iNTERVIEWS

ЭНЕРГИЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ И ПОИСК СВОБОДЫ -3

интервью с философом Арсеном Меликяном

 часть третья, начало см. HAMATEXT #1, #2

Карен Агекян: Носителем какого духа, продолжателем какой традиции может быть современный армянский философ?

 

Арсен Меликян: Армянский философ, безусловно, как и любой носитель армянской идентичности является носителем армянского духа. Единственным отличием от остальных армян могло бы стать умение армянского философа придавать своим духовным состояниям более или менее артикулированную форму и некоторые стилистические особенности философского дискурса. Понятно, что для философа остается критически важным ориентироваться не на те или иные национальные мифы, идеологемы и истории, но важно быть ориентированным на данности, факты, текущие события и, наконец, на вечность.

Способен ли армянский философ в нынешних условиях ставить и решать неизменные философские вопросы, можно ли ожидать от армянских философов неких общетеоретических, универсально-смысловых и практически реализуемых действий? Это очень сложный вопрос.

Но давайте согласимся с тем, что Армения – это просто прекрасноПатетика, порой, представляется излишней в аналитике, критике или размышлениях, но ведь можно спросить себя: а куда же деть наш восторг по отношению к тому, что творится с нами и вокруг нас? Можно укорить себя в романтизме, но ведь, в самом деле, испытываешь головокружение на краю бездны, ощущение восторга в середине океана или ухмылки перед расстрелом.

Итак, спросим себя, скорее, в библейском, нежели в риторическом смысле: «Где мы»? При обращении к современному состоянию армянского духа философ должен будет зафиксировать, как представляется, следующее: идея и реализация идеи – это две разные вещи. Вот почему, например, Арцах может остаться на мировой геополитической или политической карте идеальной площадкой, идеей в собственном смысле этого слова, идеалом самоопределения или освобождения наций.

Можно допустить, что все такого рода конфликты будут разрешены в обозримом будущем, а карабахский конфликт останется теоретическим и идеальным проектом прошлых и будущих  конфликтов. Но это лишь гипотеза. И ведь, в самом деле, для армян Арцах является идеей, ставшей плотью, этаким земным «Иерусалимом» нашей национальной идеи. Следует напомнить, что армяне относятся к Арцаху не столько как к территории, физической единице, но предельно мета-физически, то есть как к видимому символу невидимой и вечной истины воскресения и освобождения.

Перед нашими глазами расстилается окровавленная и опустошенная Западная Армения - уничтожен народ, разрушена цивилизация, отнята Родина. Спрашивается, зачем после всего этого вообще быть армянином, заводить семью и детей, бороться за социальное равенство и демократические свободы. В чем смысл этих усилий? Совершенно очевидно, что все наши усилия могут приобрести смысл, если только в глубине нашего сознания пробудится вера и надежда на преодоление катастрофы, постигшей нас в начале XX века. И эту веру и надежду вселил в нас Арцах - наша освободительная война и наша победа в этой войне.

Фактически, у Армении есть великая и прекрасная идея, которая способна вдохновить нас и устремить за пределы возможного. Это именно то, чего нет у очень и очень многих народов и государств. Если и есть в мире соперничество, то прежде всего оно касается идей. Все великие народы и государства движимы идеей, - можно сказать, что величие народа прямо пропорционально той идее, которую он осуществляет и воплощает. Удерживать идею, значит быть непосредственно причастным к истине, которая обращена только к тебе. Армении и армянам сегодня не нужно прилагать какие-то сверхинтеллектуальные усилия, чтобы понять, что есть истина существования армянина. И это дар божий нашему народу.

Нам следует освободиться от чар бесконечной риторики мирового Духа, от магического трепета перед профессорами и специалистами мирового уровня, и открыть для себя прелесть реального положения дел, - мы живы, мы способны защитить себя, мы способны идти в будущее. А что еще нужно?! Примерно так можно, по всей видимости, размышлять и артикулировать некоторые оттенки современного состояния армянского духа.

 

К.А.: Составляет ли проблему для современного армянского философа отсутствие развитой армянской философской традиции и необходимость пользоваться инструментарием и проблематикой европейской философии, чтобы быть опознанным и признанным как философ? При всей информационной открытости сегодняшнего мира интеллектуальная жизнь в Армении не является сегодня частью европейской, и это предполагает огромные усилия со стороны молодого армянского философа для изучения языков, овладения инструментарием и проблематикой современной философии, для выработки точного армянского языкового эквивалента хотя бы философской терминологии прошлого века. Эти усилия могут «съесть» самую творческую пору в жизни человека.

