iNTERVIEWS

Энергия сопротивления и поиск свободы -2

Интервью с философом Арсеном Меликяном. Часть вторая

 

Карен Агекян: Как Вы относитесь к вовлечению по собственной воле философов и публичных интеллектуалов в политику, в идеологические противостояния? С одной стороны это выглядит как жертвование вечным в пользу конъюнктурного. С другой стороны, дистанцирование от политики тоже волей-неволей приобретает политический смысл и может рассматриваться как удобный и безопасный конформизм. 

В связи с этим, что можно сказать о набирающем популярность типе публичного интеллектуала, в каком отношении он находится к типу философа?

 

Арсен Меликян: Прежде чем обратиться к сути вопроса, хотел бы отметить, что еще со времен Канта произошла своеобразная сегрегация философской активности, то есть проводилась линия различения между проблемами современности и текущей жизни, и «вечными» проблемами, к которым обращались философы. Кант сам был весьма внимателен к текущим политическим и идеологическим процессам Европы и реагировал на них рядом известных текстов, касающихся просвещения, мирового правительства и т.д. В XIX и XX вв. мы почти не найдем философа, который осознанно настаивал бы на своей аполитичности, скорее, философы и интеллектуалы все более и более вовлекались в бурную современность и при этом совершали «непоправимые» ошибки, накладывающие тень на их репутацию.

Возвращаясь к вопросу по сути, хотел бы заметить, что крайне важно с самого начала определиться: с какой интенцией или целью тот или иной интеллектуал производит политические акции - заявления, статьи, демарши, участие в различных акциях гражданского неповиновения и т.д? Очень грубо и условно можно было бы разграничить эти цели на две группы: в одном случае речь может идти о формах борьбы за власть, то есть о сугубо политической борьбе интеллектуалов, а в другом случае, интеллектуалы и, в частности, философы, солидаризируясь с общественными акциями сопротивления, отстаивают свои гражданские, профессиональные и иные свободы, права.

Можно, конечно, утверждать, что эти цели сложно отделить друг от друга и в жизни все происходит гораздо сумбурнее, но важно как раз определиться с намерением, мотивацией интеллектуала, а не с формами борьбы или иных репрезентаций себя. Ведь не случайно, что основным лейтмотивом современных гуманитарных трендов, начиная, быть может, с Ницше и Маркса, является своеобразная деструкция застывших паттернов общественного сознания. Критическая, деструктивная, деконструктивная интеллектуальная и философская активность привела к поразительным социально-политическим трансформациям мира. Призыв Маркса обратить философию в действие по изменению мира был подхвачен многими умами, как сторонников, так и противников конкретных марксистских идеологем.

И все же, относительно философии необходимо быть предельно осторожным. Дело в том, что философы и философии в своем порыве и устремлении к действительности оказались под сильным давлением профанного, массового сознания, которое и сегодня превращает философские концепции и термины в идеологический или рыночный мусор. Например, оболганная нацистами концепция ницшеанского Сверхчеловека, или профанация марксизма Сталиным, или своеобразный рекламный и маркетинговый «беспредел» по отношению к  философской терминологии и к философии вообще - только ленивая торговая компания не объявляет о том, что торгует согласно собственной философии.

Хотел бы еще раз напомнить, что наряду с текущими проблемами борьбы за свободы, в которых интеллектуалы как члены гражданского общества участвуют почти на равных с остальными группами граждан, есть также задача сохранения интеллектуальной порядочности. Так, в античности помимо основной борьбы между научно-философским и религиозно-мифологическим сознаниями и идеологиями происходила также борьба между с одной стороны наукой, или, что то же самое, философией, с другой стороны - софистикой или риторикой. И в наше время философы должны с одной стороны выступать за максимальное расширение гражданских свобод и отстаивать права, но также следует сопротивляться искушению превращать живую философскую мысль в идеологическую догму.

Если философ видит, что идеи начинают отрываться от конкретного мыслительного процесса или начинают застывать в анонимной среде неких идеологических максим и слоганов, ему следует дистанцироваться от неизбежной деградации, которая постигнет даже самую блестящую мысль. Сегодня философам крайне необходимо дистанцироваться как от своеобразной идеологической строгости, так и от рыночной профанированной вседозволенности. Как когда-то философия отделилась от мифа, потом от религии, потом от науки, так и сегодня ей следует освободиться и сбросить идеологии, в которые ее постоянно пытаются впихнуть.

 

К.А.: Причиной деградации мысли и утраты правильной позиции философа в обществе среди прочего, как я понял, является недостаточное внимание к используемым словам, к языку. Язык - всегда был важным аспектом философии. Какие требования сегодня предъявляет философия к языку?  

