iNTERVIEWS

РЕАЛЬНОСТЬ И ИМИТАЦИЯ -1

 

Карен Агекян: Есть реальность, есть имитация. В позднее советское времени мы помним множество имитаций реальности. В том числе союзные республики с атрибутами их суверенности. Смогут ли люди, которые будут через 200 лет изучать советское время, оценить, насколько этот суверенитет был декоративным – ведь в республиках не могли самостоятельно решать даже вопросы школьной формы. И разница в «политике» первых секретарей республиканской компартии диктовалась не их качествами и не настроениями населения, а временем, отсчитываемым по часам метрополии – сталинизмом, «оттепелью», «застоем».

Сегодня для постсоветского пространства тема имитации тоже актуальна. Даже для России важна имитация, например, западной формы парламентаризма. Если же говорить о политическом поле в таких государствах как Армения возникает вопрос о границе имитации. Есть ли вообще что-нибудь за этой границей? 

 

Александр Искандарян: Здесь две очень большие темы. Смешно, но только что я написал статью в журнал «Россия в глобальной политике» как раз о том, насколько реальными были союзные республики, насколько все эти первые секретари были функциями, насколько они что-то определяли. Вторая тема – что такое политика.

Что касается СССР и союзных республик… В 1918-1921-х годах произошел распад Российской империи. На ее развалинах тут же образовалось множество того, что можно назвать «проектами». В своей статье я привожу, в частности, примеры Литбел (Литовско-Беларусская советская социалистическая республика в 1919 году – Прим. ред.) или унгерновского проекта объединенного монгольского государства, или Карсской республики. Можно вспомнить Ассоциацию горских народов Кавказа, Дальневосточную республику, казачьи проекты. Образовалось огромное количество проектов и планов новообразований.

Практически ничего не получилось. Исключения – Польша и Финляндия, которые долгое время отличались от всех остальных областей Российской империи формальным статусом. Поляки – наверно, первая нация, которая в рамках Российской империи сформировала действительно серьезный проект национального государства в борьбе за национальную идентичность. В Финляндии идеи автономизма и особого законодательства развивались на шведском языке.

Ни у кого другого не получилось. Были более или менее экзотические проекты, были противоречащие друг другу, но все они оказались поверженными. Вплоть до прибалтов, до Тувы, а Монголию не включили в состав СССР просто потому что не захотели.

Почему ни один такой проект не состоялся?

 

К.А.: Но, к примеру, Чехословакия (1918-1939) и Польша (1918-1939) просуществовали ровно в том же интервале времени, что и прибалтийские государства (1918-1940), даже на год меньше. Можно ли считать Чехословакию и Польшу межвоенного периода несостоявшимися государствами?

 

А.И.: Чехословакия была частью Австро-Венгерской империи. Эта империя отличалась от Российской тем, что к положению Финляндии и Польши там подходили все. Австро-Венгрия это предшествующий Евросоюзу проект, проект всеобщей автономизации. И поэтому она не была восстановлена. А за счет чего была восстановлена империя в случае СССР? Речь о том, как проекты могут выполняться с точностью до наоборот. Это, кстати, полезно помнить в случае всех конспирологических схем: замышляется одно, а получается совершенно противоположное.

Белые замышляли единую и неделимую Россию и фактически Белое движение работало на развал этой России, настроив против нее всех «нерусских». Большевики стремились к мировой революции, захвату Европы и довольно искренне признавали чье-то самоопределение, считая, что скоро это будет совсем неважно. И тем самым фактом они давали что-то «нацменам» и сработали на сохранение империи.

В 1991 году произошло примерно то же самое – развалилась империя. Получилось у всех: из 15 республик бывшего СССР образовалось 15 государств. Худых, неидеальных, недемократических, не вполне контролирующих свою территорию – но образовалось 15 государств и по прошествии 20 лет все они существуют. Более того, возникла даже некоторая добавка. Как минимум, Абхазия, Карабах и Приднестровье, а может быть и Чечня – какой-то из этих проектов может во что-то вылиться. Во всяком случае, в первых трех проектах уже есть сила инерции – выросло поколение независимости.