С другой стороны, заботы и тревоги армянской жизни настолько отличались и отличаются от европейских, как отличается кратчайший путь между двумя точками в пространствах, которых по-разному искривлены. Вы сказали о том, что сложно практиковать тибетскую мудрость в Париже. Но если философ не просто хочет практиковать европейскую мудрость в Армении, но хочет быть полезным обществу, его задача усложняется на порядок. 

 

А.М.: В самом деле, все отмеченные в вопросе проблемы и озабоченности присутствуют в армянской действительности и требуют, по крайней мере, заинтересованного обсуждения гуманитариев и интеллектуалов. Что же касается самой философии, то ее положение в формальном смысле ничем не отличается от состояния других типов знаний, наук, дисциплин. Но если с точными науками все обстоит более или менее приемлемо, так как существующая традиция обучения и научной деятельности в целом соответствует среднемировым показателям (так обстоят дела с физикой, биологией, математикой и многими другими естественнонаучными направлениями), то с гуманитарными науками в Армении, как и во всех бывших советских республиках и даже бывших социалистических странах, мы имеем весьма плачевную ситуацию.

Отказавшись от псевдонаучной и талмудически-схоластической философии марксизма-ленинизма, наши философы и гуманитарии в целом оказались отброшенными на периферию современных требований к гуманитариям в мире. Так, ректора и проректора вузов, деканы, заведующие кафедрами, а также профессора и доценты соответствующих специальностей по философии, социологии, истории, юриспруденции и т.д. не владеют иностранным языком для общения с коллегами, не способны и не научены элементарным научным приемам написания текстов, - честно говоря, ситуация настолько катастрофическая, что говорить об этом не хватает никаких сил.

Тем не менее, мне хотелось бы предложить иную перспективу проблематизации, иную оптику для оценки ситуации в Армении, которая имеет место быть. В Армении сегодня есть две более или менее состоявшиеся институции в гуманитарной области: арменоведение, сосредоточенное вокруг Матенадарана, и богословие, курируемое Армянской Апостольской Церковью. Эти направления, так или иначе, предполагают наличие специалистов широкого гуманитарного профиля и на базе этих школ можно будет в дальнейшем рассчитывать на репродукцию специалистов широкого диапазона (история, языкознание, философия, религиоведение и т.д.). 

Что же касается судьбы философии как светского и независимого институционального явления в Армении, она может состояться вокруг действительно ярких личностей, способных задать на своем примере высокую профессиональную тональность исследований. Таких ярких, состоявшихся и харизматичных философов в Армении и армянской среде за пределами страны нет. В философии нам нужен свой Сергей Мергелян или Виктор Амбарцумян, как, впрочем, и во многих иных областях. На мой взгляд, сложно представить развитие и становление армянского общества и гражданского самосознания личности без скромного присутствия в этой общественной ткани философски функционирующего сознания, способного на свойственной ему абстрактной или философской волне оценивать события.

Думаю, мы можем вполне аргументировано обосновать и оптимистический, и пессимистический сценарий положений дел в философии Армении, но я более склоняюсь к мысли, что глубинная духовная черта армян в большинстве своем принадлежит не к философско-политическому складу, но к религиозному, не к чисто рационально-разумному типу, но к интуитивно-рассудочному или эмоционально-логическому характеру внутренней жизни. Армяне принадлежат к типу homo religious, тогда как европеец – типичный homo politicus. Но это, скорее, историко-антропологический вопрос, поэтому предлагаю на нем не сосредотачиваться.   

 

К.А.: Сейчас по сути примерно так и есть: без какого-то специального плана активные исследования естественным образом группируются вокруг двух более или менее работающих направлений – арменоведения и богословия ААЦ, которое тоже можно рассматривать как часть арменоведения. Проблема в том, что при опоре на Матенадаран и ААЦ можно получить гуманитарно-философское поле, вращающееся вокруг идей древней культуры и армянской идентичности, к чему армяне и без того склонны. Это чем-то напоминает вектор интересов «ермени миллет»-а, религиозно-культурного меньшинства в Османской империи до того, как отдельные его представители познакомились с идеями национального и социального освобождения. Тогда как для Армении, на мой взгляд, жизненно необходимо вращать поле мышления вокруг политики и политического. Как иначе может состояться нация – ведь нация это политизированная этничность, политизированный этнос.   