 

А.М.: Да, действительно, связь проблем философии и языка сегодня представляется неоспоримой и безусловной. Но следует при этом иметь в виду, что внимание философов к слову, речи, грамматике, этимологии слов, разнообразным филологическим и текстологическим проблемам на протяжении всей истории философии все же существенно отличается от современного лингвистического крена философии. Ведь феномен языка, как самодостаточной структуры, существующей помимо слов и речи, открыт относительно недавно, - достаточно сказать о работах Фердинанда де Соссюра, Эрнеста Бенвениста, Пирса или Витгенштейна на рубеже XIX-XX вв.

Но верно также то, что связь языка и мышления оставалась в центре внимания философов с самого зарождения философии. В этой связи могу порекомендовать замечательный диалог Платона «Кратил» или работы Аристотеля - «Поэтика», «Риторика», Первая и Вторая «Аналитики». Важно отметить одну интересную генеалогическую особенность философского отношения к языку, а именно, изначальное недоверие и даже враждебность философов или ученых мужей (их в Элладе называли также историками) ко всякой выраженной в языке истине. Изначально эта враждебность выразилась в противостоянии философии и софистики, затем в противостоянии философии и риторики, логики и грамматики, диалектики и элоквенции, в нацеленности философии на истину, а красноречия – на убедительность и т.д. Зазор между мыслью и словом, мышлением и выражением так и не был преодолен, но всегда продуцировал и побуждал к активной интерпретативной деятельности, которая в свою очередь стимулировала духовную и интеллектуальную активность. 

И все же установилось согласие относительно того, что выраженная в слове мысль отстоит гораздо дальше от истины, чем мысль невыраженная, но как бы бытийствующая в чистоте разума и не затронутая тленом.  Как я уже упоминал, на рубеже XIX-XX вв. были опубликованы работы, в которых делалась попытка выявить некие обьективные, независимые, самодостаточные лингвистические структуры или элементы. Речь шла о знаковой природе языка и сложноорганизованности самого знака с одной стороны, а с другой - на стыке логики и грамматики делались попытки выявить некие атомарные или элементарные пропозиции, несущие минимальный заряд смысла и значения.

В формате нашего интервью было бы рискованно говорить о всех особенностях лингвистического поворота в философии XX века, но хотел бы лишь отметить, что в результате усилий нескольких поколений философов языка современный философский язык освободился от контролирующей, карающей, осуждающей, подчиняющей роли истины в мышлении и философия вновь вышла на просторы смысло-поиска, поиска нового смыслового порядка мира, основанного на доминации и ценности события, а не статичного состояния вещей мира.

Как выразился Жиль Делез, следуя вдоль пропозиции попеременно от манифестации, денотации и сигнификации, в этом порочном круговороте мы вырываемся в четвертое измерение – измерение смысла, совпадающего с событием как две стороны ленты Мебиуса. Иными словами, произошел переход от логики истины к логике смысла, от попыток описать неизменные закономерности и фиксировать истинностное положение дел мы перешли к созиданию, продуцированию положения дел в мире. Соответственно, философ сегодня заинтересован в таком языке, в такой его интенсивности и энергии, которые способны будут преодолеть традиционную гравитацию прежнего языка и логики истины, трехмерного языкового пространства манифестации, денотации и сигнификации. («Всегда есть кто-то, кто начинает речь. Начинает речь тот, кто манифестирует. То, о чем сообщается, - это денотат. То, что говорится, - это сигнификации. Событие не является ни одним из них: оно говорит не более, чем о нем сообщается или говорится. Тем не менее, событие принадлежит языку и связано с ним настолько, что не существует вне выражающих его предложений» (Жиль Делез «Логика смысла») - Прим. ред.)

Для широкого круга неспециалистов можно сказать, что язык современного философа пытается преодолеть границы здравого и общезначимого смысла и выйти на тот уровень виденья, где события мира предстают в другом, необычном смысловом сиянии. Философу необходимо избегать иметь один единственный смысл для оценки и понимания события, избегать устоявшегося для большинства на основе консенсуса некоего смыслового вердикта по отношению к событиям и вещам. Вот к такого рода смыслам, переходящим границы общезначимого и здравого смысла, и следует приспособить современный философский язык. Думаю, современные философские тексты в изобилии демонстрируют обозначенные нами выше попытки преодоления границ прежнего, традиционного, как выразился Жак Деррида, «фаллологоцентрического» языкового мира. (Деррида критиковал «логоцентризм», означающий веру в Логос, как трансцендентальный первоисточник истины, и «фаллоцентризм», то есть создание языком картины мира с точки зрения доминирующей мужской перспективы. – Прим. ред.)

 

К.А.: Возьмем конкретные языки и культуры. Как по-Вашему, ограничена ли философия, как таковая, греческой традицией, усвоенной затем христианской Европой? Можем ли мы говорить о китайской или индийской, еврейской или арабской, буддийской или исламской философиях или здесь правильнее было бы использовать другие термины? Можем ли мы найти общие точки между, например, европейским, китайским и еврейским «любомудрием» – допустим, преподавать все это студентам-философам в рамках общего курса? Или каждая из традиций мышления остается самодостаточной внутри собственных границ? 