Почему же эти проекты получились в отличие от проектов 1918-1921 годов? Потому что прежде существовали симулякры советского времени. Таким был способ сохранения империи для большевиков. Формулировка «построить социализм в одной отдельно взятой стране» была во второй своей части, которая сильно противоречила классическому марксизму, установкой на строительство империи.  

Как ее можно было построить? Первые лет 15-17 до середины 1930-х это была так называемая «коренизация» - в некоторых случаях нации пришлось создавать. Посылали туда людей писать оперы. Вначале собирали сказания, потом сбивали их в какой-то удобоваримый текст, потом из этого делали эпос, переводили его на русский язык, ставили его как оперу. До этого надо было кодифицировать язык. Казахи вначале были киргизами, узбекам долго искали название, таджикам, азербайджанцам и молдаванам его придумывали из подручного материала. Пришлось решать, где проходят границы между нациями. И это потрясающе интересный материал.

Почему чеченцы и ингуши – две нации, а илонцы и дигорцы - это одна осетинская нация? Так сложилось, так было сделано. Почему черкесы, кабардинцы и адыгейцы – три разные нации, а грузины – одна? В каждом отдельном случае создавались некоторые сущности, потом они прожили семьдесят лет. Не только школьную форму нельзя было утвердить, количество общественных туалетов регулировалось какими-то указаниями из Москвы. Но ментальные карты-то появлялись  - в школе на стене висела карта и там значилась не Эриванская губерния, не Киевская, а Армянская республика, Украинская.

Это было этнизацией политической реальности или политизацией этничности. Ведь экзотические проекты Уральской или Сибирской республик тоже возникали в начале 90-х, но удалась самая этнизированная часть. В советское время производилась элита: деревенские мальчики и девочки привозились в город и там их чему-то обучали посланные из Центра дяденьки и тетеньки. Есть прекрасная работа Святоховского по Азербайджану – там мы читаем, как жалуются преподаватели, что эти сельские дети совершенно не приспособлены к обучению, их прислали насильно, с ними очень трудно. Но через поколение дети тех мальчиков и девочек были уже другими – они уже мыслили категориями азербайджанской нации.

Начиная по крайней мере с 1930-х годов, эти симулякры, конечно, были некоторой имитацией. И история, например, Карело-Финской ССР это показывает. Но те, которые просуществовали около 70 лет, даже такие экзотические, как Молдова, будучи имитацией, тем не менее, закреплялись в сознании людей. Автономии тоже были этнизированными. Даже в случае Абхазии, где абхазов насчитывалось 17 процентов, но они были титульной нацией.

Симулякр работал в качестве подготовки к тому, чего большевики совершенно себе не представляли. Поэтому в 1991 году было гораздо легче, чем в 1918-м. Вспомним Армению 1918 года – столицы нет, есть пыльный городишко на окраине империи. Людей, которые в Тифлисе, провозгласили независимую Армению, приходится оттуда чуть ли не выгонять в Ереван. Достаточного количества интеллигенции не было – ее приходилось завозить. Потому что не было города и не было университета, который бы эту интеллигенцию производил на свет. Отсутствовали всякие представления о границах – все претендовали на все и все воевали со всеми. Не очень понятно было, где провести границу, губернии для этого плохо подходили. Возможны были самые разные варианты.

Через семьдесят лет был Ереван с урбанизированным населением, был университет, институты Академии наук, другие многочисленные учреждения, где человеческий материал стал побочным следствием индустриализации и урбанизации советского времени. С некоторой долей разницы это имело место во всех республиках. Поэтому я очень люблю образ Солженицына, который писал, что в 1918 году огненный шар власти катался по стране  и нашлись люди с достаточно задубелыми ладонями, чтобы этот шар суметь взять.