 

А.М.: Армения принадлежит к иудео-христианской цивилизации по своему историческому, религиозному и языковому укладу, и те силы, которые столетиями формировали и двигали историю большого азиатско-европейского мира, оказали на нас самое непосредственное влияние. В этой цивилизации сформировались три наиболее устойчивые и прочные идеи, которые подпитываются на протяжении тысячелетий. Латинский или католический дух «доминации», иудейский богоборческий дух «соперничества» и греко-православный дух истины и «превосходства». В исторической перспективе эти идеи прошли через «топку» секуляризации, но сохранили свой архетипический заряд: европейский принцип доминации, американский культ конкуренции, российское державное превосходство.

Вот, собственно, с этими силами и идеями Армении постоянно приходится соприкасаться, находить возможности сотрудничества, делить радости и печали. Нынешнее распределение армянской диаспоры, как нельзя точно, демонстрирует солидарность армян с этими силами и идеологиями, - американская армянская диаспора включена в конкурентный строй американского образа жизни, французская и, в целом, европейская армянская диаспора интегрирована в европейский ценностный мир, российская армянская диаспора с готовностью разделяет языковое и культурное бытие российского мира. Армяне продемонстрировали свою сопричастность ко всему строю иудео-христианской цивилизации, но при этом им пришлось заплатить непомерно высокую цену – они вынуждены были отказаться от национально заданной государственности и политической суверенизации армянского гражданского сознания.

Иудейское соперничество и торгово-капиталистический дух накопительства основан на кочевом, номадическом принципе жизни без Родины. Этот дух сметает на своем пути любые препятствия, которые ограничивают его безудержный рост. Из истории Мовсеса Хоренаци мы узнаем, что в I веке до н.э. армянский царь Тигран Великий переместил из Иудеи в Армению 10 000 иудейских семей (история армяно-еврейских взаимоотношений имеет гораздо более древнюю историю, чем представляется нам из известных источников). В дальнейшем многие из них двинулись на север, а их потомкам удалось создать Хазарское иудейское государство. Это загадочное царство было противником Византии, которая, по сути, была греко-армянским государством. Спор между ними шел о контроле над торговыми путями.

Хазария была уничтожена новообразованной Русью, как о том свидетельствуют и русские летописи, но борьба за контроль над торговыми путями продолжалось вплоть до падения византийского государства. Арабские, тюркские и монгольские набеги и завоевания необходимо рассматривать в том числе и в контексте торгово-экономического соперничества в срединной Евразии. Но и Византия, пронизанная духом собственного превосходства, проводила политику ассимиляции армян.

Армения и армяне в наиболее активной своей части все-таки сумели отстоять свою религиозную и культурную идентичность. В любом случае, армяне активно участвовали в торговле, и вместе с тем, они занимали самое высокое положение в иерархии византийского государства, о чем недвусмысленно свидетельствуют многочисленные имперские документы. Россия в некоем архетипическом смысле является духовной, культурной и политической правопреемницей Византии. Идея превосходства отражена как в религиозном, так и светском самосознании россиян. Эти идеи находят отзвук во многих армянских душах, которые готовы поддержать великую просвещенческую и духовную миссию России.

Тысячелетняя история Византии и тысячелетняя история России – это почти двухтысячелетняя история армянской мечты и реальности. Идея превосходства  созвучна исторической памяти армян, которые помнят о великих царствах своих предков, о войнах с Ассирией, Персией и Древним Римом. Эти археологические пласты армянского сознания и характера формируют нынешнее отношение армян к России, и, конечно же, влияют на политические приоритеты армянских молодых и неопытных политиков.

Латинская или европейская идея доминации была инкорпорирована в армянскую духовно-политическую жизнь в период 300-летнего существования Киликийского армянского царства (XI – XIV вв. н.э.). После опустошительных монгольских завоеваний и падения Великой Армении, армяне создали на берегу Средиземного моря небольшое государство Киликия. Это был период крестовых походов и становления европейских наций. Именно тогда армяне осознали свою политическую причастность христианскому европейскому миру. Многочисленные договора и «клятвы» между киликийцами и европейцами, прозелитизм, совместная борьба за освобождение «Гроба Господня», экуменические идеи христианской солидарности создали прочную основу армяно-европейской интеграции.

