литературный язык и древний эпос.

Литературный язык – основа воспитания, культуры, грамотности. Но для лингвиста ценность любых вариантов языка равновысока, лингвист не устанавливает между ними никакой иерархии.

Когда человек владеет разными уровнями языка – и литературным, и диалектом, он сам решает, когда, с кем и почему он говорит на том или ином варианте языка. Иерархия может проявляться не в противопоставлении литературного языка диалекту, а во владении многими слоями. В Ливане немного по-другому: человек демонстрирует свой статус, вставляя английскую и французскую речь в арабскую.

К сожалению, в сегодняшнем мире даже такие языки, как французский, находятся под угрозой. Из-за этого возникает оборонительная стратегия, а, между тем, при наличии угрозы важно быть креативным, создавать новое, привлекать людей, идти на риск, потому что от оборонительной стратегии только теряешь. Но это трудно понять в армянской среде, где работают с большим энтузиазмом над сохранением языка, трудно осуждать активный интерес к единым нормативам применительно к армянскому языку, потому что таков контекст.

К теме нормативности относится и разговор об орфографии, возникший в диаспоре после обретения Арменией независимости, когда думали, что Левон Тер-Петросян вместо советской вернет традиционную орфографию, которая до сих пор используется в диаспоре. Это по разным причинам не получилось.

Правописание можно в любое время поменять, это политическое решение, хоть и сложное, дорогое, иногда требующее долгой адаптации, но никак не сравнимое с утратой устного языка, которая необратима, если не остался какой то очаг, где на нем говорят спонтанно.

 

Н.Ш./К.А.: Что в современном мире ставит под угрозу даже такие языки, как французский?

 

А.Д.: С одной стороны, глобализация убивает разнообразие. Например, все знают, что одно из условий большого профессионального будущего – это английский язык. С другой стороны, есть и сопротивление – в глобализованном мире общины становятся все более активными. С одной стороны, есть экономические ценности, которые ведут к угасанию культур меньшинств, с другой стороны – именно в результате этой угрозы создаются новые движения идентичности. Собственная идентичность становится для людей все более важной, создаются новые общности, новые логики солидарности. Даже во Франции, где было совсем не модно говорить об идентичности, есть люди, которые сейчас требуют считать их общиной.

Здесь есть очень большое увлечение региональными языками, которые французская революция почти искоренила. Сейчас есть множество людей, которые никогда не слышали такой региональный язык от старших. Они выучили его как иностранный, но очень интересно, как именно на этом языке сегодня говорят - например, на окситанском, каталонском, уделяя много внимания лексике, но гораздо меньше синтаксису. И часто получается в результате французский язык с окситанскими словами. Это тоже невозможно считать возрождением языка.

Если думать о языках, которые находятся под угрозой исчезновения, самое главное – сохранить устный язык. Потому что письменный язык всегда можно восстановить.

В данном случае речь идет о моде обучаться утраченному языку своих предков (heritage language). В США в качестве такого языка преподают какую-то минимальную версию языка, которая необходима только для идентичности. Это не язык, на котором ты думаешь, на котором общаешься. Это флаг. И для того чтобы язык играл для тебя роль флага, не обязательно на нем говорить.

Такое же отношение к языку угрожает армянским школам во Франции. Они были созданы на деньги благотворителей, которые хотели исполнить долг перед своим народом. Сами эти люди, как правило, плохо говорят по-армянски и плохо понимают, что значит учить язык. Это очень сложно, очень долго. А что делают родители, которые отправляют в такую школу своих детей? В большинстве своем они тоже не говорят по-армянски, но хотят быть хорошими армянами. При этом родителям все равно, на каком уровне их ребенок будет владеть языком, потому что язык не нужен ребенку, чтобы общаться. Это только признак идентичности, и в такой ситуации одна из моих студенток, которая пятнадцать лет назад работала в армянской школе, пришла к выводу, что дети умеют читать, писать, но не понимают то, что читают и пишут. И всех это до какой-то степени устраивает, потому что всем важны символы. Если нет общества, если нет компактного места проживания, где ты всюду слышишь этот язык, очень трудно им овладеть, да в этом и нет необходимости. Такая ситуация – результат в первую очередь не глобализации, а развития диаспоры после геноцида.

 

Н.Ш./К.А.: Конечно, для возрождения языка, для его полнокровного существования важны и социальные, и политические условия, когда язык оказывается необходимым во всех сферах общественной жизни...

 

А.Д.: Когда мы говорим о возрождении армянского языка, диаспорные деятели имеют в виду одно, а лингвист понимает под возрождением другое – то есть живой язык.

В истории бывают циклические движения. В 1830-х годах старались создать новый письменный язык, в 1870-х  активно обратились к диалектам, а потом на первый план вышел инстинкт выживания после геноцида, когда нужно было показать что мы нация, а важной чертой нации является гомогенность. Значит, нужно было через школы избавиться от диалектов, и в результате многие богатства были утрачены - например, разговорный вариант турецкого, на котором говорили армяне из Киликии. Исчезновение всех этих вариантов тоже утрата. Но в кризисных ситуациях, которые переживают все малые нации, неизбежно развивается национализм, который несет с собой нормативность.

Кстати, интересное литературное движение «Мехьян» возникло незадолго до Геноцида, в 1914 году – Даниэл Варужан, Костан Зарян, Акоп Ошакан. В одноименном журнале они опубликовали манифест, где провозглашали, что армянский язык включает в себя и грабар, и литературный ашхарабар и диалекты. В соответствии с этой концепцией, такое сочетание является источником и гарантией сохранения языка в будущем, то есть формирует его жизнеспособность. К сожалению, будущего у этого движения не было, и эту программу оказалось невозможно реализовать. Жаль! Для меня именно в таком синтезе норм, стилей и диалектов следует искать пути к сохранению и развитию армянского языка.

 

 

 

 

oN THE TOPIC

Для нас это способ выживания, способ приспособления к жесткой реальности всего Кавказа. Что такое Кавказ – маленькие страны в окружении огромных империй. Соответственно есть глубокая традиция – кому-то кем-то казаться, от этого получать выгоды или по крайней мере не получать плохого.

Слабые стороны в сегодняшней армянской культуре - отсутствие серьезной мировоззренческой базы у гуманитарной науки - в частности, философской, культурологической и искусствоведческой. Она вся провинциально-описательная - нет ни идей, ни большой культуры понимания. В то время как творчество некоторых художников можно приравнять к высоким образцам мировой культуры.

Нас, квинтет социологов, авторов книги – Крэйга Калхуна, Иммануила Валлерстайна, Рэндалла Коллинза, Майкла Манна и меня, – объединяет уверенность в том, что судьба мира не предрешена. Есть определенные возможности, в сторону которых мир может качнуться. Надо понимать, что существует опасность фашизации. Компьютерная слежка – это реально, и надо сопротивляться уже сегодня.