В 1988 году такие люди уже были в республиках: Вазгены Манукяны, Левоны Тер-Петросяны, Ашоты Манучаряны, а позже Вазгены Саркисяны – всего этого не было в 1918 году. Потому что были 70 лет имитации – ты можешь имитировать, но за это время в тебе что-то меняется. Ты можешь взять костюм и насильно напялить его на папуаса, который до этого рыбу ловил и в жизни не носил костюма. Если его заставить носить костюм, это будет совершеннейшая имитация, только его правнук через 70 лет будет не таким, как прадед, только потому, что он видел, как прадед ходил в костюме.

 

Теперь вторая часть. Что есть политика? Политика возникает тогда, когда речь идет о власти. Если в каком-нибудь племени один вождь ударил другого дубинкой по голове и отнял у него жену – это политика, потому что он боролся за ресурс и получил его. Если какой-то хан с помощью группы сторонников поборол претендента на ханский престол – это тоже политика. Все это настоящее. Есть разные формы политики.

Смена Кочиняна на Демирчяна?  Они не были суверенными политиками. Борьба после смерти Сталина, победа Хрущева, затем отставка Хрущева – все это было политикой, поскольку речь шла о государственной власти. Армения не была государством.

Почему все стали президентами, нигде не появилась хана, короля, эмира – даже там, где власть передается по наследству. Не назвал себя Ильхам Гейдарович ханом, не назвал себя Ислам Абдуганиевич Каримов эмиром, хотя, казалось бы, мог.

Фукуяма как-то написал книжку «Конец истории», все прочли ее название и стали ругать автора за то что он считает историю закончившейся. В книжке не написано, что история закончилась – там написано, что закончена великая эпоха борьбы идеологий, эпоха, когда люди готовы были массово умирать за идеи. Борьба между коммунизмами, национализмами и социализмами разного типа закончена. Победила неидеологическая политика.

Я не очень согласен с Фукуямой по поводу того, что это произошло в действительности, но в рамках деклараций это, безусловно, произошло. В современном мире не принято открыто говорить, что демократия – это плохо, я против нее, и мы будем устраивать у себя недемократию. В смысле идеологическом либерализм действительно победил. Идеологически к демосу обращался даже Советский Союз. Выборов вообще никаких не было, но их нужно было имитировать. То же самое, например, происходило в Египте при Мубараке.

Мне кажется, что даже там, где выборы проводятся совершенно формально, все равно есть предпосылки для дальнейших изменений. Сегодня даже военные диктатуры не говорят, что они навсегда. Они говорят, что пришли улучить ситуацию, а потом передать власть народным избранникам – просто пока народ к этому не готов. Кроме традиционных монархий, таких как Саудовская Аравия,  которые сохраняются в очень специфических условиях, власти нужно называться демократической, иметь это на флаге или гербе. Нужно иметь президента и парламент где неизвестно кто заседает, но этот парламент есть. Это мода такая.

Есть такое понятие – карго-культ (Карго-культы возникали у туземцев при соприкосновении с современной цивилизацией, в первую очередь – с произведенными в рамках этой цивилизации товарами. Карго-культы – это прежде всего вера в то, что определенными ритуальными действиями можно способствовать притоку таких товаров. В метафорическом смысле употребляется по отношению к попыткам воспроизвести благоприятный исход через ритуальное воссоздание обстоятельств предшествующего благоприятного исхода без понимания истинных причин. – Прим. ред.)   Все это очень часто карго-культ в той или иной степени. На постсоветском пространстве кроме четырех стран – Армении, Грузии, Украины, Молдовы – эти карго-культы имеют очень тяжелую степень.