После падения Киликийского армянского царства многие его подданные перебрались в Центральную Европу, Италию, Францию и Испанию, создали очаги диаспоры и легенды, способные легитимировать будущие устремления армянских колонизаторов и эмигрантов. С конца XIV века армяне потеряли свою государственность во всех очагах армянской ойкумены. Армянская аристократия в большинстве своем была либо уничтожена, либо эмигрировала в Европу. А часть активного населения Армении оказалось вовлеченной в крупные торгово-производственные проекты и распространилась по всему миру.  

Этот краткий исторический экскурс более или менее точно выявляет характерные черты армянского мироощущения, которое сложилось под воздействием известных историко-политических событий. Экономически мы принадлежим торгово-конкурентному строю иудейского прагматизма, политически – византийско-российским державным устремлениям, культурно – латинским канонам вечных ценностей. Армения почти 600 лет была лишена государственности и наши предки были вынуждены в той или иной мере удерживать равновесие между этими силами, и при этом умудрились сохранить нечто такое, что позволило нам восстановить государственность (ведь попытки восстановить Армянское царство никогда не прекращались).

Наше политическое самоопределение и будущее во многом зависят от того, сумеем ли мы этот скрытый до времени остаток национального самосознания перевести на экономический, политический и культурные языки. Иными словами, нам следует понять, что мы не являемся кочевым торговым народом, или великодержавной имперской нацией, или народом, который воспитывался в «латинском» универсальном «котле».

Изучая армянские историографические источники, записи и дневники авторов пятого, одиннадцатого или семнадцатого веков, удивляешься тому, насколько одинаково протекали процессы социальной и политической деградации армянского общества. Из века в век повторяется один и тот же рефрен: судьи коррумпированы, воины развращены, правители и чиновники – грабители, народ невежественен и агрессивен, учителя и ученики безграмотны и т.д. При этом степень социальной и моральной деградации доходит до такого предела, что Армения в который раз теряет свою государственность. Армяне, по сути, добровольно передают административную и политическую власть иностранцам, сосредотачивая функции нравственного воспитания в семье и монастырских общинах.

Своеобразная молекулярная структура социального бытия сохраняла свою прочность и устойчивость, и оказалась способной просачиваться через политическое, административное, религиозное, культурно-этническое и политико-военное инобытие (персы, арабы, монголы, турки). Но что значит «просачиваться» сквозь историческое время, через плотное месиво ассимиляции (византийская и персидская стратегия), рассеяния (арабская стратегия), рабства (монгольская стратегия) и смерти (тюрско-татарская стратегия)? Это может означать только одно: армяне не перестают уповать на будущее, они все еще надеются на выздоровление собственного духовного стержня и, как следствие, восстановление всех, в том числе и политических, условий для жизни в полноценном здоровом сообществе.

Как представляется, скромной задачей философии в нашем обществе может быть светская по духу проповедническая и просветительская задача: выправление мысли, выздоровление духа, восстановление чувства собственного достоинства армянина, желающего осуществить благотворные трансформации себя и готового строить более зрелое и решительное в отстаивании своих прав гражданское общество в Армении.

 

 

К.А.: «Дух» той или иной цивилизации можно оценивать по-разному, но несомненен армянский «дар» коллективной эмпатии, «заражения» чужим духом, выходящего во многих случаях за рамки тривиальной приспособленческой мимикрии. Оценку сути и масштабов таких процессов сложно давать, как изнутри, так и извне. Кроме интеллектуальной интуиции очень важны впечатления, образы, сведения – одним словом, массив разного рода «данных».

Это заставило меня вспомнить популярные теперь соображения о том, что впервые в распоряжении тех или иных структур есть колоссальные базы данных, досконально описывающих жизни сотен миллионов людей. Их пользование мобильной связью, электронными платежными средствами и Интернетом легко фиксируемо и дает возможность получить такой подробный портрет личности, который никому никогда ранее не снился – от предпочтений марок кофе до поведения при анонимных знакомствах с женщинами или изменений в политических предпочтениях. Весь этот колоссальный объем разнообразной информации вкупе с программами их быстрой и специфической обработки, который доступен пока только спецслужбам, тоже подталкивает к тому, чтобы задуматься о способности мыслящей личности к общим суждениям о миллионах людей в пространстве и времени. Нередко обработка больших массивов информации дает весьма тривиальные результаты, а интеллектуальная интуиция какого-то затворника освещает положение вещей как вспышкаю

При фатальной нехватке информации философ может не только предложить объяснительные модели реальности, но и могущественно влиять на нее. Невольно приходишь к мысли, что философское постижение в чем-то сходно с поэтическим. Как поэтическое опирается на субъективную эстетическую интуицию, так философское опирается на субъективную интуицию истины, которая никак не может быть верифицирована. Просто мысль кажется слушающему или читающему убедительной, притягательной, верной или, наоборот - «волшебства» не происходит.