 

А.М.: Мы можем вполне уверенно заявить, что люди вне зависимости от культурно-цивилизационной и языковой принадлежности так или иначе реагировали на предельные, абсолютные по своей природе проблемы бытия, и потому в интенциональном смысле все формы мудрости в чем-то схожи и совпадают. Но дело в том, что мудрость не может быть отделена от практической деятельности мудреца, мудрость не является истиной и знанием, существующем в отрыве от реализации и практикования.

Следовательно, все зависит от цели, которую мы ставим перед собой: если нашей задачей является культуртрегерское или поверхностное ознакомление с текстами, практиками или обычаями тех или иных культур, то в рамках такой просветительской и педагогической задачи все Вами названные течения могут быть объединены в некий курс под условным название «идеи и практики мудрости в различных культурах и цивилизациях» или как-нибудь иначе. Если же мы ставим своей задачей освоение и практикование того или иного направления мудрости, то говорить о смешении разных традиций ни в коем случае нельзя и надо будет так или иначе определяться с выбором традиции и пути, ведущей к цели обучения.

И все же, особенно со второй половины XX века, осуществлялись попытки создать некие синкретические модели и способы практикования духовного образа жизни. Представлялось, что на практическом уровне удастся выработать оптимальный и эффективный путь полноценной духовной жизни (например, движение битников, хиппи и многих других были в русле этой интегративной утопии). Но сегодня в среде интеллектуалов есть понимание того, что невозможно рассматривать духовные традиции и практики в отрыве от повседневной и обычной жизни людей, принадлежащих той или иной культуре.

К примеру, тибетский буддизм во многом определяется также особенностями самого ареала распространения этого течения - диеты, качествами воды и воздуха, температуры и даже мерой содержания кислорода в крови. Так что в Париже практиковать тибетскую мудрость можно лишь в некоей модифицированной форме с новыми стилистическими вкраплениями. Поэтому будет, пожалуй, верным, если люди приложат усилия для освоения той традиции мудрости, к которой они принадлежат как бы естественным образом. Духовный вектор любой культуры заложен еще до нашего рождения и формирования. Оказавшись в ней, нам следует не столько искать способы замены методов и техник духовного праксиса, сколько постараться все же реализовать весь позитивный духовный потенциал данных нам культуры и языка. Возможно, в этом случае мы гораздо ближе приблизимся к истинной сущности мудрости, которой наделены все культуры и цивилизации.

Но может возникнуть мнение, что я предлагаю вновь замкнуться и отгородиться от мира, тогда как мир все более и более глобализируется, интегрируется, унифицируется. Поэтому, скорее всего, необходимо будет в нынешних условиях искать баланс и равновесие между естественной и данной нам традицией и привнесенными из иных сфер практиками и традициями.

Так, к примеру, нельзя быть подлинным носителем европейского философского духа без языкового освоения греческой, латинской, немецкой, а в последнее время и английской, французской, итальянской и испанской традиций. Нет также возможности освоить иудейскую богословскую и мистическую традиции без освоения иврита. Изучение христианской традиции без освоения арамейского, греческого, новоегипетского, сирийского или армянского также может стать неполноценной формой причастности к традиции. То же относится к санскриту, китайской иероглифике, арабскому и персидскому. Безусловно, самого по себе знания языка традиции недостаточно, но по этому условию уже можно судить о характере подлинной вовлеченности человека в дело понимания и освоения традиции. Это дело отнюдь не легкое и об этом сегодня следует говорить всем тем, кто стремится быстро и наскоком брать вершины мудрости и прослыть знатоком общечеловеческой культуры.  

 

продолжение см «HAMATEXT» #3

oN THE TOPIC

Для нас это способ выживания, способ приспособления к жесткой реальности всего Кавказа. Что такое Кавказ – маленькие страны в окружении огромных империй. Соответственно есть глубокая традиция – кому-то кем-то казаться, от этого получать выгоды или по крайней мере не получать плохого.

Слабые стороны в сегодняшней армянской культуре - отсутствие серьезной мировоззренческой базы у гуманитарной науки - в частности, философской, культурологической и искусствоведческой. Она вся провинциально-описательная - нет ни идей, ни большой культуры понимания. В то время как творчество некоторых художников можно приравнять к высоким образцам мировой культуры.

Нас, квинтет социологов, авторов книги – Крэйга Калхуна, Иммануила Валлерстайна, Рэндалла Коллинза, Майкла Манна и меня, – объединяет уверенность в том, что судьба мира не предрешена. Есть определенные возможности, в сторону которых мир может качнуться. Надо понимать, что существует опасность фашизации. Компьютерная слежка – это реально, и надо сопротивляться уже сегодня.