Но костюм, напяленный на папуаса, все-таки влияет и создает какую-то традицию. Можно считать, что сегодня оппозиции у нас в Армении нет, она развалилась. Республиканцы, в общем, взяли все площадки. Но я практически уверен, что Серж Саргсян не будет избираться на третий срок, и Роберт Кочарян до него не избирался. Потому что создалась некоторая традиция. А вот Ильхам Алиев избрался на третий и если получится изберется на пятый и десятый. Это некое проявление той основной мысли, которую я проводил через весь наш разговор – симулякр меняет положение вещей, и на выходе ты имеешь другую реальность.

 

К.А.: 70 лет «симулякры» были жестко однотипными, и до того эти народы не меньше времени прожили в одном государстве, Российской империи. Почему такая огромная разница между политическими режимами в постсоветских государствах? 

 

А.И.: Кроме традиций 70 лет есть еще более глубокие традиции. Грузия была средоточием полунезависимых княжеств вплоть до начала XIX века и существовавшая тогда политическая культура оставалась еще во время царского режима. Есть некоторые формы, к которым Грузия возвращалась после распада СССР, когда Джаба Иоселиани говорил, что этика вора в законе и этика, на которой нужно строить государство – одно и то же. Этика вора в законе - это в известном смысле слова этика рыцарства, этика средневековья. Работать не буду, буду взимать дань, к представителям других социальных страт буду относиться, как к быдлу, сталкиваться и соревноваться буду с такими же как я.

Есть Украина с ее гетманством, с очень специфичными взаимодействиями между различными социальными группами, уходящими на самом деле в глубь веков, проявившимися как Гуляй-поле во время последнего распада Украины. Есть Молдова с ее специфическим дополитическим делением между молодовенизмом и румынизмом. У всех этих народов есть свои истории. Разве удивительно, что Азербайджан возвращается к ханству? Разве удивительно, что в Узбекистане восстанавливаются формы правления, которые существовали тысячелетия.

Но ведь был Советский Союз и вы мне скажете – ты же сам до этого рассказывал про легитимность советского периода. Да, эта легитимность существовала в смысле образования этнонациональных общностей европейского типа. А вот в смысле способов правления, боюсь, что внутри СССР Советского союза не было. Способы правления в Узбекистане и Эстонии при формальном единстве – КГБ, партийные структуры и проч. – кардинальным образом отличались. В Узбекистане они были прикрытием для типичных феодальных структур, которые работали, как феодальные структуры. В Армении и Грузии - прикрытием протобуржуазных структур.

Соответственно когда все освободилось, пружина начала распрямляться в разных местах очень по-разному, с учетом существовавших на местах типов социальных взаимодействий. Попытки в советское время все нивелировать не приводили к результату. Они привели к результату только в смысле создания общностей – на самом деле это процесс еще продолжается.

Для меня интереснее всего Армения. В случае Армении возвращаться некуда, никаких норм государственности в новое время не было. И понятно, что не могут восстанавливаться формы тысячелетней давности. Хотя иногда возникают ассоциации, когда вспоминаешь про царей, нахараров и окраинные области с их правителями. Открываешь Хоренаци и как будто читаешь статью из современной газеты. Я бы сказал, что у нас тоже возрождаются присущие армянам формы советского и досоветского времени.

Мы возвращаемся к тем формам радикализма, который у нас был в начале XX века – и тифлисского и стамбульского. Неужели мальчики и девочки, которые кричат и бегают по улицам с плакатами, знают об этом? Конечно, нет. Но они действуют абсолютно так же, как их прадедушки действовали больше ста лет назад на улицах Стамбула.

 

К.А.: У меня иногда возникает чувство, что сама имитация в некоторых случаях становится наследием, традицией. Традицией имитировать нечто, что тебе задается извне. Существует некая местная власть, чьи формы деятельности задаются из какого-то Центра. Меня раньше коробило, когда российские авторы рассуждали о бывших советских республиках, как о политическом вакууме, который кто-то должен заполнить – либо Россия, либо некая внешняя и враждебная России сила. В самих же этих государствах якобы ничего политического по определению быть не может. Со временем начинаешь понимать, что, возможно, какие-то народы действительно попали в порочный круг политического подчинения и имитации политических форм, сама имитация стала для них традицией. Она может радикально меняться, но остается имитацией.