Если это действительно так, то сама биография философствующего человека приобретает особенно большое значение. И не случайно такие фигуры как Сократ, апостол Павел, Ницше или другие пограничные для философии личности оказываются особенно популярными. Возможно, люди проницательно чувствуют, что логически выстроенные здания гегелевской, кантовской или неопозитивистской философий с точки зрения познания мира вокруг нас не превосходят ницшевское «Так говорил Заратустра».  

 

А.М.: Я уже говорил в начале интервью, что считаю философию исключительно практикой, оперирующей мнением, а не знанием. Так что для восприятия философии следует выбрать стратегию: либо подвергать оправданному сомнению любое утверждение философа, не содержащее научно-верификативной или практической истины (но, например, к философским работам Галлилея или Ньютона мы можем приложить соответствующий математический аппарат и удостовериться в их истинности), либо оценивать высказывание философа с точки зрения его убедительности, красоты, непротиворечивости и иных духовно-ментальных соображений.

Кто-то заметил, что философы задаются вопросами, исходящими из человеческого несовершенства и невежества, но пытаются ответить с абсолютной, божественной, безупречной точки зрения. Несколько лет назад я издал небольшую книжку под заглавием «Практическая философия». Не буду пересказывать доводы и аргументы, на основании которых вполне недвусмысленно можно утверждать, что философия как таковая принципиально невозможна вне философского образа жизни, вне того, чтобы мысль была оторвана от конкретного переживания и опыта высказывающего данную мысль субъекта.

Сама по себе мысль не важна, но важна цена, которую заплатил философ за право ее высказать. Мы все не раз сталкивались с фарисейством, софистикой или политиканством, обрамленным в красноречие, и потому знаем, что в конечном счете люди оценивают высказывание не столько логически или риторически, сколько драматически, то есть «а кто говорит?». Аргумент  ad hominem всегда служил неким светочем в запутанных словесах. Поэтому я полностью согласен с Вашим тезисом о том, что у аудитории складывается большее доверие к мысли, если за высказыванием просматривается соответствующий опыт и образ жизни.

Что же касается Вашего оправданного недоверия к таким уже довольно архаичным и обремененным романтическими аллюзиями философским абстракциям как «дух», то с такого рода скепсисом могли бы сегодня солидаризироваться 90 процентов гуманитариев. И все же, я остаюсь сторонником (может и постмодернистским) смешения всех стилей и терминов, накопленных философией за тысячелетия, и использования их для продвижения тех или иных мнений и мыслей, касающихся современности. Философы накопили внушительный словарь концептов и терминов за период от древних греков и до наших дней: апория, гомеомерия, идея, нус, атом, когито, субстанция, трасценденция, воля к власти, симулякр и т.д. Было бы расточительно для философа пренебрегать этими в высшей степени продуктивными и жизнеспособными концептами для продвижения мысли в мир и мира в мысль.

 

К.А.: Хрестоматийный образ философа долго был связан с отстранением от "мирской суеты". Потом очень многое изменилось. Как ты сегодня оцениваешь необходимость и возможность для философа оставаться выключенным из повседневного потока социальной жизни, который норовит засосать человека с головой? И с другой стороны, что ты думаешь насчет медийности философа, необходимости быть публичным интеллектуалом, чтобы не быть философом для себя одного? То есть необходимости постоянно "засвечиваться" в информационных потоках, поскольку в противном случае даже самые ценные идеи рискуют в этих потоках потеряться.

 

А.М.: В самом деле, с некоторых пор, а именно с момента создания Академии Платоном, философ как бы начал перемещаться с публичной агоры в уютный, овеянный нежными и прохладными ветрами академический сад - пространство друзей и любителей мудрости или науки. Следует помнить также, что отступление интеллектуалов от политики произошло во многом вынужденно - пифагорейские группы были разгромлены, а остатки вели подпольную жизнь. Великие риторы, ученые и архитекторы времен Перикла нещадно преследовались различными влиятельными группировками Афинского полиса, сжигались и запрещались книги, которые противоречили господствующей идеологии полиса. Наконец, высылка Анаксагора, казнь Сократа и громкие провалы миссии Платона на о. Сицилия, где ему чудом удалось спастись.