 

А.И.: Несомненно, традиции такого рода есть, несомненно, у армян она очень давняя и оказывает влияние на развитие. То, как к этому относятся в России – дело другое. Для России это все лимитрофы, народы между цивилизациями.

Для нас это способ выживания, способ приспособления к жесткой реальности всего Кавказа. Что такое Кавказ – маленькие страны в окружении огромных империй. Соответственно есть глубокая традиция – кому-то кем-то казаться, от этого получать выгоды или по крайней мере не получать плохого. Не случайно армяне гордятся представителями своего этноса, известными за пределами Армении. Это отдельный сущностный критерий. Почему не Овнатанян, но Айвазовский?

 

К.А.: Разная цена на аукционе «Сотбис»…

 

А.И.: Несомненно. Это еще более потрясающе у грузин. Помню, друзья рассказывали мне, какое возмущение там вызвал фильм «Сурамская крепость» - грузины обиделись, что их показали восточными людьми. Это правда, но современному грузину это обидно. Как-то я вдруг узнал, что потрясающая грузинская любовная лирика XIX века во многом написана на русском языке – в 50-60-х годах и потом переводилась самими авторами или кем-то другим на грузинский. Прошло совсем немного времени после завоевания - как быстро они смогли это сделать. Глядя на современных грузин в это очень веришь. Будут они через тридцать-сорок лет писать романы на английском – это очевидно. Таков способ восприятия, способ приспособления и в то же время сохранения себя.

Человек снимал чоху, надевал какой-то халат, ехал в Исфахан и говорил там правоверные слова, потом возвращался к себе, снимал халат, обратно надевал чоху, наливал в рог вина и говорил тост. Там он был Ахмад, а здесь был Георгий. Точно так же в XX веке он ехал в Москву в Высшую партийную школу, говорил правильные слова, с трудом изучал «Капитал» Маркса, мучился, читая «Материализм и эмпириокритицизм». Что он Че Геварой оттуда возвращался? Черта с два. Обычным коррумпированным чиновником, характерным для региона. Сейчас он делает так же – едет в Брюссель. Там он уже рассуждает про diversity, ecology и проч.

Но образовались независимые государства и внутри них есть независимая политика и тебя уже не назначают. Ты сражаешься за то, чтобы чем-то овладеть. И когда овладеешь, с тобой начинают работать внешние силы. Это уже другая ситуация. Если она продолжается достаточно долго, то приводит к образованию другой ментальной ситуации – нам еще рано.

В Европе Англия и Франция окончательно поняли, где одна, а где другая только в результате Столетней войны, Немцы поняли, что такое Германия гораздо позднее. А некоторые проекты не состоялись – Бургундия, Прованс. Португалия почему-то состоялась, а Каталония или Галисия – нет. Проекты могут закрепляться и перерождаться во что-то такое, что по прошествии долгого времени уже будет естественным, что, например, после распада Варшавского договора ГДР присоединилась к ФРГ, а не к Швеции или Франции. Поскольку существовала уже ментальная Германия.

Двадцать лет – слишком малый срок. Но уже и это меняется. Я помню, как распадался Советский Союз – тогда люди часто не членили разные страны и не понимали, где кончается одна и начинается другая. Говорили «наш» про политика другой страны. Такого сейчас гораздо меньше, хотя еще встречается. Это медленный процесс, для которого нужны поколения – в результате образуются ментальные блоки в голове.  

Конечно, во всякие Брюссели ездить приходится, как приходится это делать представителям не очень больших европейских стран. Представлять из себя самостоятельный «энтитет», как говорят политологи, представлять самостоятельное «тело» - это должно прийти, если страна достаточно долгое время просуществует. А просуществовать она может, потому что появилась элита, которая понимает ценность той генеральной линии, которая есть внутри страны.

Постепенно сформируется понимание, но пока оно не сформировалось. Армянские политики воспринимают внешние крупные силы как учителя с линейкой. В том числе и те армянские политики, которые заседают в Совете Европы, ОБСЕ, СНГ не воспринимают себя как равноправных членов данного сообщества. Что такое Совет Европы – Совет, объединяющий разные страны, в том числе и Армению. Но армянский политик его так не воспринимает. Когда он туда едет, он практически всегда едет к начальству. Это проявляется в том, что армяне там борются за Армению и практически только за нее. Ну, иногда противостоят Азербайджану или Турции. Но поработать ради того, чтобы, например, в Португалии или Ирландии какая-то проблема улучшилась – ведь мы как европейцы тоже этим озабочены – с этим пока плохо получается. Потому что есть Европа и есть мы. Нам надо туда поехать и правильно ответить урок или правильно пожаловаться.  Тогда нас правильно накажут или правильно дадут конфетку, и мы станем хорошими. Это ощущение – результат традиции. Мы по-прежнему едем в ЦК КПСС, где бы он ни находился.

 

К.А.: Пресловутый образ «вашингтонского обкома»…

 

А.И.: Характерная формулировка. Есть ощущение «мы» и «они», нет ощущения того, что мы – часть этой реальности и должны, по крайней мире формально, быть таким же членом Совета Европы как Нидерланды, Великобритания или Франция. Нужно приобрести привычку к такого рода существованию.

 

К.А.: А у стран Восточной Европы, по-Вашему, уже сформировалась такая привычка. Польша – это отдельная история, относительно поляков сомнений нет. А у тех же болгар, румын?

 

А.И.: Конечно, у поляков не так как у нас. Просто потому что симулякр под названием национальное государство был у них и в советское время тоже. У нас были только герб, флаг и гимн, а у них была армия, их глава государства ездил в ООН. Конечно, поляки сильно выделяются. Где-то встречал шутку, что единственная нация в Восточной (теперь она называется Центральной) Европе, которая не считает, что ее история закончилась со вступлением в Евросоюз, является Польша. Остальные считают, что добились абсолютного счастья и все – хотя это сказано в шутку и, конечно, с долей преувеличения.

Польша остается страной со своими интересами. Я бы сказал, что такой же, но по-другому выраженный феномен существует у румын. Они не обладают такими традициями государственности и борьбы за нее, как поляки, но есть некоторое ощущение себя прямыми наследниками Рима.

В свое время я придумал «определение» Европы. К Европе относится то государство, жители которого считают, что западнее него Европа, а восточнее – нет. Соответственно когда болгарин, румын, поляк, латыш, эстонец сталкиваются к украинцем, грузином, армянином - с людьми, живущими восточнее - первые начинают ощущать себя представителями Европы. Представителями государств, которые прошли какой-то путь и могут что-то передать. Представителями каких-то культур, достигших чего-то большего, чем культуры, расположенные восточнее. Это некий тип патернализма. Мы, армяне, так не действуем. Мы считаем себя более развитыми, чем, допустим, кыргызы. Но нести наш опыт кыргызам или кому-то еще – мы этого не делаем, потому что не считаем их частью нашего культурного круга. А ведь долгие века армяне считали себя народом-культуртрегером. То, что есть сейчас у болгар, румын, поляков – попадая восточнее, они ощущают эту миссию.

 

К.А.: Может ли дозревание симулякров до реальности произойти мирным путем, без больших конфликтов с человеческими жертвами и разрушениями?