Эти процессы и преследования вынудили философов выработать некий новый стиль взаимоотношений между частной и общественной формой бытия, между философом и правителем, личностью и обществом, индивидом и народом, гражданином и нацией. В зависимости от степени репрессивности властей и общественных институтов интеллектуалы либо еще более удалялись от публичной сферы, либо все же шли в «народ», предлагая те или иные формулы и рецепты разрешения социальных проблем.

Совершенно очевидно, что философ, а ныне интеллектуал всегда является альтернативой властей в социально-политической иерархии. Ведь сам склад мышления философа обладает всеми признаками «царственности». Другое дело, что философ есть также экспериментатор, чьим объектом эксперимента является он сам, а это означает, что в экспериментировании его может постигнуть «неудача» (нищета, безумие, ссылка, заключение в тюрьму и т.д.), которая на поверку окажется самым большим приобретением человечества.

То есть философская удача, равно как и неудача всегда является благотворным опытом для всех людей и человечества в целом. Что касается медийной или общественной включенности философа или интеллектуала, следует иметь в виду, что такая деятельность остается на совести или выбирается самим философом, - ведь никак невозможно помыслить ситуацию, когда философа можно будет к чему-либо принудить или обязать. Чтобы не делал философ, это должно исходить из его свободного волеизъявления.

В этом и заключается значение философской свободы - философ раз за разом высвобождает себя от любых форм принуждения, подчинения или даже, влияния. Сегодня у философов и людей, способных к неангажированному мышлению, есть гораздо больше каналов для сообщений, переписки, общения, творчества, но говорить о том, что эти возможности будут служить во благо самих интеллектуалов и общества - не приходится. Дело в том, что высказанная мысль, полезное для людей мнение или совет умудренного человека, правильная политическая или моральная оценка происходящего или ситуации – эти и многие другие репрезентации или проявления философского сознания и мышления являются лишь признаками и следами того, что действительно важно с философской точки зрения.

Философ призван произвести онтологическую трансформацию, касается ли это его личного бытия - экзистенции, или бытия социально-политического. Его публичная активность или пассивность – всего лишь внешние показатели более важного, невидимого процесса изменения на бытийном уровне всего универсума, в котором участвует и сам философ, и весь остальной мир. Философ должен сотворить не-Философа, которым он должен стать, прилагая к этому все свои творческие силы.    

 

К.А.: "Возможность узнать о философии и философах, так сказать, из первых рук была для меня и уверен, что для читателей - чрезвычайно интересной и поучительной. В наше время в публичной сфере профессионализм в определенной степени девальвирован. Востребованы телевизионные «фабрики» разного рода «звезд» или, наоборот, «звезды», делающие то, что они не умеют делать - кататься на коньках, прыгать с трамплина и проч. Публичные интеллектуалы выступают одновременно в роли политологов, философов, социологов, проповедников, ньюсмейкеров, развлекателей и т.д. Множество людей, именуют себя дизайнерами, композиторами и еще Бог знает кем только потому, что освоили соответствующее программное обеспечение. В таком мире очень ценно поговорить с профессионалом, который никогда не изменял однажды выбранному пути. В силу того, что философия пытается осмыслить все сущее, наш разговор получился обзорным. Но одна из важнейших задач философа - спровоцировать чужое мышление, дать ему импульс. И разнообразие затронутых тем повышает вероятность таких импульсов. Спасибо и до встречи.

 

oN THE TOPIC

Для нас это способ выживания, способ приспособления к жесткой реальности всего Кавказа. Что такое Кавказ – маленькие страны в окружении огромных империй. Соответственно есть глубокая традиция – кому-то кем-то казаться, от этого получать выгоды или по крайней мере не получать плохого.

Слабые стороны в сегодняшней армянской культуре - отсутствие серьезной мировоззренческой базы у гуманитарной науки - в частности, философской, культурологической и искусствоведческой. Она вся провинциально-описательная - нет ни идей, ни большой культуры понимания. В то время как творчество некоторых художников можно приравнять к высоким образцам мировой культуры.

Нас, квинтет социологов, авторов книги – Крэйга Калхуна, Иммануила Валлерстайна, Рэндалла Коллинза, Майкла Манна и меня, – объединяет уверенность в том, что судьба мира не предрешена. Есть определенные возможности, в сторону которых мир может качнуться. Надо понимать, что существует опасность фашизации. Компьютерная слежка – это реально, и надо сопротивляться уже сегодня.