 

А.И.: Это может происходить очень разными путями. Бельгия - это просто проект, придуманный Талейраном на коленках, когда он самым пошлым образом брал взятки от всех кого мог. Вначале Бельгия без Антверпена, потом с Антверпеном - он создал проект, который, конечно, сейчас трещит, потому что создан из ничего, но существует уже 200 лет. А латиноамериканские государства, у которых поначалу были огромные проблемы с разделением? Пакистан – чистой воды идеологический проект, который худо-бедно существует, но пакистанская идентичность есть. Есть Индонезия…

Политический проект «Армения» начался, на мой взгляд, в начале XIX века с концентрации армянского населения в Армянской области, с появлением там городского населения, образованного населения, потом через Армянскую ССР все это перешло сейчас на следующую ступень – уже строительства политической идентичности.  Мы имеем Ереван как столицу только потому, что существовала Первая республика, а там Ереван стал столицей, можно сказать, случайно. То, что у нас именно такая конфигурация - это следствие пройденного с начала XIX века пути.

Вспомним, чем была тогда Армения. Ведь шах Аббас ее практически стер. Когда пришли русские, Арменией это можно было назвать только условно. Из этого теперь создано государство, а ведь на этой территории были еще и ассирийцы, и курды, и разные группы евреев. Этот проект просто идет дальше, мы делаем еще один шаг.

Потрясающие усилия в начале ХХ века, строительство Еревана, прорыв 40-50-х годов, создание интеллигенции и всех этих мифологий. Теперь мы делаем новый шаг и создаем политическую идентичность, но если проживем еще поколение, будет и следующий шаг. Отталкиваясь от большевистской идентичности 30-40-х годов, дети и внуки тех людей родили Республику Армению. Они рвались к другому типу существования, они говорили «почему нет».

При том, что для людей прежнего поколения было очень ценно все, достигнутое после Геноцида…  Какая там независимая Армения? Фильм «Наапет», который я очень люблю: дали какую-то землю, можно убрать камни, пахать и еще лампочка зажглась – какое счастье. Дети и внуки Наапета уже получили образование, им стало недостаточно. Теперь они ездят в Брюссели. Но у них будут дети, которые уже не будут помнить, как прорывались в Брюссель и считали это за великое счастье. Дети в этом вырастут, от этого оттолкнутся и скажут «почему, собственно, нет?»

 

К.А.: Во всем этом постепенном движении, тем не менее, вполне вероятны регресс и полный крах.

 

А.И.: Несомненно. Это у меня идет невысказанным рефреном. Процесс в любой момент может быть сорван, на каждом этапе. Но пока строим.

 

продолжение следует

 

 

 

oN THE TOPIC

Слабые стороны в сегодняшней армянской культуре - отсутствие серьезной мировоззренческой базы у гуманитарной науки - в частности, философской, культурологической и искусствоведческой. Она вся провинциально-описательная - нет ни идей, ни большой культуры понимания. В то время как творчество некоторых художников можно приравнять к высоким образцам мировой культуры.

Нас, квинтет социологов, авторов книги – Крэйга Калхуна, Иммануила Валлерстайна, Рэндалла Коллинза, Майкла Манна и меня, – объединяет уверенность в том, что судьба мира не предрешена. Есть определенные возможности, в сторону которых мир может качнуться. Надо понимать, что существует опасность фашизации. Компьютерная слежка – это реально, и надо сопротивляться уже сегодня.

Իշխող խավը, իր արժեքային էությունից ելնելով, չի կարողանում և չի ցանկանում դառնալ քաղաքական սուբյեկտ. այդ մարդիկ չեն պատրաստվում և ի վիճակի էլ չեն այս կամ այն ձևով, ցնցումային կամ էվոլյուցիոն ճանապարհով տեղափոխվել, վերափոխվել դեպի այլ որակ՝ քաղաքական և պետականաստեղծ: Հետևաբար, եթե իրենք չեն կարողանում ստանձնել այդ քաղաքական դերը և որակը, ապա ոչնչացնում են մնացած հասարակությունը: